Жанр: Драма
Он строит, она строит, я строю
...етно
было, защелкиваю дверь на замок. Включаю настольную лампу. Она высвечивает корешки
книг за стеклами шкафов. Теперь это уже не просто полоски, к которым привык. Многие
книги я знаю по имени: темно-зеленая - Тургенев, серая длинная - Жюль Верн, голубая
полоска - Куприн.
Я беру толстый том, сворачиваюсь клубочком на продавленном диване и читаю, пока
глаза не наполняются песком. Холодно. Ноги и руки закоченели. Пойти в сарай принести
дров? Темно и страшно. Пойти на кухню выпить чаю? Не хочется. Не из-за Ксении и не
из-за Елены Яковлевны. Просто не хочется заходить в кладовку. Если войти туда и
закрыть глаза, то ни сахар, ни варенье не найдешь, а откроешь глаза - сразу наткнешься на
испорченный приемник, на котором пылится папин отдельный кефир, отдельное масло,
отдельный сыр. Уж лучше столкнуться с бандитами у темного сарая, чем идти в кладовку.
Бр-р-р.
Ну же, вставай! Не хочешь идти в темноту и ждать, когда печка нагреется, возьми
тряпку и вытри пыль. Мама рассердится, что по дому ничего не сделано!
Нет. Руки не слушаются. Они не верят, что справятся. Они не помнят, как вместе с
мамой надраивали рожицы глиняным уродцам, выбивали ковер об снег, сдирали пыль с
башенок печки. Руки не помнят, но голова же знает, что там, на самом верху, куда даже
маме не залезть, и прячется Нечистая сила. Та Нечистая сила, которая заволакивает
пылью всю комнату. Ну же, придвинь к печке стол, на стол - стул, и в погоню за Нечистой
силой!
Нет, никак не встать. Валяюсь на диване заводной игрушкой со скрюченными руками и
ногами. Нету мамы, чтобы вставить в меня ключик и завести.
Щелкнул замок! Мама входит в комнату прямо в шубе. Зажигает верхний свет и
садится, не раздеваясь, у двери. Белый резкий свет безжалостно высвечивает пыль,
стелющуюся по ковру, по стульям, заваленным газетами и журналами, по столам. Мама
устала от холода и пыли. Ее раздражает огрызок яблока на валике дивана. Она думает, что
Нечистая сила не за башенками печки, а во мне.
Беру ржавый ключ от сарая, полосатый мешок и иду в жуткую темноту. У парадной
опять все перерыто. Не грохнуться бы с дровами в канаву. Интересно, что тут опять
проводят? Телефон у нас уже есть, а больше ничего такого в квартирах и не бывает.
А, черт, замок не открывается. Так и знала, что заест. Лягнуть бы его ногой, да высоко
слишком. В сарае что-то шебаршится. Похоже на ту птицу, что залетела к нам в дымоход.
Ксения сказала, что птица в дымоходе - к покойнику. Покойник - это когда кто-то чужой
умирает. Кого ты не знаешь, и живым никогда не видел. И потом, примет не бывает. Это
предрассудок.
... К покойнику птица, к покойнику...
Ах, ты, замочина-ржавучина, неужели тебе не стыдно - тебя человеческим теплом
отогревают, а ты леденишь руки!... К покойнику птица, к покойнику... Кончай замок
высасывать последнее тепло! Ага, открылся, ну спасибо, железяка, я думала ты совсем
меня заморозишь. Ну, где тут птица? Нету! Я же говорила предрассудок.
Отдираю на ощупь два смерзшихся полена, еще три, одно... Руки молодцы, хоть пальцы
не распрямляются, а работают. А вот тело еще теплое, и все равно норовит убежать
домой. Придется наказать его за трусость, положить еще три полена.
Хватит. Защелкиваю замок, волоку мешок к лестнице.
На лестнице стоит Алекся Косоглаз и скалит зубы.
- Гы, дура дрова волокет.
Втягиваю голову. Тащу неподдающийся мешок вверх. Алекся разбегается и, футбольно
закренделив ногу, бьет по мешку. Ругается матом. Так ему и надо. Теперь будет
Хромоногий Косоглаз.
- Щас как дам по гляделкам, будешь зыриться!
Рванула мешок так, что он сам доскакал до нашей двери. Звоню как ненормальная.
Открывает Ксения. Приволакиваю дрова на медный лист перед печкой. С грохотом все
вываливаю из мешка. Дрова грязные, обледенелые.
Мама как сидела на стуле у двери, так и сидит. Капельки растаявшего снега блестят на
волосках шубы. Она на меня не смотрит.
- Мама, ты в приметы веришь?
- Нет, не верю. У нас в Калинине умер дедушка.
- Твой папа?
- Нет, но он меня вместо отца растил.
- А бабушка?
- Бабушка хочет перебраться поближе к нам. Нам теперь придется искать для нее
комнату в Ленинграде.
Беру самое прямое полено и начинаю ножом строгать лучины. Ладони горят.
Открываю вьюшку. Прислушиваюсь, нет ли кого в дымоходе. Мама идет раздеваться.
На следующий день спрашиваю у Аси: верит ли она в приметы. Рассказываю про
птицу. Ася впервые смотрит на меня так, как будто я что-то знаю, чего она не знает.
- Почему бы нам для разнообразия не пойти к тебе? Хочу посмотреть на вашу печку.
- Боюсь, у нас дома Арт. Это такой толстый человек, с которым папа вместе пишет.
- Соавтор?
- Угу.
- И что они пишут? Роман?
- Нет, это называется репризы. Только им нельзя мешать, и нам некуда будет деться.
- Давай заглянем, вдруг они уже ушли?
Мы с Асей пробираемся мимо Ксении и прислушиваемся. Голосов в комнате не
слышно. Приоткрываю дверь. В открытую форточку уплывает струйка дыма, как будто
Джин старается догнать своего повелителя. Вокруг машинки разбросаны листы с
начатыми строчками. Из одного листа сделана плевательница. Папа лежит на диване,
отодвинув ноги на стул. У него теперь часто болит голова.
Пока Ася раздевается, успеваю сложить листы стопкой и перевернуть их неисписанной
стороной вверх. Плевательницу заворачиваю в чистый лист и выношу на кухню в ведро.
Ася выскальзывает на кухню вместе со мной.
Нужно поискать что-нибудь в кладовке, чем принято кормить гостей. Отпираю замок.
Неудобно, Ася может подумать, что мы боимся воров. Но у нас все запирают и комнаты и
кладовки.
Так. В столе - хлеб, за окном - масло и зеленый консервированный перец. Вчера же щи
в кастрюле были? Да... это уже не щи. Гуща на донышке. Ставлю кастрюлю на керосинку.
Ася насмешливым глазом показывает на сиреневое трико Елены Яковлевны, которое
сушится над плитой.
Ладно, штаны-парашюты - это еще ничего, хорошо, что сейчас день, и Ася не заметила,
что у нас на кухне выросло три лампочки, три счетчика, три выключателя...
Щей маловато. Что бы на второе придумать? Не варить же сморщенную картошку,
висящую в сетке. Больно уж она страшная. Правда, на папином приемнике валяется сыр и
колбаса в промасленной бумаге, но как-то неудобно взять. Хоть бы Ася не заглянула в
кладовку, а то получится, что я жадничаю. Намазываю толстым слоем масло на хлеб,
сверху кладу галошу перца.
- Надо же, вы еще на керосинках готовите, а у нас уже год как газ провели! Красотища:
спичку поднес - и огонь! У вас, наверно, тоже скоро газ проведут, я видела, во дворе
канаву копают.
Только бы Ксенин "мужик" сейчас с работы не пришел, а то Ася решит, что мы тут
беспросветная деревня.
Щи закипают. Совсем мало для двух тарелок. Если бы Ася была в комнате, можно
было бы воды добавить. А так...
- Ася, давай мы щи из одной тарелки будем есть?
- Конечно, лей в одну тарелку, чего лишнюю посуду пачкать.
Стараюсь есть со своей половины медленнее, чтобы Асе больше досталось. Для обеда
еды, конечно, маловато. Ася берет еще одну зеленую галошу, отрезает толстый кусок
хлеба. Выскакивает Ксения. Господи, никогда без нее спокойно не поешь.
- Чего, девчата, грибков хотите? У меня грибки хорошие, без червей, сама солила.
Ксения выносит миску сыроежек. Уплетаем грибы с хлебом и маслом. Ася показывает
глазами на размалеванные Ксенины губы. Меня разбирает смех, но смеяться нельзя,
Ксения догадается, что над ней.
В комнате папа спит, запрокинув голову, и, когда вдыхает, у него получается храп.
Опасливо кошусь на Асю - вдруг смеется? Нет, подошла к шкафу с киноаппаратурой,
потрогала маленький "codac", большой съемочный аппарат с телеобъективом, перебрала
коробки с чаплинскими короткометражными фильмами, которые папа привез из-за
границы.
- Ася, хочешь, расскажу вот этот фильм?
- Шепотом?
- Угу.
- Ну, давай.
Начинаю рассказывать про Чаплина на курорте. Приманиваю Асины глаза, как
бродячего кота кусочком колбасы. Наконец-то она перестает смотреть на меня как на
маленькую. Смеется. Не надо мной - над Чаплиным.
Проснулся папа. Он сердится, что я не купила ему лекарство от головной боли. Как
объяснить ему, что неудобно было бросить Асю? Хоть бы он поскорее одевался на работу,
а то придет мама, и сразу станет заметно, что они не разговаривают.
- Ну-с, юная подруга моей дочери, чем занимаются ваши родители?
Ой, папа, разве можно так прямо спрашивать у человека про семью? Мало ли что в
семье может твориться.
- Мать - артистка. Не думаю, что великая. Она сейчас в таком возрасте, когда молодых
героинь играть трудно, а для старух - она слишком молода.
Ой, Ася, разве так можно по- взрослому говорить про родителей? Теперь папа может
подумать, что и я про него кому-нибудь так говорю.
- Мда-а, что-то не заметно в ваших высказываниях дочерних чувств. Ну, а кто ваш отец?
Ой, про отца вообще никогда нельзя спрашивать. Ведь у многих же нет отца.
- Он режиссер. О его работе сказать ничего не могу, потому что вижу его не чаще раза
в месяц. И то в домашней обстановке.
Хорошо еще, что Ася не стала рассказывать про то, как обедает у отца, и про его жену.
- И в каком театре они работают?
- На Литейном.
- Мда-а, Литейный, конечно, не БДТ.
Не хорошо папа говорит, разве человек виноват, что должен работать не в самом
лучшем театре? Скорей бы мама пришла. Пусть уж лучше люди совсем молчат, чем
говорят друг другу правду.
Два звонка! Длинный и короткий! Мама! Бежим с Асей в прихожую открывать. Мама
красивая. В новой пушистой шапочке.
- Я прямо как чувствовала, Асенька, что ты к нам придешь: иду мимо кондитерского -
заглянуть не заглянуть? Устала, в очереди стоять не хочется. Нет, зашла. И такие там
свежие эклеры оказались - просто чудо!
Зачем она с Асей говорит таким голосом, будто вот у Аси семьи нет, а у нас есть, и
будто Ася теперь тоже немного мамина дочка.
- Ой, эклеры! Мои любимые!
И Ася тоже говорит не таким голосом, как со мной и с папой, а будто она и вправду
просто пятиклассница. Ну и ладно, пусть как хотят, так и говорят. А я пойду чистить
картошку. А то мама так расспрашивает, что мы на обед ели, что получается, будто я для
Аси пожадничала этой сморщенной картошки.
Не буду есть пирожные. Нарочно чай с одной булкой стану пить. Подумаешь, они там в
дочки-матери играют, а ты тут чисти одна картошку, как Золушка.
- Ты, Асенька, любишь, когда картошка поджарена с золотистой корочкой? Для того,
чтобы получилась корочка, нужно не всю картошку сразу класть на сковородку, а жарить
небольшими порциями.
Надо же, кто б мог подумать, что из такой дохлой картошки можно приготовить
настоящее блюдо для гостей? Получается, что я жадина-говядина. Ну и пусть, все равно к
пирожным не притронусь.
Ой! Не заметили. Обе не заметили, что я чай без всего пила. Ладно, тогда я нарочно
предложу одна посуду помыть.
Ой! Обрадовались и обе ушли в комнату. Теперь хоть зубами скреби эту сковородищу, к
которой картошка приросла. Даже спина устала внаклонку над тазом стоять. Может,
присесть на табуретку?
- Чо, Ксения, чайком-то хошь побаловаться? Мужик-то твой спит? Ну, пусть поспит, а
мы тут вкусненького покушаем.
Ну вот, только Ксении с Еленой Яковлевной на кухне и не хватало. Сейчас прицепятся.
- Да не ставь свой чайник-то, у меня еще утренняя заварка хорошая. Я чо хочу сказать:
мы с тобой всю жисть пашем, а ни разу не додумались посуду сидя мыть. А нонешняя
молодежь по двум чашкам грязь развезла - и пожалте - устала!
Сползаю незаметно с табуретки. Надо же, и у этих чувство юмора оказывается есть.
Одну меня бедную бог обделил. И что удивительно: только что ссорились, кричали друг
на друга, аж до "Русского дизеля" слышно было. И вот, пожалуйста - опять чай вместе
пьют. А торт у них какой огромный!
- Я в магазине хоть и вкалываю - вон, даже руки ломит - зато завсегда сыта буду. Я торт
могу хоть каждый день кушать. Ему срок реализации пройдет - товаровед раз штампик. И
хошь выкидывай, хошь домой неси - лишь бы заведующая человеком была.
Я даже спиной чувствую, какой вкусный торт у Елены Яковлевны. Наши эклеры тоже
были ничего. Зря я от них отказалась.
- Ле-ена-а! Иди-и торт ку-ушать!
- Како-ой?
- С розами!
- Не хочу-у! Я не люблю-ю с ро-озами! Я люблю шокола-адный!
- Вот поганка, такой дорогой торт, а она, видите ли, не любит. Зажралась нонешняя
молодежь, в блокаду бы их.
Выскальзываю в кладовку и в темноте откусываю кусочек эклера. Укладываю остаток в
коробку, чтобы незаметно было. Нет, заметно. Съедаю его весь. Потом еще один.
Закрываю кладовку на ключ. Убегаю в комнату.
- Асенька, а тебе не поздно будет одной в темноте возвращаться? Может, мы пойдем,
тебя проводим?
Нет. Я не хочу вместе с мамой провожать Асю. Я хочу с мамой гулять отдельно. А с
Асей отдельно. Пусть я завистливая, пусть жадная, но когда Ася вдвоем с мамой, им как
будто тесно со мной. Они как будто выталкивают меня.
Почему мама с папой никогда мне ничего не говорят?
Обо всем приходится догадываться.
- Поедешь в Елисеевский, купишь все по списку.
Раз меня посылают в Елисеевский, значит, у нас будут гости. Но гости у папы с мамой
общие - а как же тогда продукты в кладовке: мамины на полке, папины на приемнике?
Или гости - это из одной жизни, а сыр и колбаса на испорченном приемнике - из другой?
Действительно, когда мама собирается в гости, и надевает платье с меховой каемкой
или синий костюм с газовым шарфом, мне сразу хочется скакать вокруг нее по-собачьи.
Потому что такая мама не похожа на нашу обычную жизнь. Она либо из другого времени,
либо из другой страны.
Папа тоже гордится этими платьями. Он говорит, что заказывал их у портнихи с
безукоризненным вкусом, у которой шьют самые блестящие актрисы города. Только не
хорошо, что по его словам получается, что у него и у портнихи вкус есть, а у мамы нет. И
что вообще: вкус только у тех, кто за границей был.
Так несправедливо: ведь люди не виноваты, что живут только в своей стране. И потом
у нас тоже уже немного заграница - вон газ провели! Чиркнул спичкой - и никакого
"бескультурного" чада от керосинок!
Как долго 32 трамвая нет. Можно совсем окоченеть, пока ждешь.
А у меня вкус есть? Нет. Но если бы и был, куда мне в платьях, сшитых со вкусом,
ходить? Детям вкус не нужен: ни советский, ни заграничный. У них другая страна и
другая одежда.
Наконец- то! Тридцать второй! Кажется, не очень забит.
И маме вкус не нужен. Потому что она молодая и красивая. Когда она сшила бордовое
платье в ателье, папа иронически улыбнулся - мещанское, а Художник, когда пришел в
гости, сказал, что оно очень простое и милое. Художник лучше знает, ему вкус не просто
так, а для работы нужен.
Мне вообще Художник больше всех папиных знакомых нравится: он даже меня, когда я
вляпываюсь в какую-нибудь неловкость, старается загородить от всех шуткой. Наверно, он
понимает, что дети с их дурацкими руками, ногами, косицами вообще не подходят для
общества гостей.
Как в Елисеевском пахнет! Кофе и еще чем-то очень вкусным, чего ты никогда не
пробовал. Конечно, Елисеевский - это не гастроном на Лесном. Сюда до Революции
приходили дамы в длинных платьях и белых шубках. Как во дворец. Только смешно, если
такая дама начинала покупать четыреста граммов ветчины, пятьсот граммов осетрины,
триста граммов швейцарского сыра. А по килограмму брать - в чем она все это потащит?
Не в муфте же? Нет, конечно, у богатых, раньше все покупки делали кухарки. Только
зачем кухаркам витражи и люстры? Не все ли равно
очередищу отстаивать - с люстрой или без люстры?
Ноги устали. Интересно, почему бы в таком роскошном магазине не придумать
длинные извилистые скамеечки, на которых можно в очереди сидеть?
- Девочка, ты что заснула, выбивай!
"Выбивай, выбивай", а что выбивать, когда половины продуктов по списку нет. Папа
опять скажет, что я недобросовестная. И он будет прав - ведь нашу обычную еду гостям не
поставишь. Потому что гости - это как бы возвращение в прошлый век, когда вот такие
как у меня мама и папа жили... ну, не во дворце, конечно, а в целой отдельной квартире. У
них были горничная и повар. Мама была дамой и развлекала гостей беседой и туалетами.
Только зачем мы революцию делали, если хотим вернуться в прошлое?
- Ну, голуба, похвастай, что ты нам в Елисеевском раздобыла. Не густо. Ладно, ничего
не попишешь. Давай мы для начала комнату в порядок приведем.
- Мы уже вчера с мамой все вымыли.
- Чистота - добродетель неоспоримая, но нам нужно оформить комнату, чтобы она
выглядела интеллигентно. Та-ак, сервизы мы из-за стекла вынем, а сложим туда книги.
Чемоданы спрячем за тахту. Тахту задвинем за шкаф. Зеркало засунем на тахту - там его
будет не видно.
Понятно. Интеллигентная комната - это такая комната, из которой выброшена спальня,
столовая, детская, и оставлен только кабинет.
- Пап, можно я пойду помогать маме готовить?
- Успеешь. Подай-ка мне вон ту кипу журналов. И отнеси маме розовый сервиз.
- А-а, помощница пришла, я тут без тебя совсем закрутилась. Давай, доча, начинай
салат с крабами. Картошку старайся резать крохотными ровными кубиками, а яйца еще
мельче.
Понятно. Для гостей из комнаты нужно выбросить три комнаты. И маме из себя
придется тоже выбросить три человека: посудомойку, кухарку и официантку.
- Мам, вдруг мы не успеем?
- А ты поторапливайся. Вытирай тарелки, раскладывай на них осетрину, ветчину, сыр.
Жаль, ты икры не купила.
- Вы что это, красавицы, еще в халатах? Ну-ка одеваться, я сам все разложу по тарелкам
и украшу.
- Мам, что мне надеть?
- Серенький бархатный свитер, который папа привез.
- Он мне мал.
- Ничего, поддерни рукава повыше. Нужно будет походить с тобой по магазинам,
поискать что-нибудь поприличнее.
А что нужно из меня выбросить, чтобы я подошла для гостей? Та-ак! Не сутулься -
выпрямляюсь. Ходи легкой походкой - перестаю шаркать ногами. Не влезай в разговор
взрослых - молчу. Грязную посуду выноси, никого не испачкав - есть. Ничего не разбей -
буду осторожна. Что-то многовато получается.
- Мам, можно, я сразу лягу спать за шкаф - я устала?
- Ничего, немного посидишь с гостями. Тебе пора приучаться. Индейка! Беги скорее,
загляни в духовку!
- Пап, на сколько человек накрывать?
- На девять персон.
- Вы сначала фильмы смотреть будете?
- Прежде всего - пища духовная. Чревоугодие - великий грех, дщерь моя.
Ага, девять минус три - остается шесть: Художник с женой (почему-то не говорят -
учительница с мужем), Писатель - он пишет книги для детей - с женой, и режиссер с
женой-актрисой. Значит так: я выхожу, нет, не из кухни с подносом, а просто выхожу, в
длинном вечернем платье и со страусовым веером: "Добрый день, вы читали новый роман
в "Иностранной литературе?". Ах, какой прекрасный американский фильм я недавно
посмотрела. Нет, что вы, не "Тарзан", "Тарзан" - это для детей и мещан, это было
настоящее произведение искусства!"
- Звонок! Я пошел принимать гостей, а вы тут, девочки, быстро, но, не суетясь,
заканчивайте.
Нет, я не могу, как мама, быть и дамой и служанкой сразу. У меня все из рук падает,
отвечаю невпопад. Я же говорила: дети не подходят для гостей. Отпустили бы меня сразу
за шкаф спать.
Мама нашла бабушке комнату в Ленинграде.
- Мам, почему только одну, ведь бабушка меняла целую квартиру?
Сравнила: то Калинин, а то Ленинград. По Ленинградским нормам комната просто
прекрасная: Кировский проспект, кругом парк, в квартире всего двое соседей. Ты даже не
представляешь, столько закопченных трущоб я исходила, пока эту комнату нашла.
Да- а, комната у бабушки, может и хорошая, только она в ней не живет. Не успел папа
уехать на гастроли, как она перебралась к нам.
Теперь после школы не очень-то почитаешь. Если бабушка готовит обед, попробуй,
возьми книгу в руки - сразу услышишь:
- Опять в книгу уткнулась, когда в доме делов полон рот. Нет, моя милая, так ты
нипочем замуж не выйдешь - мужья не любят, чтоб в доме все кверх дном, а жена носом в
книжку торчала.
За- амуж, подумаешь. Не очень-то и нужно. Готовить эти бесконечные обеды? Кто их
только придумал: первое, второе, третье, первое, второе, третье... А потом посу-уда! Если
это до революции придумали, то там одни люди готовили, а другие ели. И было
несправедливо. Из-за этих обедов и революция произошла. Не буду я есть бабушкин суп.
- Ишь, чего выдумала, у меня поясница раскалывается у плиты стоямши, а она за
столом кривляется. Все силы отдаешь! Только ради ребенка и надрываешься, а она нос
воротит! Уйду от вас к чертовой матери и не приду больше!
Странно у бабушки выходит: будто я - это одно, а ребенок - совсем другое. Получается,
что дети (только не я) - господа, и на них приходится работать?. Но я ведь не хочу быть
госпожой, я не хочу чтобы на меня работали?
- Опять в книгу уткнулась, никакой культуры не понимает.
- Это не в книгу, мне же вечером на английский ехать, надо подготовиться.
- Вот и я говорю: незнамо на что деньги тратят, а живут хуже людей - срам посмотреть!
Бабка не приедь, шкаф для одежи им не купи - так они бы всю жисть, платья по углам
распихивали.
Нет, не понимает бабушка, что наша комната для ее уюта неподходящая. Ну, вот зачем
она папины чемоданы взгромоздила один на другой? Зачем покрыла их старой кружевной
скатертью? В такую комнату не только гостей или Арта пригласить нельзя, но даже Ася и
та смеяться будет.
- А диван - полюбуйся. Этому старью незнамо сколько лет. Я его еще до войны на
барахолке купила, когда твоя мать в Ленинград учиться приехала. У батьки ейного, деда
твово, уже семья новая - сам четверо, да еще дочка из Калинина - куда всех спать-то
положишь? Пришлось бабке твоей, то есть мне, раскошеливаться.
- Зря бабушка, ты новый диван покупаешь. Старый диван на нас столько лет работал, а
мы его раз и выкинем. Лучше бы холодильник, как у Елены Яковлевны, купить. Знаешь,
как он довольно урчит, когда ему в брюхо затолкают мяса, колбасы, яиц!
- Глупости. Что мне деньги с неба валятся? Я на четыреста пятьдесят рублей пенсии
живу, что мне в твой холодильник заталкивать? Небось будет чего поесть, я и без
холодильника знаю, куда положить.
- Зато не испортится.
- У меня не испортится. Это у вас тут на старости лет все с ума посходили: одна кобеля
с теленка откармливает, другая мужика деревенского в два раза моложе себя к каждому
кусту ревнует! Тьфу, смотреть противно!
- Бабушка, знаешь, мне какой сон про Ксению приснился? Будто сплю я на
раскладушке. Вдруг за стенкой у Ксении что-то - трах! - и стекло посыпалось. Думаю, чем
же это бьют? Табуреткой по окнам? Вдруг опять - трах, будто железную кровать подняли
и шмякнули об пол. Неужели Ксению муж убивает? Почему же не слышно крика? Встаю,
чтобы позвать маму, а в комнате никого нет. Крадусь к двери, прислушиваюсь... Может,
просто так грохотали, передвигали что-нибудь? Опять трах! Убил! Выскальзываю в
коридор. Ксенина дверь распахнута. Какое-то тряпье на полу валяется, а из под него
растекается кровь. Ксенин мужик рыскает под матрасом, ищет,где она спрятала деньги.
Мне бы нужно прошмыгнуть на кухню, будто просто так в туалет иду, а самой позвонить
02. Но никак не оторваться от двери - ноги к полу приросли. Вот-вот он голову из-под
матраса поднимет, меня увидит...Плачу, кричу со всех сил: "Позвоните в милицию!" А
звук совершенно не слышен. Так и проснулась от своего жуткого беззвучного крика.
- Нечего было и кричать. Пусть все тут друг друга переубивают, а ты запрись в комнате
и сиди. Не твоего ума дело чужим помогать.
- Обедаете? Приятного аппетита.
О! Елена Яковлевна выползла. Сейчас ругань начнется. Пора в комнату улепетывать и
за уроки садиться.
- Я вот тоже после обеда вздремнула и замерзла чего-то. Дай, думаю, чайку с тортиком
попью.
- Да уж без воды, как говорится, ни туды и ни сюды.
Надо же, я думала, что после того, что бабушка про наших соседей наговорила, они в
пух и прах перессорятся, а оказывается, чай собираются вместе пить.
- Чегой-то вашего зятя не видно? В командировке, штой ли?
- Уехавши.
- Раньше, бывало, все сидит с этим Курилкой, чегой-то сочиняеть. А тут смотрю - и
Курилки не видать.
- Да у этого Толстопузого никакого стыда нет! Столько лет ходил. Все стены
прокоптил. Ребенку дышать нечем, а ему хоть бы что! Пришлось прямо в глаза ему
сказать, что он тут не прописан. Он сразу понял, с кем имеет дело. Пальто свое в охапку и
живо вылетел. А чего мне бояться, я всегда правду говорю
Ой, лучше бы я сразу пошла за уроки села, чем такое узнать. Вот было бы какое-нибудь
лекарство от стыда, чтобы - раз - принял и забыл смешливого толстого человека, который
так долго у нас в комнате работал. Неужели можно человека, как старый диван, взять и
выкинуть?
- Я вам мою обнову не показывала?
- Ну, похвастайте, Елена Яковлевна, похвастайте.
- Вот, шубу по знакомству достала.
- Ну-ка, наденьте. Бога-атая шуба, что твой медведь. Сколько же, если не секрет?
- Дорогая - полторы тыщи отдала. Это импортная, капроновая что ли, видите, мех
какой длинный.
Ничего шуба, но у мамы лучше. И куда ей старой такая шуба? Да еще перед самым
летом? Ой, а сама-то я хороша: вместо того, чтобы заниматься и не испортить годовые
оценки, сижу тут, уши развесив, и торт лопаю!
Что, животище, хорошо тебе, когда в тебе вкусный обед да еще торт в придачу? Не надо
готовить, с посудой возиться, в столовую бежать. Ну, хорошо? Нет, не хорошо.
Получается, что ты Арта на обеды променял. Стыдно. А лекарства от стыда нет.
Кто бедный, а кто богатый?
Я знаю, что так нельзя не только говорить, но даже думать. И при этом все только об
этом и говорят. Но хитро. Как в игре: да и нет не говорить, черное и белое не выбирать, а
про красное и не вспоминать!
- Вы поедете на бал?
- Обязательно.
- А какого цвета у вас будет платье?
- Серо-буро-малинового.
- Мам, я еще никогда на "Москвиче" не ездила!
- Меня дорога беспокоит, снег только что стаял - все, наверно, развезло.
- Ничего, мы тогда через кладбище поедем. Покойников ведь как-то возят, не
складывают же их у магазина до лета?
- Бог знает, что ты говоришь. Одевайся ско
...Закладка в соц.сетях
