Жанр: Драма
Он строит, она строит, я строю
...о скамейками, и взрослые мужчины играют в домино. Для остальных место за
сараями. Там женщины вешают белье, малыши копают совком вместо песка - опилки. И
вкусно пахнет дровами.
Мальчишки не бегают с палками по крышам сараев, а сидят на чурбачках и
рассказывают ужасы. А когда темнеет, из щелей забора начинают высовываться
окровавленные пальцы. В раскачивающихся ветвях старого дерева кричат вороньими
голосами утопленники. Их трясут за ноги, а руки болтаются как крылья. И голова бьется
об землю как мертвая. По каменной мостовой выстукивают огромные башмаки
Страшилы: стук-стук, все ближе, ближе, сейчас он схватит самого маленького из нас,
разрежет на кусочки, а потом продаст на рынке как мясо. Вскочить, побежать домой? Но
Страшила только того и ждет, чтобы наброситься на труса. Лучше сидеть и делать вид,
что ни капельки не веришь. Тогда он пройдет мимо.
Нет, и за сараями, и на театральной площади, и в очереди за булкой (там тоже хорошо:
целый день стоишь и целый день играешь) - это все "в Калинине", а но не "у бабушки".
"У бабушки" - это только в ее квартире и в Городском саду.
У нас не бывает так, чтобы целая квартира принадлежала кому-то одному, а у бабушки
- целых две комнаты, кухня - и все ее. Даже белые дорожки можно постелить в коридоре -
никто не запачкает. Бабушка целый день ходит по этим дорожкам, поправляет
загнувшиеся уголки, и все время повторяет, что у нее порядок и уют. Из всего уюта мне
больше всего нравится картина с золотой рамой, которая висит в комнате со смешным
названием "зала", и фуксия, которая цветет в целое окно. На картине нарисованы фрукты,
такие вкусные, что на самом деле таких не бывает. А у фуксии наоборот - цветы как будто
искусственные. И названия такого у настоящихх цветов не бывает: фук-кук-сия, фук-нуксия,
фук-мук-сия! В общем, фрукты - неживые для пальцев, а фуксия - для глаз и ушей.
Все вещи у бабушки такие: хотят, чтобы на них смотрели и не трогали.
Долго смотреть скучно. Приходится уговаривать бабушку пойти со мной в Городской
сад. Она любит туда ходить. Сначала скажет: "Нельзя бросать дело, не доделавши", потом
скажет: "Не такой я человек, чтобы гулять, когда делов полон рот", потом откроет свой
большой шкаф с зеркалом и достанет платье с дворцовым названием - маркизетовое. Я
уже давно рассмотрела на нем все лиловые цветы, все оранжевые гроздья рябины, все
зеленые листья, но чтобы поторопить бабушку, говорю, что она в нем прямо королевна.
Она все равно долго-долго себя то с одного, то с другого боку в зеркало разглядывает. И
долго-долго говорит, как она умеет жить, а мы нет. Наконец, она распускает свои волосы,
чтобы заплести их короной вокруг головы. Это у нее, в самом деле, настоящее богатство.
Мне бы хотя бы кончики ее волос приставить к голове. Ну, чуточку-чуточку, только чтоб
косички лентой прихватить - и все.
- Видишь, что значит шкаф с зеркалом: все как у людей - и волосы, и платье А тебя
оболванили как чумичку и прислали.
Все. Про папу и про меня плохое сказала, значит, осталось только завязать мне на
макушке больно-пребольно бант - и мы выходим.
Городской сад - это не сад с фруктами, а красные дорожки, ровная трава, по которой
нельзя ходить, и кусты, про которые написано "не ломать". В саду сначала будет
"комната смехе", там не смешат, а просто зеркала изогнутые, и можешь сам смеяться.
Дальше тележка с газировкой и мороженым, потом - сцена, на ней играют музыку или
поют артисты. Долго ходить по дорожкам скучно, все время просить пять копеек на
газировку - неудобно. А уговаривать бабушку спуститься к Волге и посидеть на
перевернутых лодках - бесполезно. Она не любит некультурных мест.
Приходится сказать, что я вывихнула ногу и хромать до самого оркестра. В оркестре
интересно смотреть на большущие похоронные трубы, такие же, как на Ржевке, и на
барабан с двумя крышками на голове.
- Хватит носом в сцену торчать. Под музыку нужно гулять. А то люди подумают, что
ты из деревни. И вообще, дед Миша скоро с производства придет, его надо обедом
кормить.
Я знаю: калининский дед мне не родной. Он муж бабы Мани. Мой родной дедушка
ленинградец. Он военный.
В Городской сад дедушка Миша ходил с нами только по воскресеньям. Он надевал
перед зеркалом свой серый костюм, а бабушка ему, как маленькому, завязывала галстук.
Ей нравилось, что дедушка, как я, просит у нее "мелочишку на кружечку пивка", но она
притворялась, что ворчит на него, как на меня. Вообще-то она его все время хвалила, и
при этом получалось, что мой папа и ленинградский дед хуже дедушки Миши:
- У меня Мишуля ни во что не вмешивается: что достала, что сварила - все хорошо. Он
сам себе ни одной пары носков не приобрел. Даже не знает, где их и покупают-то. У себя
на стройке он инженер - командует, а дома - я командир.
Я стеснялась калининского дедушку, потому что он очень неприлично переделывал
слова: говорил не "сосиски", а "засиськи", и при этом подмигивал. И пиво мне его не
нравилось: целую очередь простоишь, а оно - горькое.
В Калинине лето очень долгое,
Дольше, чем дома. Я соскучилась по маме. Мне больше не хотелось ни во дворе играть,
ни в очереди за булками стоять, ни в Городской сад идти. Я сидела на стуле у двери залы
и ждала маму. Нельзя было даже на секунду отвести взгляд от ручки двери, иначе
пропущу, как она покачнется, два раза опустится, и мама войдет.
Бабушка не понимает, что я очень занята, что я боюсь пропустить маму, и зовет меня
играть с дедушкой в домино, пить чай.
- Чего губы-то надула - вылитый батька! На-ко, я тебе булочку маслицем намажу.
- Спасибо, не надо. Это не булка, а просто серый хлеб. И масло топленое
неправильное, так невкусно.
- Ишь, барыня какая! Масло ей не ндравится! Что это тебе Питер с сырами да
колбасами?! У нас люди и такого годами не видят! Я как к вам еду, обязательно бидончик
прихватываю. А ей, видите ли, невкусно!
Я ждала- ждала маму. И все-таки пропустила ее приезд. Однажды утром просыпаюсь, а
она уже на кухне, продукты достает из сумок. На ней новое платье, голубое с тоненькими
белыми веточками. И пахнет вкусно.
- Мам, намажь мне булку настоящим маслом
- Что, внученька, мы с дедом голодом тебя морили?
Мама смеется и поверх масла кладет большой кусок колбасы.
- Мам, а когда мы домой поедем?
- Что, внученька, мы с дедом на тебя не угодили?
Бабушка обиделась на мои слова и ушла с кухни.
- Мам, я же не хотела. Я нечаянно.
- Знаю. Жуй, как следует. Мы с тобой не в Ленинград, а в Москву поедем. У меня там
еще дела остались.
Вот здорово! И Москву интересно посмотреть, и с мамой в поезде покататься!
Москва оказалась не такой, как Ленинград.
И уж совсем не такой, как Калинин. Там все большущее: не дома - домищи, не люди -
людищи. И еще там есть метро - целое метрище Я и раньше знала про метро. Красную
букву "М" в книжках на картинках видела. Но не знала, что на убегающую лестницу
никак не наступить. Мама с чемоданом шагнула и поплыла от меня, и чемодан поплыл. Я
за него держусь, а он уплывает. Ноги тут, а руки с чемоданом там. Вот-вот разорвусь.
Вдруг кто-то поднимает меня сзади и ставит на убегающую лестницу
- Ну что ты как дикарка, отцепись сейчас же от чемодана.
Мама сердится. Но все равно приятно, что ноги у меня плывут вместе с лестницей.
- Мне вовсе не страшно, я просто помогаю тебе, чтоб не тяжело было.
- Отпусти чемодан. Сейчас лестница начнет выпрямляться.
Я прыгаю вперед и снова взлетаю на воздух. Меня опять кто-то поднял и поставил.
Неудобно, некогда оглянуться и сказать спасибо. Нужно догонять маму, чтобы не
потеряться.
В Москве все не только большое, но и очень богатое. Люди живут в гостинице, диваны
и кресла там бархатные, а на низеньком столике - перламутровая раковина. В конце
длинного коридора - круглая блестящая печка, Титан называется. Мама сказала, что Титан
- это великан такой, и брала из него горячую воду, чтобы сварить яйца и чай. Так наверно,
только капиталисты завтракают.
После завтрака мы убегали по делам. Мама убегала, а меня оставляла в каком-нибудь
саду ждать. Ждать приходилось долго-долго. Я скакала то на одной дорожке, то на
другой, чтобы не заметно было, что меня оставили одну. А то придут страшилы-цыгане и
уведут. Мама тоже за меня беспокоится, и каждый раз, когда видит меня, радуется.
- Мама, твои дела скоро кончатся?
- Боюсь, что нет. Проголодалась?
- Угу.
Мама дает мне пирожок и берет меня по своим делам.
Ни у кого нет таких дел, как у мамы. Они у нее в высотном здании. Громадном - до
неба. Внутри лифт и коридоры, как в гостинице, только еще длиннее и красивее. И везде
двери-двери-двери. И у каждой - очередь, как в поликлинике. Мама садится в очередь.
Долго-долго ждет, потом входит в комнату. А я остаюсь и стараюсь сидеть смирно. Мимо
ходят толстые мужчины в черных костюмах. Они знают, что это место не для детей,
Как бы они не навредили маминому делу из-за меня. Хочется спрятаться под стул.
Выходит мама. Так и есть - навредили.
- Мам, я тихо сидела.
- Угу.
- Мам, мы в гостиницу пойдем?
- Нет, в гости к Туреповым.
- Ой, Туреповы? Которые "творог с яйцом и медом"?
Мама улыбается, значит, не сердится на меня. Я знаю: Туреповы тоже артисты Папа,
когда был с ними на гастролях, готовил такое блюдо, чтобы кормить их малыша.
Интересно посмотреть, как живут люди, которые превратились в блюдо "турепчик"?
Вкусный "турепчик", я бы сейчас съела его.
Мы опять едем в метро, входим в какой-то совсем не московский дом, поднимаемся по
пыльной лестнице. На перегороженной простынями площадке стоят шкафы, раскладушки.
Выше - кухонный стол, на котором горит керосинка.
- Мам, разве люди в Москве живут на лестницах?
- Тише.
- Я и так шепотом.
Какая- то женщина в длинном халате моет в тазу волосы.
- Кончайте мерлехлюндию, дорогая, - говорит она из-под волос. - Вы должны бороться.
Завтра же запишитесь на прием к министру.
Женщина заворачивает волосы в полотенце. Берет в рот папиросу.
- Вас не имеют права, за здорово живешь, вышвыривать с кафедры.
От красных губ на папиросе остается полоска. Из-под тюрбана ползут ручейки дыма.
- Видите, мы же боремся. Сказали, не выедем - и не выезжаем. Не садись, детка, на
табуретку, она колченогая. Сейчас будем чай пить.
- С "турепчиком"?
Ой, не знаю, как это у меня вырвалось!
Женщина хохочет и звонко чмокает меня в щеку.
Я потом часто во сне бродила по лестницам, перегороженным простынями, и искала
женщину с папиросой, чтобы спросить у нее, что такое "мерлехлюндия", а когда находила
то самое место, там оказывалась только керосинка и папироса с красным ободком в
блюдце.
- Мам, а министр - страшный?
- Ну, почему же? Он меня очень внимательно принял.
- Теперь у тебя все дела кончились?
- Дела еще только начнутся, когда я приеду в институт.
Странная вещь дела: их делаешь-делаешь, а они вместо того, чтобы кончаться,
начинаются. Но все равно из маминых слов видно, что мы скоро поедем домой. Ура-а-а!
На поезде, в купе, как в домике! И мама целый день будет только со мной!
Домой мы приехали не в Ленинград, а в Токсово.
Папа в заляпанном известкой комбинезоне мешал раствор в корыте и ничуть не
удивился нашему появлению. Дом подрос - стал даже выше меня. Хотя и не везде:
спереди - выше, а сзади - ниже. Внутрь дома уже можно заходить, потому что есть дверь.
Но я хожу через стену.
- Пап, а этот фундамент для чего?
- Для веранды.
Странно, что никогда раньше я не видела, чтоб внутри дома росла настоящая живая
сосна. А ведь она красивая. Кожица тоненькая, ласковая.
- Пап, ведь сосенку пожалеют, не спилят? Она не помешает. Вон у Угловой фикус в
комнате рос с целое дерево. А тут нужно будет только в полу небольшую дырку оставить
для ствола.
Папа сказал, что раз уж мы приехали, нечего прохлаждаться: пусть мама проявит
изобретательность и соорудит что-нибудь на обед, а я буду учиться делать кирпичную
кладку. Потому что настоящий человек должен уметь абсолютно все.
Раствор, который я несу в ведре, оттягивает мне руку до колена. Правой руке
приходится тяжелее всего, потому что левая - бездельница. Ей отдашь ведро, а она, чуть
что, сразу подсунет его обратно правой. Сержусь на левую, нарочно заставляю ее нести
дольше, а забудусь - ведро опять у бедняжки правой.
- Притащил, мурашок, молодчага. Залезай ко мне на козлы.
Неловко поддевать раствор мастерком, он жидкий и стекает по бокам сметаной. Зато,
если погладить его, он становится гладким и блестящим, как пол в бабушкиной зале.
- Поищи-ка, муравьишка, мне две половинки и четвертинку кирпича, я их вроде видел
внизу.
Папа нарочно послал меня кирпичи искать. Знает, что все вещи всегда от меня
прячутся. Может, делать кирпичную кладку я и научусь, а вот находить половинки и
четвертинки в куче кирпича - ни за что!
- Пап, сколько нужно притащить кирпичей, чтобы из них целый дом получился?
- А, принесла четвертинку? Давай. И половинки давай.
- Пап, ведь правда можно не спиливать сосенку? Представляешь, она будет стоять по
середине пола и отражаться в натертом паркете. Кто войдет - сразу подумает, что у нас
Новый год.
- Угу. Тащи-ка, малышок, еще полведерка растворчику.
Есть хочется. И дождь накрапывает. Хоть бы хлынул как следует, мы бы перестали
работать и пошли в сарай обедать. Красиво как - на домашней сосенке каждая иголочка
стала серебряной, а на конце повисла капля! Дзинь - холодная слезинка упала мне на нос.
Сосна понимает, как тяжело тащить раствор, жалеет меня.
- Проголодался, голубок? Пойдем, посмотрим, чем нас наша хозяйка угостит.
Мама сидит на пороге сарая и помешивает что-то в закопченной кастрюле. Пламя в
окошечке керосинки скачет как кошка. Мама сердится. Не на меня. На суп, который не
хочет вариться, на керосинку, на очередь в магазине. Папа моет руки.
- Когда мы обедали на приеме у Шведской королевы, я с ужасом пытался угадать
назначение бесконечного количества вилок, ложек, фужеров на столе. Но к нам подошел
мажордом и сказал, что весь королевский этикет состоит в том, чтобы мы чувствовали
себя как дома.
Я кладу на клеенку три ложки с обкусанными концами, ставлю три глубоких тарелки.
Мама большой тряпкой снимает кастрюлю. Я добавляю три маленьких тарелки и три
вилки для этикета.
Папа ест быстро, глядя перед собой в тарелку. Мама помешивает суп, ждет, пока он
остынет. А мне уже почему-то не хочется есть. Интересно, у Шведской королевы едят
гороховый суп? Угу, такими малюсенькими золотыми ложечками.
- Не сиди так, мартышка, все равно из-за стола не выйдешь, пока все до чиста не доешь.
Хоть бы дождь скорее в осень превратился.
Осень, когда ее зовешь, не приходит.
А потом вдруг раз - приезжает бабушка их Калинина и оказывается, что уже осень, и
мне пора готовиться в школу.
Первое, что делает бабушка для школы, это она начинает ужасаться. Ужасается она не
маме с папой, а соседкам:
- Последние деньги в свою проклятую дачу вгрохали, а ребенок перед школой голый.
Разве я могу на это спокойно смотреть?! У меня душа изболелась, как они живут! Оба
такие деньги получают, а куда, спрашивается, их девают?! Все книги проклятые сжирают!
Муж называется, в комнате и так не повернуться, а он их тащит и тащит! Чтоб ребенок
пылью дышал!
Бабушка продала мой норвежский костюм и купила школьную форму. Я думала, что
теперь бабушка сможет смотреть на меня спокойно, но оказалось, что к форме нужен еще
портфель.
- Ученые называются: ребенок в первый класс идет, по всей стране это праздник, а они
не могут даже портфель купить - стой бабка с больными ногами в очередях. Нечего было
дите рожать, коли воспитывать не умеют.
Портфель бабушка купила не коричневый, как на всех картинках, а розовый и очень
толстый. Он был похож на поросенка и противно пах новой клеенкой. Я не стала
предлагать бабушке, покрасить его чернилами, а то опять начнет плакать и топать
ногами. Пусть лучше без больной души едет к себе в Калинин. Но она опять не уехала.
- Да я б тут и на минуту у них не осталась, да как подумаю, что ребенок в школу с
голой головой будет ходить, так у меня все сердце разрывается.
Чтобы у нее сердце не разрывалось, бабушка нашла в кладовке мамину старую шляпу.
Почистила ее щеткой и села кроить. Сначала горшочком, потом кольцом - для полей,
потом цветочками - для украшения. Утром я проснулась - шляпа уже готова. Шляпа как
шляпа, с завязочками под подбородком. Неизвестно только, что у остальных девочек в
школе будет на голове.
Хорошо, что, наконец, бабушка уехала в Калинин. Потому что, если бы она услышала,
как над моей шляпой хохотал папа, то совсем бы умерла.
Папе хорошо смеяться, он взрослый, его все вещи слушаются. А надо мной, как только
школа началась, они нарочно издеваются. И в голове у меня все перепутывается. Будто все
время ночь, и мне снится один и тот же сон. Я одеваюсь идти в школу. Опаздываю.
Натягиваю чулок. Где второй? На стуле - нет, под столом - нет, в шкафу, под диваном, на
сундуке? Как же по улице идти в одном чулке? Ага, вот он! Откуда дырка на колене?
Вчера был целый. Ее кто-то нарочно провертел. Чтобы я опоздала. Роюсь в железной
коробке из-под халвы, ищу иголку с вдетой ниткой. Нашла. С черной. Стягиваю дыру в
уродливый рубец. Натягиваю чулок. Быстрее! Где ботинок? В коридоре - нет, в шкафу -
нет, под стулом? Его нарочно кто-то спрятал. Ага, под стулом чьи-то валенки. Натягиваю.
Бегу. В боку колет. Знаю, что урок уже начался. Мне, наверно, никогда не добежать.
Скорее. Все там, а я одна здесь. Еще быстрее! Прибежала. Раздевалка пустая, будто во
всем мире никого нет. Только нянечка вяжет носок и смотрит на мои валенки. С них
натекла уже целая лужа. Прикрываю лужу и валенки портфелем. Как же я не догадалась,
что осенью валенки не носят?
- Девочка, чья же это на тебе одежка?
Смотрю на себя в мутное зеркало в раме. Ой! Кто это? Блажа в моем стареньком
халатике? Или это я забыла надеть форму? Прячусь от той неряхи в зеркале за вешалку.
Крадусь по коридору. Стеклянные двери классов закрашены коричневой краской. В одном
стекле разморожено круглое отверстие. Тянусь на цыпочках. Заглядываю в глазок. Все
сидят, пишут. Я бы что угодно отдала, чтобы очутиться там вместе со всеми, а не здесь
одной. Пусть бы меня как угодно наказали, только пустили внутрь.
Выходит учительница. Она долго непонятно говорит что-то про страну и про
родителей. Пытаюсь пригнуться и проскользнуть в класс. Она ловит меня за плечо и
опять говорит. Из ее слов получается, что я всегда буду здесь, а они всегда все вместе там.
Учительница закрывает дверь, и я остаюсь.
Этот сон никогда не кончается. Он тянется и днем, и ночью. А иногда всплывает в
сумерках, когда я возвращаюсь домой и никак не могу вспомнить: где я потеряла
портфель. Может, забыла в школе? Или вообще оставила утром дома? Нет, пожалуй, я его
видела днем на горке, когда на нем катались какие-то мальчишки. Или это было во сне?
Все мои вещи жили своей непослушной жизнью,
а отвечать за них приходилось каждый раз мне.
- Почему у тебя такая жеваная тетрадь? - спрашивает учительница.
Но я, честное слово, не видела, кто смял тетрадь. Мне и самой противно смотреть на
грязь и каракули.
- Кто написал за тебя это упражнение? - голос у учительницы такой, будто я натворила
что-то ужасное. Она велит мне встать и признаться перед классом. Оставляет после
уроков. Но кто же мог его написать? Бабушка в Калинине. Мама на работе. Папа вообще
по школьному не умеет. Потому что он печатает на машинке. Я сама написала. Взяла на
папином столе вечное перо, вот и получилось без волосных и нажима. Учительница не
верит. Она считает меня вруньей. Даже еще хуже - не признающейся вруньей.
- Кто украл ленточку у Таички Морозовой?
Не знаю. Разве у такой аккуратной Таички можно украсть? У нее косички волосок к
волоску. Два банта на кончиках, два - на макушке. У нее платье в складочку, фартук
шелковый. Ее мама целый день у двери ждет. И потом за ручку ведет домой. Как же тут
украдешь?
Учительница смотрит на мои лохматые короткие волосы, как на крысу, и не верит.
Ставит мне двойки и колы за домашнее задание. Говорит, что мне должно быть стыдно
перед Родиной, что я такая лентяйка.
Я не лентяйка. У меня правда ничего с уроками не получается. Вот я открываю свой
серо-буро-малиновый портфель. Разве в таком портфеле могут лежать Таичкины чистые
тетрадки? В ее тетрадки буковки сами вползают ровными строчками. А из моих
выползают кривыми червяками. Вздыхаю. Беру ручку. Макаю в непроливайку. Сухо. Надо
искать чернила. Ага, я их в кладовке видела. Лью тихонечко в непроливайку. А они оттуда
пузырем - фр-р - и на фартук. Теперь мне попадет, но это ничего, я потом фартук под
краном застираю. Нужно скорее писать упражнение. Фр-р - перо сломалось. Где-то у
меня было запасное. Это "уточка" - уточкой нельзя, без волосных получится. Ага, вот со
звездочкой! Никак не вытащить сломанное перо из вставочки. Все пальцы перемазала, а
никак... Ага, привяжу новое перо на старое ниткой, и будет хорошо.
Хорошо не получается. Пальца перемазаны, на упражнении кляксы. Поворачиваю
голову к папиному столу... И все. Вот теперь я погибла. Если бы у Таички дома был такой
стол, она бы тоже не была пятерочницей. Потому что весь стол, стул, полка завалены
журналами с картинками. Скажешь себе: "Ну, я только один единственный журнальчик
посмотрю". Посмотришь, а уже час. Нужно со всех ног мчаться в школу. Хоть бы я читать
не умела, тогда бы мне легче было хорошо учиться. Или если бы у меня мама дома сидела
и уроки со мной делала.
Хотя нет. Если папа с утра не уходил на репетицию, а писал на машинке свою книгу
про цирк, это тоже не помогало делать уроки. Правда, журнал с папой не почитаешь, но и
писать тоже невозможно. Папа из-за каждой строчки сердится:
- Слушай, в кого ты у нас такая бездарная? Мать твоя в школе была отличницей, я тоже
не без талантов, а ты из-за паршивых нескольких строк целую греческую трагедию
разыгрываешь!
Я наклоняюсь над тетрадью и стараюсь, чтобы слезы капали на чистые строчки.
Потом, когда по этому месту пойдут чернила, они расплывутся, и можно будет сказать,
что это бумага плохая. Кап - жук из буквы "о", кап - жук из буквы "и". Слезы кончаются.
Нечем больше накапать. Мочу слюнями палец и оставляю пятна - кап, кап... Вдруг папа
замечает, что я делаю. Кричит на меня, как тогда из-за Радичей, и резко бьет по затылку.
Протискиваюсь под тахту плакать. Под тахтой плакать тесно. И, кроме того, времени
нет - пора бежать в школу. Может, попробовать делать уроки поздно вечером, когда мама
придет с работы и сможет со мной посидеть? Она была отличница, ее буквы быстро
послушаются.
Поздно вечером мама садится ко мне под лампу и начинает крючочком поднимать
петли на капроне. Пальцы ее быстро движутся, и от этого глаза начинают слипаться.
- Неужели ты не видишь, что у тебя буквы, как канатоходцы, над строчками
подпрыгивают?
"Не видишь" - вот волшебное слово. Конечно, я не вижу строчек. Мама приближает ко
мне тетрадь, отстраняет ее, я делаю вид, что ничего не вижу.
Мама забеспокоилась и повела меня к врачу. Мы так долго сидели в очереди, что я и
вправду поверила, что не вижу, и что теперь меня освободят от уроков.
Но меня не освободили. Наоборот, сделали еще хуже - прописали очки! Ну, уж такое я
носить на лице не буду. У нас в классе есть одна девчонка в очках, так она хуже меня
двоечница, и ее все дразнят очкариком.
Так я бы и осталась на всю жизнь, как папа обозвался, "бездарной", если бы однажды
случайно не повернулась за партой и не увидела Катю. Конечно, я ее и раньше видела:
ушки, вечно завязанные ватой и бинтом, тощенькие беленькие косички, но таких ровных
строчек, как у нее в тетрадках, я никогда не видела. Как же такие крохотные пальчики
могут так красиво писать:
- Катя, отчего у тебя на ногтях белые точечки? От болезни?
- Нет, это такая примета - к счастью.
С такой приметой я бы тоже смогла хорошо писать. Может, поковырять немного ногти
карандашом? Или у Кати есть другой какой секрет? Вот бы выведать его.
- Катя, ты в какой стороне живешь?
- У садика Карла Маркса. Пойдем ко мне. Быстренько уроки сделаем - сегодня весь
вечер будет свободен, и завтра утром можно будет погулять.
Вот здорово: Катя как хозяйка распоряжается временем, от чего-то его освобождает,
куда-то передвигает. Будто время - это не огромная глыба, которая наваливается на тебя и
прижимает к письменному столу.
Мой пузатый портфель радостно запрыгал в противоположную от нашего дома
сторону.
- Видишь, сад.
Вижу. Красивый. Толстые ветки чернеют на синем снегу.
- Видишь, наш дом.
Странный дом. Почему-то Катя не замечает, что ее дом не похож на все остальные.
Тонкие колонны, каменные балконы, выступы какие-то. Катя привстает на цыпочки и
заглядывает в светящийся выступ. Я тоже тянусь на цыпочках. В таком доме время
запросто может быть не таким тяжелым, как у нас.
- Видишь, они уже сидят.
"Они" - это, оказывается, большой брат Кати и сестра. "Сидят" - значит за большим
квадратным столом, покрытым клеенкой, делают уроки. Мы с Катей пристраиваемся
сбоку. Тик - громко стучит будильник, так - строчка готова, тик-так - упражнение
закончено. Тик - цифры идут ровными колоннами, так - как колонны дома. Тик... и
арифметика готова.
Ой, кто держал время, пока я так хорошо писала? Может, у них часы неправильные?
- Кончили, малявки, свою писанину - выкатывайтесь.
Катин брат сердито поднял голову.
- Не бойся его, он шутит.
Катя аккуратно складывает тетради в папку, завязывает тесемки.
- Идем на кухню макароны варить. Скоро наши придут. Обедать будем.
Кухня у Кати такая же, как у нас на Лиговке. Только пахнет чем-то другим.
- Катя, ты умеешь варить обед?
- Макароны-то? Суп Женя варит, а макароны - чего не уметь?
- А мне не разрешают керосинку зажигать. Ты макароны с чем будешь готовить?
- Как это с чем? С водой.
- Нет, с чем? Ну, макароны - это же гарнир.
- Макароны - это второе.
- Тогда их нужно с маслом и потереть зеленый сыр. У нас сыр папа трет.
- Зеленый сыр - это что, порченный?
- Нет, это специальный су
...Закладка в соц.сетях
