Жанр: Драма
Рассказы
...тоже...
По дороге я не пошла, сразу свернула в лес. Или это называется - парк?
Вода зачавкала под ногами, и новые замшевые туфли из желтых сделались
черными. Из-под безликих прошлогодних листьев кое-где уже пробивалась
трава. Вот у пня - мохнатые желтые цветочки, похожие на маленькие
одуванчики. Мать-и-мачеха?
То, что произошло вчера, смотрело на меня отовсюду, не удаляясь и не
приближаясь, но всем здесь владея, у всего отбирая смысл и даже название.
Небо смотрело на меня...
Отчет я дописала к обеду и понесла сдавать в машинописное бюро; я шла с
папкой по коридору и все время здоровалась, дура я дура, сколько лет вот
так здороваюсь и только сегодня, вот сейчас, появилось у меня это чувство:
не то дома, не то братства; пускай одни из них не такие уж интеллектуалы,
а у других довольно дурной характер и иногда с ними бывает трудно
разговаривать - все равно это свои, и вот случится со мной завтра беда...
а сейчас?! так вот, случится беда, заболею я, допустим, и попаду в
больницу, кто будет носить мне передачи, разговаривать с врачами, не
поверит, что "состояние средней тяжести", кто будет собирать по рублю,
чтобы купить на рынке помидоры за дикую цену, и это, допустим, случится
завтра?.. - они. Не те, мои слишком умные и тонкие друзья (его друзья), с
которыми я пью водку и рассуждаю о судьбах, а они! Здравствуй, Игорь,
слушай, ты будешь смеяться, но я дописала отчет, твое обязательство
выполнено, да еще и досрочно...
...отовсюду, оно было высоко над голыми ветками, и между тонкими
стволами, и в лужах, и в пруду.
Только не нужно, нельзя ничего осмысливать, систематизировать,
раскладывать на элементы. Вообще, не надо думать.
Ноги стали мокрыми по щиколотку. Я нашла сухую дорожку, прямую и
безлюдную. Пройдя по этой дорожке метров сто, на садовой скамейке за
кустами я вдруг увидела их. Их было трое. Они сидели лицом к дорожке и так
молчали, что я прошла бы мимо, не заметив, если бы не поле. Они сидели и
молчали, а вокруг скамейки было силовое поле из ненависти, и я застыла в
этом поле, точно споткнувшись о его силовые линии.
Их было трое. Они сидели, отодвинувшись друг от друга, и напряженно
глядели прямо перед собой. Как застывший кинокадр, как старая фотография.
Наверное, от этого и лица их казались бледными, точно вылинявшими. Старуха
была в чернобурке и нелепой широкополой шляпе, похожей на ту, что носит
наша Антонина Дмитриевна. Пожалуй, и лицом она похожа на Антонину
Дмитриевну - такое же упрямство во взгляде и около рта. А молодая женщина
рядом похожа на них обеих - и на старуху, и на Антонину. Капризные губы на
бледном лице истерички, а глаза упрямые и злые.
На краю скамейки - парень. Красавчик с бабьим лицом. Губы кружочком,
глазки маленькие, а сколько злобы в них!
Я почувствовала, что у меня мерзнут плечи, и, перешагнув силовую линию,
заспешила по дорожке скорее прочь от этой скамейки.
Почему они сидят здесь, среди леса, среди неба с такими тупыми,
всененавидящими лицами? Что у них случилось? Может быть, тоже несчастье?
Нет, так не смотрят, когда несчастье.
Наверное, они делят дом. Получили в наследство дачу, не могут разделить
и теперь ненавидят друг друга. Мать ненавидит дочь и зятя за то, что -
молодые, сами ничего не нажили, а на чужое - пожалуйста, тут как тут!
Особенно зять. Да и она хороша, дочка. Знай под его дудку пляшет! Ей,
старухе, уже ничего не нажить, куда там наживать на такую пенсию! Слава
богу еще одеться есть во что!
А дочка ненавидит и мать и мужа сразу. Ему только деньги давай и давай,
на полторы ставки вкалываешь - все мало. Другому мужику наплевать на
мебель, на тряпки, а этому до всего дело. И транзистор японский ему! Надо,
видите ли. А мамаша тоже хороша, в могилу, что ли, деньги с собой возьмет?
Ей ведь дом этот зачем нужен? Сдавать. А денежки - на книжку. Сколько у
нее там этих денег? Книжку прячет. А тут всю жизнь копейки считай. Отцовы
алименты за восемнадцать лет - тоже небось там, а у меня сапог лишних
нету. Да еще этот, с транзистором.
"Сдохли бы обе! - думает зять с отвращением и колет маленькими своими
глазками березу, стоящую напротив. - Влип, идиот! Надо было на Шурке
жениться".
"...Режимы нагрева деталей приведены в табл. 8..." Почти ни одной
опечатки, хорошая машинистка, и как быстро сделала - целую главу за
полтора часа... все верно: любить нужно конкретного человека, а не продукт
собственного воображения, и вообще давайте-ка внимательно посмотрим на
наших "счастливых" подруг, что хорошего в их жизни? Кухня? Очереди после
работы? Сбившаяся набекрень безобразная шляпа? Обломанные ногти?
Тяжеленные сумки с продуктами в обеих руках? А еще постоянные больничные
по уходу за ребенком, и отсюда особенная "любовь" начальства за успехи в
работе. Человек - каждый человек! - должен себя уважать и знать, что его
уважают другие, а тут? все мысли, все силы отданы дому, а на работе пустое
и тягостное отбывание часов, зато раз в году замечательный отпуск на даче
в зверских условиях, где надо таскать на себе то воду из колодца, то
продукты из города опять же пудовыми сумками, а в награду - любящий муж,
который, конечно, приносит зарплату, называет тебя "моя половина", ездит
один в санаторий в Сочи, "надо же подлечиться, о чем ты говоришь?!" и
проводит там месяц на пляже за преферансом, зато остальные одиннадцать
месяцев украшает собою кресло около телевизора. Ах да, это муж, будничная
скука, быт, мы ведь говорим о Любви, и тут, конечно, другое дело: в гостях
он называется "мой приятель", а в разговорах с подругой - "этот товарищ",
"этот товарищ собирается на тебе жениться?" "а? что? не слышу!" снимем
шапки - перед нами настоящее большое счастье, особенно когда отпуск в
одиночку по туристской путевке и праздники в кругу интересных сослуживцев
или родных и соседей, "а домой мне не звони, и думать не смей, ты что?!"
И, наконец, вариант номер три, мой то есть вариант: она свободна, он
тоже, все замечательно, есть только одна маленькая неувязочка - с его
стороны нет "достаточной взаимности", вы ему не подходите, гражданка, он у
нас птица высокого полета, а таких, как вы, на дюжину двенадцать и все в
шляпах...
Что это я навыдумывала? Кругом опять только небо и деревья. Солнце
такое горячее, можно пальто расстегнуть. Мало ли почему люди молча сидят
на скамейке? Просто устали и отдыхают, и никакой там ненависти нет. Это я
запуталась в своих цифрах, мыслях (и колючей проволоке).
Дорожка кончилась... Дальше - узенькая болотистая тропка, не пройти.
Придется возвращаться.
Какая-то птица раскричалась в лесу. Плохо, что я не знаю, какие птицы
как кричат. Интересно, как зовут ту птицу? Сорокопуд? Говорят, есть такая
птица - сорокопуд, вернее - сорокопут, даже точно - сорокопут, но
сорокопуд - лучше. Сорок пудов... Пуд, конечно, соли, а не чего-нибудь,
надо съесть и не подавиться, чтобы узнать, раскусить и т.д. человека...
Пусть лучше сорокопуд.
И ведь есть еще малиновки, сойки, коростель, дрозд, зяблик, а я знаю
только соловья, ворон, воробьев и ласточку. Да и то ласточку, наверное, по
голосу не отличу. И ворон путаю с грачами.
В половине четвертого я положила готовый отчет на стол Борису
Ивановичу. - Я вас вызову, - сказал он, и я пошла примерять новую шляпу,
которую почти не разглядела, когда выбирала в обеденный перерыв, все
говорят - шляпа мне идет, особенно Антонина Дмитриевна, молодец она,
характер, в лицо себе плевать никому не позволит, а вообще - день сегодня
удачный, это потому, что я сделала дело, и хорошо сделала, без халтуры,
все-таки, наверно, я тоже чего-нибудь стою, кое-что могу, кое-что умею и
люди ко мне хорошо относятся, так за что же?.. И шляпа идет, надо больше
уважать себя и очевидно, совершенно очевидно: все это я выдумала, нет
ничего, наплевать мне на это в конце-то концов!.. Как хорошо, что я пошла
сегодня на работу...
Как хорошо, что я не пошла сегодня на работу! Не было бы у меня ни этих
берез, ни запаха земли. Уже через месяц не останется в лесу такого запаха.
Распустятся листья, вылезет трава. Наступит лето, а этого ничего уже не
будет.
Деревья стоят тесным кольцом вокруг маленькой круглой поляны. Листьев
еще нет, и я не знаю, что это за деревья. Опять не знаю. Не знаю деревьев,
не знаю птиц. Не знаю, что я наделала и что теперь будет. Знаю только
номер телефона - семь цифр.
Поляна залита солнцем. И на самой середине, около большого пня,
похожего на черный зуб, - они, те трое, вся семья. Семья играет на поляне
в чехарду.
- А ну, мамаша, поберегись - кричит парень, разбегается и перемахивает
через тещу, едва тронув руками ее плечи.
- Я должен вас поздравить, - сказал мне Борис Иванович, - вы написали
прекрасный отчет, все точно, технически грамотно, четко, без этих ваших
умствований и длиннот, я очень рад, хотя вчера, когда вы тут развели
демагогию в части ненужности... - Заскок, - улыбнулась я, - запуталась в
личных делах, а сегодня прошло, день такой прекрасный! - Личным надо
заниматься в личное от работы время, - сказал Борис Иванович назидательно.
- А день и в самом деле хороший, и солнце светит, - это он говорит. Борис
Иванович.
Здесь, в лесу, тоже солнце. И что-то с шуршанием пробивается из-под
земли через сухие листья. Сразу в нескольких местах. Какие-то стебли
тянутся вверх, изгибаются, покачиваются. Их семь. Семь цифр чужого
телефонного номера, первая цифра упала на колени, последняя присела и
изогнулась, остальные растут.
Пять часов, за окном появляются вороны, сперва всего несколько, лениво
взмахивая крыльями, показываются из-за крыш, потом следом за ними целая
толпа, так каждый день, можно подумать - вороны где-то работают, а в пять
часов у них кончается смена... Довольно глупо вот так сидеть и глядеть на
ворон...
"...Готовые изделия упаковываются в деревянную тару..." Забыла указать
это в отчете, а Борис Иванович не заметил, в деревянную тару они
упаковываются, вот какие дела, и каждый ящик должен быть снабжен биркой с
номером партии, смешно... зачем обыкновенный ящик надо называть -
"деревянная тара"?..
...Двери распахнулись, ударили колокола, и из церкви вышли заплаканные
родственники, неся на плечах деревянную тару... Почему такая глупость
приходит в голову?
Цифры уже не качаются. Застыли как почетный караул. Они выше меня,
почти до верхушек ивы и ясеня, на котором сорокопуд вьет гнездо. Гнездо -
огромное и неопрятное, как старая меховая шапка.
Сейчас я узнаю, почему здесь столько неба, кто такие эти люди на
поляне, зачем я живу, зачем - все.
Уже? Звонок звенит в коридоре, все надевают пальто, запихивают в сумки
свои пудреницы, расчески, рассовывают по карманам книги - читать в
автобусе, надо идти... или посидеть еще, посмотреть отчет?.. "номер партии
на деревянной таре..." Шариковая ручка сама по себе выводит какие-то
цифры, их семь, они - острые и сухие, как стебли прошлогодней травы, среди
которых притаилась лягушка, лягушка - среди обломков колючей проволоки...
пятерка... но я ведь тоже человек, я - инженер, меня ценят и уважают...
Эти цифры - они точно гвозди... гвоздями забивают деревянную тару с
готовым изделием. Лучше так: на плечах они несли деревянную тару с
незабвенным готовым изделием... дура я, дура... Толстая ворона давно уже
сидит на карнизе и подмигивает мне черным глазом, за окном - облако,
большое и светлое, с брюха свисают перья.
И вдруг вижу: черное безлистое дерево рядом со мной - осина. А рядом -
ясень, потом ива, еще осина и две ольхи. Громко хлопая крыльями, взмывает
высоко над поляной мудрая птица сорокопуд, летит над коренастым голым
деревом, для всех пока еще безымянным, но я-то теперь знаю: это клен,
месяца не пройдет, и это поймут все, но сейчас - только я одна... Я
поворачиваюсь и медленно иду в сторону станции. Над дорожкой - облако,
большое и светлое, с брюха свисают перья.
Над каналом, над куполами Спаса-на-крови - большое, светлое облако. Я
иду по набережной от метро к дому. Привычная дорога, так я хожу много лет
каждый вечер. Я медленно бреду по левой стороне, у воды, почти касаясь
решетки, а вода в канале темная и тихая, льдина со вчерашним прошлогодним
снегом уплыла навсегда, может быть она уже далеко в заливе.
Сейчас я пройду то место... "Ввиду отсутствия достаточной
взаимности..." Вот и прошла. Ничего. Пройду и завтра. И через много лет,
когда сделаюсь седой и сгорбленной, как вон та старуха, что роется сейчас
в большой хозяйственной сумке в десяти шагах от меня.
Старуха вытащила из сумки красивый блестящий фотоаппарат и нацеливается
объективом куда-то вверх. Высоко, рядом с куполами церкви, медленно летит
большая темная птица. Кто это? Голубь? Не похоже. В редких взмахах широких
крыльев - что-то негородское, очень спокойное, точно летит она не над
суетливой асфальтированной улицей, а над тонкими ветками лесных деревьев с
набухшими, готовыми вот-вот лопнуть почками.
Птица уже близко.
Старуха щелкает аппаратом. Еще. Еще.
Нина Катерли.
Коллекция доктора Эмиля
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Окно". Л., "Советский писатель", 1981.
OCR & spellcheck by HarryFan, 3 November 2000
-----------------------------------------------------------------------
1
Даже глаза открывать было тошно. Тусклый свет почему-то все время
трусливо моргающей лампочки падал на пыль в углу, как раз напротив дивана,
на котором он лежал вниз лицом; пыль эта сбилась комками, похожими на
мертвых мышей, а сбоку на окне жухлая занавеска съежилась, брезгливо
подобрав мятые края, точно противно ей было касаться грязного подоконника.
Лаптев застонал и уткнулся лицом в ковер. Запах от ковра был тоже
пыльным. Все это и пружина, выпирающая прямо в живот, раздражало, а больше
всего - нет, уже не раздражало, а злило ощущение собственной нелепости,
никчемности, неумения ничего организовать в своей жизни. Ничего! Ладно бы
еще просто не везет, так ведь эту его патологическую неудачливость
чувствовали другие и, конечно, шарахались, как от больного холерой.
Сегодняшний день - вовсе не исключение, и все-таки почему эта история с
докладом должна была произойти именно с ним? А с кем? Если не с ним, то с
кем? Не с Рыбаковым же!
Думать о докладе было невозможно: дергалось что-то внутри и даже
снаружи, в шее, и благоразумные мысли торопливо, гуськом перебегали на
другое. Лаптев лежал с закрытыми глазами на диване, а они, мысли, ползали,
как тараканы. Дотошно пересчитали они оторванные пуговицы на рубашках,
плохо отглаженных в прачечной, отметили беспорядок на полках, с
отвращением дотронулись до недавно засунутого в угол комка мокрых носков,
полюбовались на моль, которая исступленно жрала старый и уже не модный, но
единственный выходной костюм. Каждодневная одежда в лице только что
стащенного через голову и вывернутого наизнанку свитера висела на спинке
стула, перевив в узел рукава, будто ломала в отчаянии руки.
Дождь за окном шумел и плескал и хлюпал со вчерашнего вечера, от
которого Лаптева отделял длинный, отвратительный, как всегда неудачный
день.
Утром на совещании у начальника лаборатории при всех, а это особенно
"приятно", сказали, что ехать в Москву на конференцию Лаптеву не придется,
потому что доклад его, надо сказать со всей прямотой, оказался при
ближайшем рассмотрении малоинтересным, не содержащим сколько-нибудь
полезной информации и, по существу, представляет собой беспомощную
компиляцию из всем известных надоевших книг и статей. К тому же, не
обессудьте, плохо написан.
- Ученическая работа, - сказал начальник, - нельзя с таким... понимаете
ли... сочинением выйти на трибуну всесоюзной конференции. Нельзя.
Воспоминание о лицах сотрудников, на которых сперва расцвело
злорадство, а потом проступило удовлетворение: как же, все правильно, так
и должно быть, это же Лаптев! - заставило его еще крепче зажмуриться и
даже немного поскрипеть зубами. Но услужливые мысли, семеня тараканьими
лапками, уже спешили прочь, уводили Лаптева из института, на дождь, на
ветер, на автобусную остановку, где, раздраженно протоптавшись двадцать
минут, он принял решение идти пешком.
Ветер дул какой-то просто немыслимый, мокрый и плотный, как резина.
Шляпу приходилось все время придерживать рукой, мокрая пола старого плаща
шлепала по коленям. Проехавший вплотную к тротуару хлебный фургон взметнул
на Лаптева лужу, так что грязные потоки полились даже по лицу его. Он отер
лоб, для чего пришлось отпустить шляпу, и ветер тут же, изловчившись,
сорвал ее, подбросил, швырнул на тротуар и колесом покатил к глубокой
рыжей луже. Через секунду шляпа уже мирно плыла по грязной воде, а
растерянный Лаптев стоял, переминаясь, не знал, что делать, - ступить в
лужу значило промочить ноги по щиколотки.
Две совсем еще молоденькие и, как назло, весьма привлекательные девицы,
пробегая под одним зонтиком мимо Лаптева, посмотрели на него, потом друг
на друга, расхохотались и застучали каблуками мимо.
Лаптев свирепо шагнул одной ногой в лужу - вода, конечно, сразу потекла
в ботинок - и вытащил шляпу. Мокрая, вся в каком-то не то мазуте, не то
солидоле, она напоминала теперь старый болотный подберезовик-шлюпик с
обвисшими, поеденными улиткой краями. Испорчена была безнадежно, тут и
думать нечего, и Лаптев кинул шляпу обратно в лужу.
Дождь стекал с волос за шиворот, по носу катились холодные капли, вид,
если представить себя со стороны, - самый жалкий и достойный осмеяния, а
до дому еще минут семь по этому ветру и дождю. Можно, конечно, пойти
наискосок, через сад, там, кстати, и народу сейчас меньше, некому будет
веселиться по поводу его несчастий.
Людей в саду, действительно, не было. Там разбойничал вконец
распоясавшийся ветер - обламывая сучья, целые ветки срывал с деревьев и с
силой швырял об землю. Продрогший кленовый лист прибился к плечу Лаптева и
доверчиво затих там. Вдруг впереди, где-то наверху, Лаптев услышал
отчетливый треск. Толстое, осанистое дерево на глазах его распадалось
наискосок, крона, шелестя, медленно валилась на дорожку, а обломок ствола
ощеривался острым, криво обломанным зубом. Обойдя по мокрой траве
рухнувшее дерево, Лаптев бегом бросился к выходу из сада. За спиной
шелестело, выло, трещало. Дождь усилился.
"Так и наводнение того гляди", - мелькнуло в голове. С запозданием:
вода на набережной, куда он теперь вышел, ясно давала понять, что не "того
гляди", а уже, начинается, где-нибудь на Карповке или на Каменном острове
небось и не пройти, да и здесь надо поторапливаться.
Вода в канале текла вспять. Тащились против течения подгоняемые ветром
беспомощные стайки палых листьев, растерянные волны тщетно пытались бежать
туда, куда им от веку положено, но сил не хватало - бил наотмашь, толкал
их в грудь остервенелый бешеный ветер.
Какой ужасный, какой отвратительный день! Но он еще не кончился, далеко
еще до конца, все впереди: добежав наконец до своего дома и бегом
поднявшись на пятый этаж, потому что лифт на ремонте, обнаружит дрожащий
от холода Лаптев в кармане плаща вместо ключей дыру, будет полтора часа,
вылив из ботинок на каменный пол лестничной площадки воду и отжав края
штанин, ждать, когда вернется наконец из гостей (даже ей всегда есть куда
пойти!) Антонина Николаевна, старуха соседка, будет материть себя вслух за
то, что знал ведь, подонок, про эту дыру, знал, да поленился зашить,
думал, ничего, обойдется, дырка - маленькая, ключ - большой. Сиди теперь
тут, наживай воспаление легких, нет у тебя в городе таких друзей, к
которым ты мог бы явиться просто так, без звонка, мокрый, голодный, и
знать, что тебе будут рады.
Полтора часа кончились, соседка пришла, и вот - наконец-то! - этот
диван, и пружина в живот, и мышеобразные сгустки пыли, и ржавое пятно на
потолке прямо над головой, про которое он помнит и теперь, лежа лицом
вниз. Помнит и знает: не сегодня, так завтра отвалится здоровенный кусок
штукатурки и разнесет ему череп. Так тебе и надо, Лаптев, потому что и
тут, как с дырой в кармане. Надо было давно сделать ремонт, да руки не
дошли. "Надо было..."
И почему же, почему именно у него всегда "надо было"? А если брался, то
кончалось это как-нибудь по-идиотски: то решит отремонтировать любимые
удобные заграничные туфли, а приемщица в мастерской специально для него
приготовленным злорадным тоном сообщит: "Такую обувь в ремонт не берем, вы
что? Это, извините, только выкрасить и выбросить".
А то фирма "Невские зори"... Ладно, к чему эти перечисления? Неудачник.
Да! Неудачник! Патентованный, хрестоматийный, вульгарный. Куда ни кинь -
везде клин. Можно подумать, это первый сегодня такой день. Ха-ха-ха. Как
поживаешь, Ефим Лаптев? Средне. Что? Да, средне: сегодня хуже, чем вчера,
но лучше, чем завтра. Ну почему, объясните кто-нибудь, крысится на него
Антонина Николаевна? Когда-нибудь не так поздоровался? Не тем тоном к
телефону позвал? Не помнит он, хоть расстреляй. Он не помнит, она -
помнит, ходит, поджав губы, и нарочно громко поет в коридоре. А еще
литературу в школе преподавала, интеллигентный человек. Тьфу!
...И не согреться ведь, хоть и надел сухие носки.
Лампочка под потолком жалобно мигнула и погасла. И тут же в коридоре
зазвонил телефон. Он вопил долго и крикливо, Антонина Николаевна, само
собой разумеется, не шла, и, чертыхнувшись, Лаптев в одних носках вышел из
комнаты. Конечно, он ударился об дверь, естественно, толкнул столик в
прихожей, и со столика, ясное дело, упала пепельница. Пепельница
разбилась, а телефон между тем затих. Но стоило Лаптеву двинуться вдоль
стены в обратный путь, как телефон залаял снова.
- Это доктор? - крикнул тоненький женский голос. - Алло! Мне доктора!
- Вы. Не туда. Попали! - отчеканил Лаптев, но дама на том конце провода
не обескуражилась.
- Это два четырнадцать семьдесят пять восемнадцать? - допрашивала она.
- Это два семнадцать семьдесят пять девятнадцать! - рявкнул Лаптев,
бросая трубку.
Однако дойти до своей двери он не успел. Телефон опять так разорался,
как будто "междугородная" вызывала "скорую помощь".
- Доктор, миленький! - закричали в трубке, не успел Лаптев даже сказать
"да". - Доктор, дорогой мой человек, что делается! - Женщина не слушала
Лаптева, рта ему раскрыть не давала, задыхалась, за что-то благодарила,
все время приговаривая: - Вы волшебник, доктор, вы кудесник, вы просто маг
и колдун!
- Да не доктор я! Не доктор! - прорвался наконец Лаптев. - Это - два
семнадцать семь пять девятнадцать! Набирайте как следует. Вы меня сводите
с ума! - он тоже почти кричал, сам отмечая в своем голосе истерические
нотки.
Дама молча брякнула трубкой. Лаптев вернулся на диван, сел, сжал
пальцами виски и медленно начал думать, что это ужас, тридцать лет, а
сердце от пустяков трепыхается, как у старухи, что надо сейчас постелить и
лечь, нет! сперва выпить бы валерьянки, а еще лучше - водки... Но ни
валерьянки, ни тем более водки у него не было.
И тут телефон взорвался опять. Он не такой дурак, Лаптев, хватит! Он не
даст, он больше не позволит над собой издеваться, пускай разоряется, гад,
хоть до утра!
Скрипнула дверь ванной, послышались шаги Антонины Николаевны, ее голос,
сперва приветливый: "Да, слушаю" - и, после короткой паузы, -
холодно-надменный: "Одну минуту". Снова зашаркали шаги, теперь - к двери
Лаптева, короткий сухой стук и отрывистое: "Васе".
"Вдруг - Светлана?" - как всегда, каждый раз, когда его звали к
телефону эти два последних, два самых разнесчастных года, подумал Лаптев,
бросаясь к дверям.
Это был низкий и густой мужской голос, очень уверенный, медленный и
властный.
- Вас тут... давеча изводила одна моя темпераментная пациентка, -
сказал голос, - так что пардон. Впрочем, вина не ее и не моя, просто
каверзы автоматической связи. Но дело, конечно, не в этом. Вы меня
слышите?
- Слышу... доктор, - откликнулся ошеломленный Лаптев, - я только не
понимаю...
- Вам понимать абсолютно не требуется, - заверили Лаптева, - понимать
это, так сказать, my duty. Ну-с, так как делишки?
"Какого дьявола он пристал?" - подумал Лаптев. А в трубку сказал:
- Делишки? Хреново. Дела как сажа бела. - И захихикал, сам себе
удивляясь.
- Хуже, чем вчера, но лучше, чем завтра. Не правда ли?
Лаптев молчал.
- Пойдем дальше, - гудел голос невидимого доктора, - знаете, конечно,
кто вы? Неудачник. На лице у вас прыщи, которые странно выглядят в вашем
далеко не юношеском возрасте. Не перебивайте! Походка - отвратительная,
способная вызывать сострадание. Девушки на улице проходят мимо вас, как
мимо витрины магазина похоронных принадлежностей. Ну-с... Денег всегда
нет. Гардероб - мерзкий. На работе - полный завал. Короче, идеальное
несоответствие уровня возможностей уровню притязаний. Вы ведь гений? В
душе?
Лаптев молчал.
- Ну как же! Написали блестящий отчет или - как там? - доклад про
какой-то синтез чего-то, а вам говорят, что все это чушь, что бездарный
Рыбаков, который, кстати, и без того ведет себя с вами пренебрежительно и
нагло, что этот трепач достойнее вас может представлять институ
...Закладка в соц.сетях
