Жанр: Драма
Рассказы
... Чудовище. На
службу оно теперь не ходит, сидит целыми днями у себя в комнате и то
шипит, то вздыхает. И вот сегодня тетя Геля как раз сказала, что лучше бы
уж все оставалось по-старому, а то у нее душа болит смотреть на Чудовище и
сил больше нет подметать за ним чешую.
- Что касается этой мерзкой чешуи, - заявила Анна Львовна, - то тут я с
вами, Ангелина Николаевна, целиком и полностью согласна: это безобразие!
Надо заставить его дежурить лишнюю неделю, никто не обязан убирать за ним
грязь!
Тут разговор прекратился, потому что дверь чудовищевой комнаты громко
заскрипела, а через минуту и оно само появилось на кухне.
- Моете мне кости? - спросило Чудовище, и глаз его слегка порозовел. -
Ну-ну... А вот я сейчас вас всех простужу! Такого холоду наделаю!
И Чудовище принялось дуть, отчего щеки его сразу посинели, а голова
мелко затряслась.
- Ф-ф-у-у! - дуло Чудовище, и вдруг я заметила, что тетя Геля дрожит и
припрыгивает на одном месте, постукивая ногой об ногу и потирая нос, будто
он у нее отморожен.
- Хо-о-лодно! Хо-о-лодно! - жалобно тянула тетя Геля и зачем-то
подмигивала мне. - Ты что стоишь? - вдруг закричала она. - Двигайся!
Двигайся! Не то - верная пневмония! Руки на пояс! Приседай!
Мне было не то что не холодно, а даже довольно жарко, тем более что
дело происходило на кухне, где были зажжены все конфорки. Но тетя Геля так
подмигивала и кричала, что я уперла руки в бока и начала приседать.
- Ага! Ага! - обрадовалось Чудовище. - То-т-то же! Попляшете теперь у
меня!
Не успела я опомниться, как тетя Геля схватила меня за руку и стала
вскидывать ноги в каком-то дикарском танце. Я топталась рядом.
- Сумасшедший дом какой-то! - гневно заявила Анна Львовна и вышла из
кухни.
Чудовище испуганно посмотрело ей вслед, потом перевело взгляд на
пляшущую тетю Гелю и тихим голосом спросило:
- Почему она не пляшет? Почему она ушла?
- Она око-че-не-ла! - задыхаясь, выкрикнула тетя Геля, продолжая танец.
- Понимаете меня?
Но Чудовище уже забыло, о чем спрашивало. Везя хвост и оставляя на полу
след чешуи, оно подошло к своему холодильнику и открыло дверцу.
- Где же кость? - растерянно сказало Чудовище. - Ведь я помню... Вчера
была здесь, я купило ее в гастрономе...
- Ваша кость? Так вот же она, вы утром сварили из нее бульон, помните?
- притоптывая, тетя Геля протягивала Чудовищу свою белую кастрюлю с супом.
- Разве? Хм... - Чудовище недоуменно уставилось в кастрюлю: - У меня не
было такой миски.
- Ваша, ваша мисочка, я ее немножко почистила - вот и все.
- А-а-а! - загремело Чудовище. - Так вы посмели трогать мою миску?! Я
запрещаю! За это... За это вы обе... Окаменеть сейчас на тридцать пять
минут!
Тетя Геля тут же застыла, как в детской игре в "замри", а у меня как
назло зачесался нос, и я подняла было руку, но тетя Геля вдруг незаметно,
но очень больно ущипнула меня за бок, и я замерла тоже.
Чудовище окинуло нас победным взглядом, потом выхватило из тети Гелиной
кастрюли вареную курицу и сжевало ее целиком.
- Прре-кррасная кость! - проурчало Чудовищу облизнулось и сжалилось над
нами.
- Можете идти, - разрешило оно и важно удалилось из кухни, прихлебывая
суп через край кастрюли.
- Зачем вы отдали ему весь свой обед? - спросила я, когда дверь за
Чудовищем закрылась. - И где его кость, в самом деле?
- Да не было у него никаких костей, - махнула рукой тетя Геля, - оно и
в магазин-то уже неделю не ходило.
- Так чего же оно ищет?
- А кто его знает! Может, забыло. А может, просто так, хочет показать,
что все в порядке. А у самого - денег ни копейки, голодное сидит.
- А пенсия?
- Какая там у него пенсия? Оно же - экспонат, его... списали. - Тетя
Геля понизила голос. - Его как бы нету. Я вот за комнату теперь боюсь, не
выселили бы его. Ты только смотри Анне Львовне ничего не говори.
- Не скажу, - сказала я тоже шепотом.
Кости и фарш мы с тетей Гелей покупали теперь по очереди в домовой
кухне и клали Чудовищу в холодильник. Как-то тетя Геля положила туда еще
два яблока и пакет с кефиром.
- Что это - все мясо да мясо! Так и желудок можно испортить, - сказала
она. - Я хотела ему кефир в бутылке взять, так оно ведь целиком все
глотает, лучше уж пакет.
- Яблоки точно выкинет, - сказала я.
- Посмотрим. Может, не сообразит, оно последнее время видеть плохо
стало, - тут тетя Геля оглянулась на дверь, в кухню входила Анна Львовна.
- Смотрю я на вас обеих, - заявила Анна Львовна, - и, право же,
становится смешно. Вся эта ваша тайная благотворительность - думаете, не
вижу? Все это притворство, одним словом - спектакль! И, главной, ради
кого! Был бы человек, а то... нечисть какая-то.
- Неужели вам не жалко, оно же старое, - сказала я.
- Жалость, милая моя, не то чувство, которым можно хвастать, жалость
унижает. А уж в данном случае, - она поставила кофейник на плиту, - в
данном случае говорить вообще не о чем. Еще пока оно приносило какую-то
пользу в своей... кунсткамере, можно было терпеть, а сейчас... Животное
должно жить в лесу.
Чудовище вошло в кухню так тихо, что мы даже не заметили. Оно стояло в
дверях, и глаз его багровел, как когда-то в далекой молодости...
- Так... значит - животное... - медленно произнесло Чудовище и
опустилось на табуретку. - Сейчас я вам покажу.
Оно тяжело и прерывисто дышало, редкая седая шерсть на его голове и шее
поднялась дыбом.
- Сейчас... у вас подкосятся... ноги... да! Ноги! И вы все...
упадете... на пол, а потом... Раз! Два! Три! На пол!
Мы с тетей Гелей грохнулись одновременно. Анна Львовна продолжала
стоять, прислонившись к краю плиты, и усмехалась, глядя Чудовищу прямо в
глаз.
- А ты? - спросило Чудовище. - Тебя не касается? Почему не падаешь?
- А с какой это стати я должна падать, скажите на милость? - ощерилась
Анна Львовна.
- Так я же тебя заколдовало.
- Ой, уморил, - Анна Львовна подошла к Чудовищу вплотную. - Колдун
нашелся! Да ты только и можешь, что мусорить чешуей да подъедать чужие
подачки! Тебя скоро в утиль сдадут, рухлядь такую! Ты никто! Ты - списан!
- Спи-сан? - шепотом повторило Чудовище. - Это кто списан? Я списано?
Неправда! Неправда! Я все могу! Посмотри на них, они упали, упали!
- Ха-ха-ха! - заливалась Анна Львовна. - Да они притворяются. Из
жалости - понятно? А ты - списан! Я сама была в музее и видела акт.
- Нет! - Чудовище вскочило с табуретки и заметалось от двери к плите,
колотя по полу совсем уже облезлым хвостом. - Я тебе сейчас покажу. Я
превращу тебя в крысу! В крысу!
- Ха-ха-ха! - только и ответила Анна Львовна и вдруг изо всех сил
каблуком наступила Чудовищу на хвост.
Чудовище закричало. Крупные слезы одна за другой покатились из глаза,
ставшего сразу бледно-голубым и тусклым. Мы с тетей Гелей вскочили с полу.
- Как вам не стыдно! Пустите его! Пожилой человек, а такая жестокость!
- В крысу! В крысу! - шипело Чудовище, не помня себя, и тыкало Анну
Львовну в плечо темным скрюченным пальцем. - Раз! Два! Три!..
- Ха-ха-ха! - веселилась Анна Львовна.
И тут закричали мы с тетей Гелей:
- Крыса! Крыса! - кричали мы. - Подлая крыса! Гадина! Раз! Два! Три!
И вдруг не стало Анны Львовны.
Только что она хохотала нам в лицо, двигала плечами в белой блузке, и -
нету. Совсем нету, будто и не было никогда.
В кухне стало тихо. Что-то живое ударилось об мою ногу и сразу
отскочило к стене. Я завизжала и полезла на табуретку.
Большая серая крыса пересекла кухню и юркнула под стол Анны Львовны.
Чудовище тихо всхлипывало, отвернувшись к стене.
- Вот видите, - сказала тетя Геля, - все у вас получилось. Не надо
плакать. Пойдемте есть суп.
- Это у вас получилось, а я... я ведь и правда списано. Есть акт.
- Да какое нам дело до акта, - тетя Геля осторожно гладила Чудовище по
шерсти, - не бойтесь вы никого. А если вас кто-нибудь тронет, я напущу на
него... муравьев.
- И я напущу! - сказала я. - Ладно?
Чудовище не ответило. Привалившись к стене, оно дремало, закрыв глаз и
обмотав ноги тонким голым хвостом.
Нина Катерли.
Кусок неба
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Окно". Л., "Советский писатель", 1981.
OCR & spellcheck by HarryFan, 3 November 2000
-----------------------------------------------------------------------
Серый, неопрятный и совсем непривлекательный кусок неба оторвался
откуда-то и пролез ко мне в открытую форточку. Он выбрал себе место в углу
за письменным столом, как раз там, откуда я вот уже целую неделю
собиралась вымести паутину, и поселился, подобрав под себя рваные края.
Вот сейчас вы скажете: "Так и есть, начинается теперь символизм,
интересно знать, что она имеет в виду под этим куском неба, небось, душу
там или какие-нибудь еще переживания". А вовсе нет, напрасно вы это. Речь
идет об обыкновенном натуральном куске нашего осеннего ленинградского
неба, довольно грязном, между прочим, закопченном и неприветливом куске,
который подозрительно и злобно поглядывает на меня, устроившись между
тумбочками письменного стола.
Ночью он меня пытался охмурить: синел, чернел, зажигал какие-то огни, а
ближе к утру начал багроветь и накаляться. Выглядело это весьма угрожающе.
А сейчас опять - серый в белесых разводах.
Раньше, еще вчера утром, можно было в любой момент задернуть занавески
и никакого дела не иметь ни с каким небом - будь в нем хоть солнце, хоть
тучи, хоть звезды, хоть - вообще ничего. Задернуть занавески, зажечь свет
и остаться одной. А что теперь? Как ни повернись, все наткнешься на его
взгляд, о чем ни подумаешь - он тут как тут, ухмыляется из-под стола.
- Что это ты, - подмигивает, - о себе вообразила? Посмотрись в зеркало.
А?.. Ну - какова?
- Какова, какова... Не твое дело, - отвечаю, а он немедленно начинает
хохотать, даже стол весь трясется, даже пепельница на пол съехала и из нее
высыпались окурки.
Уже сутки он тут. Я, конечно, пробовала от него избавиться: собрала,
завернула в простыню, вышла во двор и там вытряхнула.
Вернулся.
Перед этим залепил окно, прямо заклеил, в комнате стало темно, но это
еще ладно, можно свет зажечь, а вот что дышать сделалось нечем - это уже
другое дело: точно весь воздух из комнаты он всосал, как губка, остались
четыре стены, а посредине - безвоздушное пространство, ни глотка не
вдохнуть, черные круги перед глазами.
Пришлось приоткрыть форточку, и он сразу влез в нее, проворно так
протиснулся, скользнул в свой угол и лежит.
Странно, что я почему-то до сих еще его как следует не разглядела, так
- посмотрю вскользь и отворачиваюсь, не хочется разглядывать. И вот
решилась - подошла, села рядом на пол. Глаза серые, печальные,
вопросительные, брови с сединой, а под глазами - мешки и морщины. Рот...
Да не хочу я его рассматривать! Почему я обязана его рассматривать? Я и
знать про него не желаю - вот закрою газетой, пускай валяется сколько
угодно под столом.
Только все это без толку - под газетой он воет. Низким гнусавым
голосом, на одной ноте, негромко, но непрерывно голосит. Снимешь газету -
замолкает. Уставится своими несчастными глазами и помалкивает.
Повторяю еще раз, последний - я ничего не хочу этим сказать, ни на что
не намекаю, никакого тайного смысла здесь нет. Есть серый кусок неба.
Только что, буквально, пока я писала последнюю строчку, он выполз из-под
стола, взгромоздился мне на колени и смотрит, что я пишу.
Вы спросите - хорошо это или плохо? Опять скажете: что же он должен
символизировать, этот огрызок неба в комнате?
Да ничего не должен, господи боже мой! И не хорошо, и не плохо. Лежит у
меня на коленях, а в настоящий момент, например, из него идет снег.
Нина Катерли.
Прохор
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Окно". Л., "Советский писатель", 1981.
OCR & spellcheck by HarryFan, 3 November 2000
-----------------------------------------------------------------------
Прохор постучал мне в окно. Я влезла на подоконник и высунулась в
форточку.
- Ты что - свободен сегодня?
- До обеда. Пошли гулять, а?
- У тебя на спине целый сугроб.
- С утра шел снег. Выходи, я тебя жду.
Я оделась и вышла во двор, захватив с собой веник. Счистила снег у него
со спины и с боков, обломала с ушей сосульки.
- Как тебя отпускают в такую погоду? - сказала я. - Смотри, догуляешься
до воспаления легких.
- А разве у слонов бывают легкие? - удивился Прохор. - Я думал: только
у людей... или, в крайнем случае, у собак.
Мы вышли из ворот и медленно двинулись по тротуару. Прохожие, глядя
прямо перед собой, обтекали нас слева и справа, и никто не остановился,
никто не оглянулся нам вслед.
Было двенадцать часов. Дети еще не вернулись из школы. Пенсионеры,
домохозяйки, сбежавшие с лекций студенты да обалделые командировочные
встречались нам на тротуаре.
- Бабушка! Да бабушка же! Смотри - слон! Живой!
- Что ты дергаешь? Всю руку оторвал! Какой там еще слон? Ах, слон. Ну и
что? Подумаешь, не видал, что ли, слонов никогда. Пошли быстрее, очередь
пройдет!
- А мы - куда? - спросила я Прохора.
- Я бы поел, - застенчиво признался он.
Я зашла в овощной магазин и выбрала два самых больших и зеленых кочана
капусты. Прохор сжевал их в полминуты и с интересом поглядывал на витрину
булочной.
- На свадьбу берете? - спросила меня оживленная кассирша, когда я
расплачивалась за восемь батонов.
- Это - слону, - объяснила я.
- А-а... - протянула кассирша разочарованно, и тотчас же из очереди
раздался голос:
- Вот! Мясо собакам берут, а теперь еще и слонов развели!
Квадратная баба в фетровой шляпе, колом стоящей на голове, надвигалась
на меня.
- Бесятся с жиру. Не знают, куда деньги девать!
Следом за мной она вылезла из булочной, злобно пихнула плечом
перегородившего тротуар Прохора и, прошипев: "Госс-с!" - заковыляла прочь.
Прохор как ребенок. Через пять минут он запросил пить. Летом мы
спустились бы с ним к реке или я нашла бы кран для шланга, которым
поливают улицу. А сейчас?
Мы встали в длинную очередь к пивному ларьку. Очередь галдела,
обсуждала события на Ближнем Востоке, крыла вратаря хоккейной команды. На
нас с Прохором никто внимания не обращал, только продавщица высунулась из
окошка и крикнула:
- Пиво кончается! За гражданкой со слоном не занимайте!
Прохор выпил шесть больших и одну маленькую и сконфуженно сказал:
- Сколько ты денег на меня потратила, даже неудобно.
- Ладно. На здоровье. Не так часто гуляем.
Мы подошли к перекрестку, и регулировщик сразу же зажег нам зеленый
свет. Вместе с нами по полосатому переходу двинулась толпа, такая же
озабоченная, как там, на тротуаре, как у булочной и у пивного ларька, как
на перекрестке, везде, где мы бродили уже целых полтора часа.
Желтая машина ГАИ вдруг вынырнула из-за угла и заорала в мегафон:
- Очистить проезжую часть! Машины - к обочине! Все - к обочине!
Вдоль улицы мчался целый эскадрон мотоциклистов. Ревя, он пронесся мимо
нас. Красные, желтые, зеленые шлемы, полосатые куртки, руки, впившиеся в
руль, точно в поводья.
Прохожие замерли на тротуарах. Как по команде, они выстроились в
шеренги и застыли, опустив по швам руки с кошелками. Глаза заблестели, рты
приоткрылись, щеки стали живыми и розовыми.
Мотоциклы умчались, рев затих. Вздохнув, разбредалась толпа. А мы с
Прохором пошли себе дальше, через мост, мимо бульвара, по узенькому
переулку. Кончалась его "увольнительная".
В зоопарк мы вошли через служебный вход, куда въезжают грузовики с
продуктами или с новыми клетками.
- Это со мной, - сказал Прохор, и меня пропустили в зоопарк без билета.
Потом мы попрощались. Прохор хоботом открыл ворота в задней стене
своего павильона и скрылся, а я обогнула здание и вместе с другими
посетителями протиснулась к входу под вывеской "Слоновник".
Вдавившись внутрь, посетители сразу же бросались к барьеру и замирали,
ухватившись за железные прутья ограждения.
- Слон! - кричали они. - Ты только посмотри, какая громадина.
- Настоящий слон! Сыночек, ты видишь?
- Индийский слон! Надо же - прямо как в Африке. Кличка... Прохор. Ишь,
сам из Африки, а зовут по-русски. А уши-то! Прямо лопухи.
- Гражданочка, что вы лезете?! Ребенку загородили.
- Батюшки! Слон! Ну и красота!
- Сзади! Не напирайте - ребра поломаете!
Меня оттолкнули и прижали к стене. Пора было уходить. В последний раз я
посмотрела на Прохора. Он поймал мой взгляд, пожал плечами и улыбнулся.
Нина Катерли.
Сорокопуд
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Окно". Л., "Советский писатель", 1981.
OCR & spellcheck by HarryFan, 3 November 2000
-----------------------------------------------------------------------
Это произошло двадцать четвертого апреля в восемь часов утра на станции
метро "Невский проспект", и никто ничего не заметил. Странно: час пик,
скопление людей, а ни один бровью не повел - как бежали по перрону, так и
продолжали двигаться дальше, как толкались, вломясь в вагон, так, даже и
после всего, что случилось, не замерли, не опустили растопыренных локтей,
не прекратили трамбовать друг друга или просверливаться, нет. А между тем
дверь головного вагона электропоезда только что у всех на глазах разделила
человека надвое, и вот, обратите внимание, одна половина, припав к стеклу,
растерянно уплывает вместе с вагоном, другая же оторопело застыла, глядя
ей вслед.
С утра все было вполне обычно, если иметь в виду обычность в простом,
житейском смысле, потому что, конечно, в глубине своей это был отнюдь не
обыкновенный рядовой день, - это был Первый день после того, что со мной
случилось. И вопреки пословице, что "с бедой только ночь переспать",
ощущение беды утром стало еще острее, острым, как опасная бритва.
Итак, это не был обычный день, однако небо и пальцем не пошевелило,
чтобы рухнуть на землю, земля, в свою очередь, ни капельки не разверзлась,
а неподвижная ночь, как это ни удивительно, все-таки кончилась.
"Ввиду отсутствия достаточной взаимности". Коротко и ясно. И вот я иду
своим постоянным путем к метро вдоль набережной канала Грибоедова и
пытаюсь разложить по местам перепутанные и опрокинутые утренние мысли.
Есть чем заняться: в голове неубрано, как в квартире, где только что
кончился ремонт. Повсюду занозами торчат цифры чужого (да, теперь -
чужого!) телефонного номера, и я, начав с коленопреклоненной двойки,
аккуратно выдергиваю их одну за другой. Осталась пятерка, вцепившаяся
как-то уж очень хватко, но ею можно пока пренебречь, сделать, допустим,
вид, что она ко вчерашним событиям не относится. Ну что такое пятерка, в
конце концов? Отличная, между прочим, отметка. Или вот: пять пальцев на
руке. Пятидневка. Пятый троллейбус, идущий от площади Труда мимо
Казанского собора. Не совсем ясно, при чем здесь площадь Труда, а вот
Казанский собор - это рядом, это около того нелепого места, где вчера
состоялся разговор. Хотя он как раз таки не состоялся. Но погодите, мы же
условились не думать ни о каких разговорах, цифрах и вчерашнем дне! Это,
кстати, был очень яркий день, настоящий весенний ленинградский день с
внезапно высохшим асфальтом и оглушительным солнцем... Какой дурак
придумал, что в такие дни особенно везет?..
- Совершенно незачем, нельзя ему звонить, - сказала я зданию Русского
музея и подергала пятерку, не имеющую никакого, ни малейшего отношения к
вчерашним событиям.
Мимо меня по каналу степенно двигалась одинокая треугольная льдина,
покрытая грязным снегом. Это был уже прошлогодний снег. А вчерашний день
удалялся по направлению к вечности с постоянной скоростью один час в один
час, впрочем, нет, со временем что-то произошло: за сутки, кажется, уплыла
неделя.
Льдина уплыла. Впереди, над Невским, вовсю злорадно рассиялось небо;
судя по нему, нынче не рабочий четверг, а выходной, когда все устремляются
на увлекательные загородные прогулки.
Наша комната в институте выходит окнами на юг и, конечно, сегодня
нагреется так, что дышать станет нечем. Хорошо бы плюнуть на все, включая
прошлогодний снег и пятерку, и поехать за город. Ходила бы одна по лесу...
Походишь тут - новый, а потому не в меру старательный руководитель сектора
Игорь кому-то пообещал: или мы сдадим отчет сегодня, или он наложит на
себя руки. У него это называется "коллектив взял обязательство". Как он
надоел, этот дурацкий отчет, все графики в котором нарисованы мной по
принципу "три П": пол, палец, потолок - это так Борис Иванович всегда
говорит, наш начальник лаборатории.
Пока я думала про отчет, цифры чужого телефонного номера воровато
наросли вокруг пятерки и в голове стало совсем мусорно и тесно. Самое
лучшее все-таки было бы сесть в автобус и поехать на вокзал... А отчет? А
Игорь со своим обязательством? Хоть разорвись... Не глядя по сторонам, я
вошла в метро и спустилась на эскалаторе. Поезд терпеливо стоял у
платформы с распахнутыми дверьми, я шагнула в вагон, и тут это случилось:
я почувствовала удар, секунду мы стояли, разделенные дверью, ошеломленно
уставясь друг на друга. И поезд тронулся.
Первое, что я почувствовала, придя в себя и убедившись, что никто в
вагоне не обращает на меня ни малейшего внимания, точно и в самом деле
ничего не произошло, так вот - первое, что я почувствовала, было
облегчение. Это надо же: только что я все время зацеплялась за телефонные
цифры, только что, на чем бы ни пыталась сосредоточиться, возвращалась и
возвращалась ко вчерашнему дню, а теперь внезапно все сделалось просто и
ясно, последняя глава отчета виделась, будто уже написанная, намеченные на
сегодня дела расставились по часам, как фигуры на шахматной доске, а
настроение сделалось... оно сделалось просто хорошим, - и в самом деле,
Что, собственно говоря, случилось такое непредвиденное, а уж тем более -
трагическое? Сегодняшние переживания, если посмотреть в корень (а только
так и нужно), в основном состоят из уязвленного самолюбия - чувства очень
неприятного, но, согласитесь, не смертельного; все, что ни делается, как
говорят, к лучшему, правда?
На пересадке у Технологического института каждое утро я встречаю наших
сотрудников и, завидя кого-нибудь издали, обычно стараюсь сесть в другой
вагон - служебные дела и отношения пускай начнутся позже, в положенное
время - в восемь тридцать, но сегодня в этом больше не было надобности, и
я подошла к Антонине Дмитриевне (опять она в своей чернобурке, сколько
можно - апрель ведь на дворе!) и сказала: Здравствуйте, Антонина
Дмитриевна, как вам идет эта шляпа. Антонина Дмитриевна сделала губы
домиком и сразу закокетничала: Да что вы, да этой шляпе сто лет в обед, да
вы каждый день ее видите, только внимания не обращали, да, кстати, на
вашем месте я бы обязательно купила себе что-нибудь на голову - платок вас
портит, сходим вместе, посмотрим, сегодня же и сходим, вы такая еще
молодая, а сейчас бывают очень симпатичные вещи.
Между прочим, верно, платок мне не идет, и вообще надо наконец заняться
собой, сразу вся дурь из головы вылетит, потому что это - дурь, все это -
выдуманное, искусственное, мною же и созданное просто от скуки.
Утром народу в электричке мало. Едут какие-то мужики в ватниках,
наверное с ночной смены; девушка с маленькой белой собачкой на коленях;
старуха с корзиной, в которой что-то шевелится и пищит.
- У вас цыплята? - спрашивает девушка. - Ой, какие хорошенькие!
- Собаку-то убери, - старуха сипит, как будто у нее в горле нет ни
одной голосовой связки, - убери, не поела бы.
- Нет, что вы! Она у нас добрая.
- У меня и поросята есть, - свистит старуха, - они знаешь каки умные,
поросята. Кажный свой сосок знат, чужого нипочем не возьмет. Запрошлый год
двое померло, так два соска у матки так и засохли - нипочем не брали.
Потом начался рабочий день: из вороха бумаг - ну и хлев у меня в ящике
письменного стола! - я вытащила листки с отчетом: "...в соответствии с
решением, принятым на последнем заседании научно-технического совета,
необходимо ускорить решение проблемы по замене металлической арматуры
изделиями из пластмасс", косые ленивые буквы, строчки сонно падают концами
вниз, я принялась за последнюю главу, слова выскакивали откуда-то из
памяти и застывали над листом в услужливых позах (вот что у меня
изменилось, так это почерк: буквы четкие и прямые, цифры... да при чем же
здесь цифры?), график весело бежит вверх, и все правильно, графики должны
идти прямо и вверх, а в комнате - разговоры, надо вызвать мастера из КИПа,
пусть подключит к потенциометру термопару... нет, лучше так: "острые углы
и кромки должны быть закруглены радиусом не менее...", это очень
правильно, обойдемся без острых углов.
За окнами - небо. Справа и слева. А в городе неба мало, там оно вроде
бы и не нужно никому. Идешь по улице, а над головой только узенькая
полоска, даже и неважно, какая она - голубая, серая. Пойдет дождь, можно
встать под навес или спрятаться под землю, в метро, там - ни дождя, ни
зимы, ни лета. Ни неба над головой. А тут? Едем - и все небо, небо. Никуда
не денешься, никуда не спрячешься - вон какое поле, до самого горизонта. А
за горизонтом лес.
Цифры телефонного номера тоже похожи на лес. Сухие высокие сосны и
пятерка, как куст. Ни спилить, ни вырвать - снова вырастут. А может, они
похожи на забор, обмотанный колючей проволокой? Он со всех сторон, этот
забор. Калитки нет. И ворот
...Закладка в соц.сетях
