Жанр: Драма
Трава забвенья
...ому, что больше никого не осталось из друзей того
времени. Вряд ли переживу эту зиму. Все хуже мне и хуже. Они меня утешают,
что я еще встану на ноги, но я чувствую правду. Я ее не боюсь. Привет тебе и
братство, как мы говорили друг другу в то незабвенное время. А все-таки наша
Революция победила! Я знаю, ты меня тоже любил, но только на одну минуточку,
на один миг. И за то тебе спасибо, ты бы меня не узнал - такая страшная.
Жму руку. Твоя Заремба Клавдия".
Вскоре я узнал, что она умерла, и представил себе... нет, не
представил, а вообразил вид Урала с высоты нескольких километров - двух или
трех. Уральские горы сплошь покрывали темные зимние тучи, непроницаемые для
глаза, и лишь в одном месте из-под них, подобно ключу среди волнистой
пустыни, выбивались какие-то дымы, которые я сначала принял тоже за тучи, но
потом по их оттенкам понял, что это дымы невидимого внизу Магнитогорска, и
самолет, полуопрокинувшись над ними, описывал круг и снижался, чтобы идти на
посадку. Вокруг стемнело. Потом я ехал с аэродрома к центру в машине,
которая как бы с усилием пробивалась сквозь плотные облака сорокаградусного
мороза, среди гипсовых уральских снегов, леденцово освещенных медно-розовым
кружочком крещенского солнца, лишенного лучей. Впереди до половины небосвода
возвышалась как бы некая гора, состоящая из разноцветных - угольно-черных,
ярко-белых, рыже-коричневых, лимонных, аметистовых - дымов, медленно
вылезающих, как бараны, из двухсот труб металлургического комбината, который
длинно лежал в сумраке у подножия этой дымовой горы скоплением покрытых
инеем доменных печей, мартенов, висящих в воздухе газопроводов,
извивающихся, как огромные удавы, эстакад, высоковольтных передач. Машина
как бы въезжала в темную пещеру дыма, но по мере продвижения вперед дымные
стены раздавались на стороны, солнечные лучи проникали сквозь топазовые
глыбы пара и дыма, нарядный январский день горел вокруг, и на фоне густой
ляпис-лазури неба, над низкими узорчатыми оградами, отлитыми из
магнитогорского чугуна, отчетливо выступали сады и аллеи, обросшие толстым
слоем инея. Каждое дерево и каждый куст - карагач, сирень, тополь, липа, которые
я видел еще саженцами, теперь представляли чудо зимней красоты: иные
из них напоминали волшебные изделия русских кружевниц, иные стояли вдоль
палевых и розовых многоэтажных жилых корпусов, как некие белокаменные
скульптуры, иные были разительно схожи с хрупкими кустами известковых
кораллов синеватого подводного царства, иные - с ветвистыми оленьими рогами,
пантами, осыпанными мельчайшими, пылевидными осколками уральских самоцветов,
и город Магнитогорск, потонувший в облаках солнечного тумана, был сказочно
хорош в своем царственно-русском горностаевом убранстве - город
осуществленной мечты, - провожавший в последний путь под звуки медного
духового оркестра грузовик с красным, очень ярким, почти светящимся, как
брусок раскаленного железа, гробом, в котором, вытянув руки со сжатыми
смугло-известковыми пальцами, лежала, навсегда закрыв глаза, Клавдия
Заремба - девушка из совпартшколы.
А ночью волшебно сияли ярчайшим зелено-голубым светом сплошные
клетчатые окна кислородного завода и облака пара клубились над теплым
Магнитогорским морем, куда, как таинственный град Китеж, ушла навсегда
старинная казачья церковь бывшей крепости Магнитной, упомянутой Пушкиным в
"Истории Пугачева".
...Пепельница. Салют и братство. Ангел Смерти. Заморский страус. Книга
сновидений. Девушка из совпартшколы. Клавдия Заремба. Пчелкин. Два поэта...
Посмотрев вокруг, я с удивлением увидел цветущие каштаны и
кладбищенскую стену с открытыми воротами.
- Господа, может быть, вы пожелаете посетить русское эмигрантское
кладбище? Здесь есть любопытная церковка в древнем новгородском стиле,
построенная по эскизам покойного русского художника Александра Бенуа. И,
если хотите, можете здесь же увидеть могилу "При Нобель" Бунина, которого
вы, кажется, знали. Гастон, остановитесь. Мы выйдем на несколько минут.
Носатый старик со следами военной выправки, в пенсне, с белой
пуговичкой слухового аппарата в ухе - по-видимому, из бывших русских продавал
у кладбищенских ворот очень крупные французские ландыши. Я выбрал в
плоской камышовой корзине букетик и вдруг узнал его: это был Петька
Соловьев, тот самый, но только постаревший лет на сорок пять. Вероятно,
смятение, даже ужас выразились на моем лице, потому что он улыбнулся
заученной, самолюбивой улыбкой, показав неисправные зубы, и сказал:
- Да, да. Не падай в обморок. Ты не ошибся. Это именно я сам.
- Но ведь тебя расстреляли, - пробормотал я. - Я собственными глазами
читал в газете список.
- Я тоже собственными глазами читал этот список. Однако - ничего
подобного. По дороге из тюрьмы в гараж я выскочил из грузовика и драпанул
через стенку Второго христианского кладбища. Они выстрелили по мне пару раз
из винтовок и наганов, но промазали, а вместо меня во избежание
неприятностей Ангел Смерти вывел в расход для ровного счета какого-то
налетчика. А я остался в списке.
Сначала я остолбенел, но потом пришел в себя. А почему бы, собственно
говоря, и нет? Ведь бывали же подобные случаи в то время.
- И что же ты здесь делаешь? - спросил я, чтобы что-нибудь спросить.
- Сам видишь. Кто я? Ни то ни се. Политикой не занимаюсь, так что ты
меня не бойся. Я лояльный. Иногда читаю ваши газеты, слушаю радио и завидую
вам. Дурак я был. Честно говорю, как перед богом. Горько мне, понимаешь.
Внуки у меня французы, - сказал он, и мне показалось, что он собирается
заплакать. - Жизнь как в печке сгорела!
- Клавдию Зарембу помнишь? - спросил я. - Она совсем недавно умерла в
Магнитогорске.
- Как, говоришь?
- Заремба Клавдия.
На его лице выразилось тупое напряжение, как у глухонемого.
- А кто она?
- Тогда была комсомолка.
- Ах, та, черненькая комсомолочка... Да-да... Что-то такое смутно
припоминаю... Но ведь прошло столько лет! - прибавил он, как бы извиняясь. Разве
все запомнишь...
И он стал перекладывать в своей корзине букетики.
О чем нам еще было говорить?
Могила Бунина оказалась совсем не такой, как представлял сам Бунин, в
середине своей жизни, еще живя в России:
"Могильная плита, железная доска, в густой траве врастающая в землю...
Под эту же плиту приду я лечь - и тихо лягу, с краю".
И не такой, какая виделась ему уже в изгнании:
"Пылай, играй стоцветной силою, неугасимая звезда, над дальнею моей
могилою, забытой богом навсегда!"
Смотритель кладбища, небрежно одетый русский господин, с несколько
иронической улыбкой на потертом, но еще вполне приличном лице - чем-то
неуловимо похожий на моего Петьку Соловьева, - повел нас по прямой аллейке,
мимо православных крестов и высоких надгробий, и остановился возле серого
гранитного креста не совсем обычной формы, напоминающего скорее какой-то
каменный орден, может быть даже Георгиевский крест, но только приземистый,
темный, тяжелый.
- Вот ваш Бунин, любуйтесь, - сказал смотритель. - А что касается
креста, то знатоки уверяют, что это копия какого-то не то древнерусского,
псковского, не то византийского памятника старины, найденного когда-то,
как-то, при каких-то раскопках - не сумею вам точно сказать при каких, так
как я в области археологии полный профан, - что же касается места могилы,
то, как видите, не слишком на задворках и вокруг вполне приличное
общество, - сказал он, указывая гостеприимным жестом на соседние могилы, где
можно было прочесть несколько некогда очень известных русских фамилий, ныне
уже давно у нас забытых. - Их тащат к нам со всего мира: из Англии, из
Швейцарии, даже везут из Америки на пароходах. Ничего не поделаешь. Наиболее
респектабельное православное эмигрантское кладбище. Скоро не останется ни
одного свободного участка. Уже начинаем в одной могиле хоронить по два
человека, разумеется одной фамилии. Например, в могилу Ивана Алексеевича
Бунина - у него в ногах - пришлось недавно закопать Веру Николаевну. Так что
теперь наконец они навсегда соединялись, лежа под одним крестом.
Он хозяйственно подгреб ногою к сторонке несколько черепков битых
вазонов, какие-то засохшие цветы, еще не успевшие полинять траурные ленты,
проволочный остов небольшого, по-французски круглого венка...
- Остатки ее похорон, - заметил смотритель брезгливо. - До сих пор не
удосужились убрать этот мусор. Придется сделать серьезный нагоняй сторожу.
Эге, - сказал он, посмотрев тревожно на небо, где над голубыми елочками, над
купами цветущих каштанов, из-за которых выглядывали синий купол и белые
стены прелестной древнерусской церковки, как-то незаметно сгруппировались
темноватые тучи, сильно разбавленные свинцовыми белилами, и вдруг вверх, как
бы по пороховому шнуру, побежал летучий огонек, над самой головой блеснуло,
сухо затрещало, как подожженная шутиха, и мелкие раскаты сухого апрельского
грома посыпались вниз, напоминая грохот небольшого горного обвала.
...Московское время десять часов. В эфире эстрадные мелодии...
Неужели всему конец?
Голубой ливень повис над вьющимися кладбищенскими розами, над
желто-красными пальчиками бигноний, над каменным крестом с золотыми именами
Бунина и Веры Николаевны, смирно лежащей у него в ногах, милой, доброй,
старой русской женщины - московской курсистки, - на могилу которой я и
положил букетик ландышей, но при этом не мог не вспомнить стихи Ивана
Алексеевича:
"В голых рощах веял холод... Ты светился меж сухих, мертвых листьев...
Я был молод, я слагал свой первый стих - и навек сроднился с чистой, молодой
моей душой влажно-свежий, водянистый, кисловатый запах твой!"
- А где любимая пепельница Ивана Алексеевича, - спросил я во время
последнего свидания с Верой Николаевной, - помните, та самая, которая всегда
стояла на лаковом круглом столе, на Княжеской, в доме Буковецкого?
Сохранилась ли она?
- Вы ее запомнили? - спросила Вера Николаевна, и робкая черта оживления
тронула ее бескровное, белое, старческое лицо.
- На всю жизнь, - ответил я.
Тогда она, постояв некоторое время на одном месте и глядя прямо мне в
глаза с нежной, глубокой грустью, пошла в другую комнату и скоро вернулась,
держа в крупных ревматических руках так мучительно знакомую и дорогую для
меня пепельницу.
- Эта? - спросила Вера Николаевна.
Я ничего не ответил, не в силах оторвать глаз от этой тонкой латунной
чашки, пиалы с восточным орнаментом, которая теперь показалась мне гораздо
меньше, чем была когда-то, как будто бы уменьшилась от старости. Теперь она
не была начищена суконкой и не блестела, как жар, и внутри сплошь почернела,
как та лампада, которую однажды нашел Бунин в горах Сицилии...
Бигнония. Ода Революции. Четырежды благословенная.
"Ты, сердце, полное огня и аромата, не забывай о ней. До черноты
сгори".
Или лучше всего так:
"Играй же, на разрыв аорты, с кошачьей головой во рту, - три черта
было, - ты четвертый: последний, чудный черт в цвету!"
1964 - 1967
Переделкино
ПРИМЕЧАНИЯ
Девятый, и завершающий, том Собрания сочинений В.П.Катаева составляют
четыре повести, написанные им во второй половине 60-х годов. Эти
произведения образуют своеобразный повествовательный цикл, единый по
стилевой манере, лирической теме, идейной направленности. Художник стремится
в своих повестях поэтически связать прошлое и настоящее нашей страны,
показать не только движение времени, но и непрестанно развивающееся могучее
движение революции. Новая проза В.П.Катаева представляет важный этап в
творчестве писателя.
ТРАВА ЗАБВЕНЬЯ
Повесть впервые опубликована в журнале "Новый мир", 1967, № 3.
Упоминание художника о ее замысле относится к началу 1962 года, когда в
беседе с корреспондентом одной из центральных газет В.Катаев определил
основной идейный стержень своего будущего произведения, рассказав о двух
творческих встречах, о двух писателях-современниках, которые позднее стали
главными героями "Травы забвенья". Одна встреча - "с Иваном Буниным, говорит
Катаев. - Я познакомился с ним в Одессе перед мировой войной 1914
года. На первый взгляд, он был сухой, желчный, язвительный человек. Но
стоило побыть с ним подольше, немного раскрыть "тайники души", и Бунин
становился таким, каким мы знаем его по книгам: мягким, лиричным,
изумительно наблюдательным, истинным художником даже в мелочах". Вторая
встреча - "с Владимиром Маяковским. Может показаться странным, но я считаю
себя учеником не только Бунина, но и Маяковского. Без него, без его стихов
не представляю себе революции" ("Литература и жизнь", 31 января 1962 г.).
Ровно через пять лет Валентин Катаев закончил задуманную повесть: "Буквально
несколько дней назад я дописал последнюю страницу и поставил точку. Родилась
еще одна новая книга. Называется она "Трава забвенья". Это своеобразное
произведение о революции, о судьбах людей, о моих любимых писателях Бунине и
Маяковском - я посвящаю 50-летию Великого Октября... Долгие годы волнует
меня тема: революция и художник. В новом произведении я вновь обратился к
ней. Я рассказал о судьбе двух совершенно разных писателей - о Бунине,
который не принял революцию и умер на чужбине, и о Маяковском, который до
последнего дыхания боролся за ее победу" ("О времени и судьбах". - "Книжное
обозрение", № 5 (39), 27 января 1967 г.).
Вскоре А.Твардовский, говоря о планах журнала, сообщил, что Валентин
Катаев передал редакции новую книгу - "Трава забвенья" - "своеобразный сплав
воспоминаний юности, раздумий над прошлым и художественного вымысла"
("Литературная газета", 8 марта 1967 г.).
Определяя жанр "Травы забвенья", художник указывает, что ищет новых
действенных средств воплощения усложнившейся реальности: "Когда я теперь
пишу, я пишу свободно, и если мне говорят, что речь идет только о мемуарах,
я отвечаю, что это не так... Я изображаю море или цитирую поэму - все как
строительные элементы художественного произведения... Я пришел к мысли...
что все проявления моей жизни могут стать его элементами" ("Нувель критик",
Париж, март 1968 г., № 12). И в другой беседе художник поясняет: "Я убежден,
что в наше время - время взлета научной мысли, комплексного решения многих
важных проблем - в искусстве должны сплавляться разные жанры. Ведь то, что
раньше считалось несоединимым, теперь соединяется... Мое новое произведение
состоит из рассказов, воспоминаний, заметок, осмысленных по-новому цитат.
Оно представляет собою своеобразный сплав разных жанров. Происходит примерно
то же, что и в печах обжига, в которых при высокой температуре воедино
спекаются совершенно разные по составу химические элементы" ("Книжное
обозрение", № 5 (39), 27 января 1967 г.).
Отрывки "Уполномоченный ЮгРОСТы", "Девушка из совпартшколы" и "Вечер с
Маяковским" с подзаголовком "Фрагменты нового романа" были опубликованы в
газете "Известия", 25 января, 1 и 3 февраля 1967 года. Четыре отрывка под
общим заголовком "Учитель и ученик" появились в журнале "Огонек", №№ 8 - 11
(19 и 26 февраля, 5 и 12 марта 1967 г.).
Отдельной книгой "Трава забвенья" вышла в издательстве "Детская
литература", 1967, и "Советский писатель", 1969.
В том же 1969 году опубликована в Варшаве (Государственное изд-во),
Софии (изд-во "Народна младеж"), Берлине (изд-во "Культура и прогресс"),
Лондоне (изд-во Макмиллана).
В 1970 году повесть напечатана в Румынии (изд-во "Мировая литература")
и в США (книжное общество "Мак-Гроу Хилл").
Закладка в соц.сетях
