Жанр: Драма
Алмазный мой венец
...- Что я тебе говорил? Это судьба! -А
затем обратился к молодому воину голосом, полным горделивого шляхетского
достоинства: - Да. Это я. Чем могу служить?
- Я, конечно, очень извиняюсь,- произнес молодой человек на несколько
черноморском жаргоне и осторожно вдвинулся в комнату,- но, видите ли, дело в
том, что послезавтра именины Раисы Николаевны, супруги Нила Георгиевича, и я бы
очень просил вас...
- Виноват, а вы, собственно, кто? Командарм? - прервал его ключик.
- Никак нет, отнюдь не командарм.
- Ну раз вы не командарм, то, значит, вы ангел. Скажите, вы ангел?
Молодой человек замялся.
- Нет, нет, не отпирайтесь,- сказал ключик, продолжая лежать в непринужденной
позе на своей жесткой кровати.- Я уверен, что вы ангел: у вас над головой
крылья. Если бы вы были Меркурием, то крылья были бы у вас также и на ногах. Во
всяком случае, вы посланник богов. Вас послала к нам богиня счастья, фортуна,
сознайтесь.
Ключик сел на своего конька и, сыпля мифологическими метафорами, совсем
обескуражил молодого человека, который застенчиво улыбался.
Наконец, улучив минутку, он сказал:
- Я, конечно, очень извиняюсь, но дело в том, что я хотел бы заказать вам стихи.
- Мне? Почему именно мне, а не Горацию? - спросил ключик.
Но, видимо, молодой человек был лишен чувства юмора, так как ответил:
- Потому что до меня дошли слухи, будто, выступая в одной воинской части нашего
округа, вы в пять минут сочинили буриме на заданную тему и это произвело на
аудиторию, а особенно на политсостав такое глубокое впечатление, что... одним
словом, я хотел бы вам заказать несколько экспромтов на именины Раисы
Николаевны, супруги нашего командира... Ну и, конечно, на некоторых наиболее
важных гостей... командиров рот, их жен и так далее... Конечно, вполне
добродушные экспромты, если можно, с мягким юмором... Вы меня понимаете? Хорошо
было бы протащить тещу Нила Георгиевича Оксану Федоровну, но, разумеется, в
легкой форме. Обычно в таких случаях мне пишет экспромты один местный авторкуплетист,
но - антр ну суа дит - в последнее время я уже с его экспромтами не
имел того успеха, как прежде. Я вам выдам приличный гонорар, но, конечно, эти
стихи перейдут в полную мою собственность и будут считаться как бы моими...
Обычно я имею успех... и это очень помогает мне по службе.
Молодой человек заалел как маков цвет, и простодушная улыбка осветила его почти
девичье лицо симпатичного пройдохи.
Дело оказалось весьма простым: молодой интендант территориальных войск делал
себе карьеру души общества, выступая с экспромтами на всяческих семейных
вечеринках у своего начальства.
Ключик сразу это понял и сурово сказал:
- Деньги вперед.
- О, какие могут быть разговоры? Конечно, конечно. Только вы меня, бога ради, не
подведите,- жалобно промолвил молодой человек и выложил на кровать ключика целый
веер розовых миллионных бумажек, как я уже, кажется, где-то упоминал, более
похожих на аптекарские этикетки, чем на кредитки.
- Завтра я зайду за материалом ровно в семнадцать ноль-ноль. Надеюсь, к этому
времени вы уложитесь.
- Можете зайти через тридцать минут ноль-ноль. Мы уложимся,-холодно ответил
ключик.-Тем более что нас двое.
Ключик нехотя встал с кровати, сел к столу и под диктовку молодого человека
составил список именинных гостей, а также их краткие характеристики, после чего
молодой человек удалился.
Можно себе представить, какую чечетку мы исполнили, едва затворилась дверь за
нашим заказчиком, причем ключик время от времени восклицал:
- Бог нам послал этого румяного дурака!
Мы сбегали на базар, который уже закрывался, купили у солдата буханку черного
хлеба, выпили у молочницы по глечику жирного молока, вернулись в свою гостиницу,
предварительно расплатившись с удивленным евреем, взяли у него два десятка
папирос и быстро накатали именинные экспромты, наполнив комнату облаками
табачного дыма.
Наши опусы имели такой успех, что нашего доброго гения повысили в звании, и он
повадился ходить к нам, заказывая все новые и новые экспромты.
Мы так к нему привыкли, что каждый раз, оставаясь без денег, что у нас
называлось по-черноморски "сидеть на декохте", говорили:
- Хоть бы пришел наш дурак.
И он, представьте себе, тотчас являлся как по мановению черной палочки
фокусника.
Эта забавная история закончилась через много лет, когда ключик сделался уже
знаменитым писателем, имя которого произносилось не только с уважением, но даже
с некоторым трепетом. О нем было написано раза в четыре больше, чем он написал
сам своей чудесной нарядной прозы.
Мы довольно часто ездили (конечно, всегда в международном вагоне!) в свой родной
город, где мальчики вместо "абрикосы" говорили "аберкосы" и где белый
Воронцовский маяк отражался в бегущих черноморских волнах, пенящихся у его
подножия.
Мы всегда останавливались в лучшем номере лучшей гостиницы с окнами на бульвар и
на порт, над которым летали чайки, а вдали розовел столь милый нашему сердцу
берег Дофиновки, и мы. наслаждались богатством, и славой, и общим поклонением,
чувствуя, что не посрамили чести родного города.
И вот однажды рано утром, когда прислуга еще не успела убрать с нашего стола
вчерашнюю посуду, в дверь постучали, после чего на пороге возникла полузабытая
фигура харьковского дурака.
Он был все таким же розовым, гладким, упитанным, красивым и симпатичным, с
плутоватой улыбкой на губах, которые можно было бы назвать девичьими, если бы не
усики и вообще не какая-то общая потертость - след прошедших лет.
- Здравствуйте. С приездом. Я очень раз вас видеть. Вы приехали очень кстати. Я
уже пять лет служу здесь, и вообразите - какое совпадение: командир нашего полка
как раз послезавтра выдает замуж старшую дочь Катю. Так что вы с вашей техникой
вполне успеете. Срочно необходимо большое свадебное стихотворение, так сказать,
эпиталама, где бы упоминались все гости, список которых...
- Пошел вон, дурак,- равнодушным голосом сказал ключик, и нашего заказчика вдруг
как ветром сдуло.
Больше мы его уже никогда не видели.
- Ты понимаешь, что в материальном мире ничто не исчезает. Я всегда знал, что
наш дурак непременно когда-нибудь возникнет из непознаваемой субстанции
времени,- сказал ключик, по своему обыкновению вставив в свое замечание
роскошную концовку - "субстанцию времени", причем бросил на меня извиняющийся
взгляд, понимая, что "субстанция времени" не лучшая из его метафор.
В конце концов, может быть, это была действительно "субстанция времени", кто его
знает: жизнь загадочна! Хотя в принципе я и не признаю существования времени, но
как рабочая гипотеза время может пригодиться, ибо что же как не время скосило,
уничтожило и щелкунчика, и ключика, и птицелова, и мулата, и всех остальных и
превратило меня в старика, путешествующего по Европе и выступающего в славянских
отделениях разных респектабельных университетов, где любознательные студенты,
уже полурусские потомки граждан бывшей Российской империи, уничтоженной
революцией, непременно спрашивают меня о ключике.
Ключик стал знаменитостью.
И я, озирая аудиторию потухшим взглядом, говорю по-русски со своим неистребимым
черноморским акцентом давно уже обкатанные слова о моем лучшем друге.
- Ключик,- говорю я,- родился вопреки укоренившемуся мнению не в Одессе, а в
Елисаветграде, в семье польского - точнее литовского - дворянина, проигравшего в
карты свое родовое имение и принужденного поступить на службу в акцизное
ведомство, то есть стать акцизным чиновником. Вскоре семья ключика переехала в
Одессу и поселилась в доме, как бы повисшем над спуском в порт, в темноватой
квартире, выходившей окнами во двор, где постоянно выбивали ковры.
Семья ключика состояла из отца, матери, бабушки и младшей сестры.
Отец, на которого сам ключик в пожилом возрасте стал похож как две капли воды,
продолжал оставаться картежником, все вечера проводил в клубе за зеленым столом
и возвращался домой лишь под утро, зачастую проигравшись в пух, о чем извещал
короткий, извиняющийся звонок в дверь.
Мать ключика была, быть может, самым интересным лицом в этом католическом
семействе. Она была, вероятно, некогда очень красивой высокомерной брюнеткой,
как мне казалось, типа Марины Мнишек, но я помню ее уже пожилой, властной, с
колдовскими жгучими глазами на сердитом, никогда не улыбающемся лице. Она была
рождена для того, чтобы быть хозяйкой замка, а стала женой акцизного чиновника.
Она говорила с сильным польским акцентом, носила черное и ходила в костел в
перчатках и с кожаным молитвенником, а дома читала польские романы, в которых, я
заметил, латинская буква Л была перечеркнута косой черточкой, что придавало
печатному тексту нечто религиозное и очень подходило к католическому стилю всей
семьи.
Ключик ее боялся и однажды таинственно и совершенно серьезно сообщил мне, что
его мать настоящая полесская ведьма и колдунья.
Она была владычицей дома.
Бабушка ключика была согбенная старушка, тоже всегда в черном и тоже ходила в
костел мелкими-мелкими неторопливыми шажками, метя юбкой уличную пыль. Она тоже,
несомненно, принадлежала к породе полесских колдуний, но только была добрая,
дряхлая, отжившая, в железных очках.
Сестру ключика я видел только однажды, и то она как раз в это время собиралась
уходить и уже надевала свою касторовую гимназическую шляпу с зеленым бантом, и я
успел с нею только поздороваться, ощутить теплое пожатие девичьей руки,- робкое,
застенчивое, и заметил, что у нее широкое лицо и что она похожа на ключика,
только миловиднее.
Как это ни странно, но я сразу же тайно влюбился в нее, так как всегда имел
обыкновение влюбляться в сестер своих товарищей, а тут еще ее польское имя,
придававшее ей дополнительную прелесть. Мне кажется, мы были созданы друг для
друга. Но почему-то я ее больше никогда не видел, и мое тайное влюбление прошло
как-то само собой.
Ей было лет шестнадцать, а я уже был молодой офицер, щеголявший своей раненой
ногой и ходивший с костылем под мышкой.
Вскоре началась эпидемия сыпного тифа, она и я одновременно заболели. Я
выздоровел, она умерла.
Ключик сказал мне, что в предсмертном бреду она часто произносила мое имя, даже
звала меня к себе.
Теперь, когда все это кануло в вечность памяти, я понимаю, что меня с ключиком
связывали какие-то тайные нити, может быть, судьбой с самого начала нам было
предназначено стать вечными друзьями-соперниками или даже влюбленными друг в
друга врагами.
Судьба дала ему, как он однажды признался во хмелю, больше таланта, чем мне,
зато мой дьявол был сильнее его дьявола.
Что он имел в виду под словом "дьявол", я так уже никогда и не узнаю. Но,
вероятно, он был прав.
...я забыл, что нахожусь в узкой переполненной аудитории славянского отделения
Сорбонны в Гран-Пале... Я видел в высоком французском окне до пола вычурномассивные
многорукие фонари моста Александра Третьего и еще голые конские
каштаны с большими надутыми почками, как бы намазанными столярным клеем, уже
готовые лопнуть, но все еще не лопнувшие, так что я обманулся в своих ожиданиях,
хотя всем своим существом чувствовал присутствие вечной весны, но она еще была
скрыта от глаз в глубине почти черных столетних стволов, где уже несомненно
двигались весенние соки.
...громадные стеклянные куполообразные крыши Гран-Пале, его ужасный стиль
девятнадцатого века, неистребимая память дурного вкуса Всемирной парижской
выставки...
Впрочем, в Северной Италии вечная весна тоже еще не наступила, хотя вдоль шоссе
по дороге из Милана в Равенну в отдаленном альпийском тумане светилась
пасхальная зелень равнины и в снежном дыхании невидимой горной цепи слышался
неуловимый запах рождающейся весны, несмотря на то, что ряды фруктовых деревьев,
пробегавших мимо нас,- цыплята-табака шпалерных яблонь и распятия старых
виноградных лоз - по-прежнему оставались черными, лишенными малейших признаков
зелени, и все же мне казалось, что я уже вижу ее незримое присутствие.
Стоит ли описывать древние итальянские города-республики, это дивное скопление
покосившихся башен, кирпичных дворцов-крепостей, окруженных рвами, по пятьсот
залов в некоторых, со специальными пологими лестницами для конницы, с мраморными
и бронзовыми статуями владык, поэтов и святых, с гранитными плитами площадей и
железными украшениями колодцев и фонтанов, с балконами, говорящими моему
воображению о голубой лунной ночи и шепоте девушки с распущенными волосами в
маленькой унизанной жемчугами ренессанской шапочке.
Потемки древних храмов и базилик, где при зареве целых снопов белоснежных свечей
можно было с трудом разглядеть выпуклые девичьи лбы мадонн со старообразными
младенцами на руках, чьи головы напоминали скорее головы епископов, чем веселых
малюток...
Только один ключик сумел бы найти какой-нибудь единственный, неотразимый
метафорический ход, чтобы вместить в несколько строк впечатление обо всем этом
ренессансном великолепии, я же в бессилии кладу свою шариковую ручку.
Мы промчались, прошуршали по безукоризненным бетонным дорогам, мимо
архитектурных бесценностей, как бы созданных для того, чтобы в них играли
Шекспира и ставили "Трех толстяков" ключика.
Впрочем, здесь нельзя было найти площадь Звезды. Для этого следовало вернуться в
Париж и на метро направления Венсенн - Нейи доехать на колесах с дутыми шинами
до площади Этуаль (ныне Де Голль), где от высокой Триумфальной арки с четырьмя
пролетами расходятся как лучи двенадцать сияющих авеню.
Очевидно, туда стремилась фантазия ключика, когда он заставил своего Тибула идти
по проволоке над площадью Звезды.
Меня же влекла к себе Равенна, одно имя которой, названное Александром Блоком,
уже приводило в трепет.
С юношеских лет я привык повторять магические строки:
"Все, что минутно, все, что бренно, похоронила ты в веках. Ты как ребенок спишь,
Равенна, у сонной вечности в руках".
О, как мне хотелось, отбросив от себя все, что минутно, все, что бренно, уснуть
самому у сонной вечности в руках и увидеть наяву, как передо мною
"...дал"ко отступило море и розы оцепили вал, чтоб спящий в гробе Теодорик о
буре жизни не мечтал"...
Больше всего поражала нас, особенно ключика, неслыханная магия строчки "и розы
оцепили вал". Здесь присутствовала тайная звукопись, соединение двух согласных
"з" и "ц", как бы сцепленных между собой необъяснимым образом. Сила этого
сцепления между собою роз вокруг какого-то вала мучила меня всю жизнь, и наконец
я приближался к разгадке этой поэтической тайны.
Я увидел на земле нечто вроде купола, сложенного из диких камней. Это и был
склеп Теодорика, действительно окруженный земляным валом, поросшим кустами еще
не проснувшихся роз, цеплявшихся друг за друга своими коралловыми шипами.
Вечная весна еще не наступила и здесь. Но, сцепленные в некий громадный венок
вокруг склепа Теодорика, они были готовы выпустить первые почки. Местами они уже
даже проклевывались.
Мы поднялись по каменной лестнице и вошли в мавзолей, посредине которого стоял
гроб Теодорика. Но гроб был открыт и пуст, подобный каменной ванне. Я так привык
представлять себе блоковского спящего в гробе Теодорика, что в первое мгновение
замер как обворованный. Отсутствие Теодорика, который не должен был мечтать о
бурях жизни, а спать мертвым сном на дне своей каменной колоды,- эти два
исключающих друг друга отрицания с наглядной очевидностью доказали мне, что
семьдесят пять лет назад поэт, совершая путешествие по Италии и посетив Равенну,
по какой-то причине не вошел в мавзолей Теодорика, ограничившись лишь видом роз,
оцепивших вал, а Теодорика, спящего для того, чтобы не мечтать о бурях жизни,
изобрела его поэтическая фантазия - неточность, за которую грех было бы
упрекнуть художника-визионера.
Зато я понял, почему так чудесно вышло у Блока сцепление роз.
Когда мы выходили из мавзолея и столетний старик сторож, которого несомненно
некогда видел и Блок, протянул нам руку за лирами, я заметил по крайней мере
десяток кошек со своими котятами, царапавших землю возле плошки с молоком.
Старик любил кошек.
Очевидно, Блок видел кошек старика, который тогда еще не был стариком, но уже
любил окружать себя кошками.
Цепкие когти кошек и цепкие шипы роз вокруг мавзолея Теодорика родили строчку "и
розы оцепили вал".
Ну а что касается моря, то оно действительно отступило довольно далеко,
километров на десять, если не больше, но, плоское и серое, оно не представляло
никакого интереса: дул холодный мартовский ветер, за брекватором кипели белые
волны Адриатики, на пристани стояли на стапелях яхты и моторные боты, которых
готовили к весенней навигации. И пахло масляной краской, едким нитролаком,
суриком, бензином. Только не рыбой.
На обратном пути мы посетили церковь святого Франциска, снова попали в тьму и
холод католического собора с кострами свечей. Я бросил в автомат монетку, и
вдруг перед нами, как на маленькой полукруглой сцене, ярко озарилась театральная
картина поклонения волхвов: малютка Христос, задрав пухлые ножки, лежал на
коленях нарядной мадонны, справа волхвы и цари со шкатулками драгоценных даров,
слева - коровы, быки, овцы, лошади, на небе хвостатая комета. И все это вдруг
задвигалось: волхвы и цари протянули маленькому Христу свои золотые дары;
коровы, быки, лошади потянули к нему головы с раздутыми ноздрями, богородица с
широко висящими рукавами синего платья нежно и неторопливо движениями марионетки
наклонилась толчками к малютке, а на заднем плане два плотника все темп же
марионеточными движениями уже тесали из бревен крест и римский воин поднимал и
опускал копье с губкой на острие. Это повторилось раз десять и вдруг погасло,
напомнив стихотворение, сочиненное мулатом, кажется "Поклонение волхвов", где
хвостатая звезда сравнивается со снопом.
- Ключик,- говорил я несколько дней спустя в старинном миланском университете с
внутренними дворами, зеленеющими сырыми газонами, окруженными аркадами с витыми
ренессансными мраморными колонками, студентам, собравшимся в тесном классе
славянского отделения,- ключик,- говорил я,- был человеком выдающимся. В
гимназии он всегда был первым учеником, круглым пятерочником, и если бы гимназия
не закрылась, его имя можно было бы прочесть на мраморной доске, среди золотых
медалистов, окончивших в разное время Ришельевскую гимназию, в том числе и
великого русского художника Михаила Врубеля.
Ключик всю жизнь горевал, что ему так и не посчастливилось сиять па мраморной
доске золотом рядом с Врубелем.
Он совсем не был зубрилой. Науки давались ему легко и просто, на лету. Он был во
всем гениален, даже в тригонометрии, а в латинском языке превзошел самого
латиниста. Он был начитан, интеллигентен, умен. Единственным недостатком был его
малый рост, что, как известно, дурно влияет на характер и развивает честолюбие.
Люди небольшого роста, чувствуя как бы свою неполноценность, любят упоминать,
что Наполеон тоже был маленького роста. Ключика утешало, что Пушкин был невысок
ростом, о чем он довольно часто упоминал. Ключика также утешало, что Моцарт
ростом и сложением напоминал ребенка.
При маленьком росте ключик был коренаст, крепок, с крупной красивой головой с
шапкой кудрявых волос, причесанных а-ля Титус, по крайней мере в юности.
Какой-то пошляк в своих воспоминаниях, желая, видимо, показать свою
образованность, сравнил ключика с Бетховеном.
Сравнить ключика с Бетховеном - это все равно что сказать, что соль похожа на
соль.
В своем сером форменном костюме Ришельевской гимназии, немного мешковатый,
ключик был похож на слоненка: такой же широкий лоб, такие же глубоко сидящие,
почти детские глаза, ну а что касается хобота, то его не было. Был утиный нос.
Впрочем, это не очень бросалось в глаза и не портило впечатления. Таким он и
остался для меня на всю жизнь: слоненком. Ведь и любовь может быть слоненком!
"Моя любовь к тебе сейчас - слоненок, родившийся в Берлине иль Париже и топающий
ватными ступнями по комнатам хозяина зверинца. Не предлагай ему французских
булок, не предлагай ему кочней капустных, он может съесть лишь дольку мандарина,
кусочек сахара или конфету. Не плачь, о нежная, что в тесной клетке он сделается
посмеяньем черни"...
Ну и так далее. Помните?
"Нет, пусть тебе приснится он под утро в парче и меди, в страусовых перьях, как
тот Великолепный, что когда-то пес к трепетному Риму Ганнибала".
Я уверен, что именно таким - Великолепным - ключик сам себе и спился: в
страусовых перьях, па подступах к вечному Риму всемирной славы.
Едва сделавшись поэтом, он сразу же стал иметь дьявольский успех у женщин,
вернее у девушек - курсисток и гимназисток, постоянных посетительниц наших
литературных вечеров. Они окружали его, щебетали, называли уменьшительными
именами, разве только не предлагали ему с розовых ладошек дольку мандарина или
конфетку. Они его обожали. У него завязывались мимолетные платонические
романчики - предмет наших постоянных насмешек.
Он давал своим возлюбленным красивые имена, так как имел пристрастие к роскошным
словам.
Так, например, одну хорошенькую юную буржуазку, носившую ранней весной букетик
фиалок, пришпиленный к воротнику кротовой шубки, ключик называл Фиордализой.
- Я иду сегодня в Александровский парк на свиданье с Фиордализой,- говорил он,
слегка шепелявя, с польским акцентом.
Можно себе представить, как мы, его самые близкие друзья - птицелов и я,-
издевались над этой Фиордализой, хотя втайне и завидовали ключику.
Как и подавляющее большинство поэтов нашего города, ключик вырос из литературы
западной. Одно время он был настолько увлечен Ростаном в переводе ЩепкинойКуперник,
что даже начал писать рифмованным шестистопным ямбом пьесу под
названием "Двор короля поэтов", явно подражая "Сирано де Бержераку".
Я думаю, что опус ключика рождался из наиболее полюбившейся ему строчки:
"Теперь он ламповщик в театре у Мольера".
Помню строчки из его стихотворения "Альдебаран":
"...смотри,- по темным странам, среди миров, в полночной полумгле, течет звезда.
Ее Альдебараном живущие назвали на земле"...
Слово "Альдебаран" он произносил с упоением. Наверное, ради этого слова было
написано все стихотворение.
Потом настало время Метерлинка. Некоторое время ключик носился с книгой,
кажется, Уолтера Патера, "Воображаемые портреты", очаровавшей его своей
раскованностью и метафоричностью. Зачитывался он также "Крестовым походом
детей", если не ошибаюсь Марселя Швоба. Всю жизнь ключик преклонялся перед
Эдгаром По, считал его величайшим писателем мира, что не мешало ему в то же
время очень ловко сочинять поэзы под Игоря Северянина, а позже даже восхищаться
песенками Вертинского; это тогда считалось признаком дурного тона, и совершенно
напрасно. Странность, которую я до сих пор не могу объяснить.
Ключик упорно настаивал, что Вертинский - выдающийся поэт, в доказательство чего
приводил строчку: "Аллилуйя, как синяя птица".
Самое поразительное было то, что впоследствии однажды сам неумолимый Командор
сказал мне, что считает Вертинского большим поэтом, а дождаться от Командора
такой оценки было делом нелегким.
Ключик опередил нас независимостью своих литературных вкусов. Он никогда не
подчинялся общему мнению, чаще всего ошибочному.
Увлекался ключик также и Уэллсом, которого считал не только родоначальником
целого громадного литературного направления, но также и великим художником,
несравненным изобразителем какой-то печально-волшебной Англии начала двадцатого
века, так не похожей на Англию Диккенса и вместо с тем на нее похожей.
Не знаю, заметили ли исследователи громадное влияние Уэллса-фантаста на
Командора, автора почти всегда фантастических поэм и "Бани" с ее машиной
времени.
Не говорю уж о постоянном, устойчивом влиянии на ключика Толстого н
Достоевского, как бы исключающих друг друга, но в то же время так прочно
слившихся в творчестве ключика.
Воздух, которым дышал ключик, всегда был перенасыщен поэзией Блока. Впрочем,
тогда, как и теперь, Блоку поклонялись все.
Однажды я прочитал ключику Бунина, в то время малоизвестного и почти никем не
признанного. Ключик поморщился. Но, видно, поэзии Бунина удалось проникнуть в
тайное тайных ключика; в один прекрасный день, вернувшись из деревни, где он жил
репетитором в доме степного помещика, ключик прочитал мне новое стихотворение
под названием "В степи", посвященное мне и написанное "под Бунина".
"Иду в степи под золотым закатом... Как хорошо здесь! Весь простор - румян и все
в огне, а по далеким хатам ползет, дымясь, сиреневый туман" - ну и так далее.
Я был очень удивлен.
Это было скорее "под меня", чем "под Бунина", и, кажется, ключик больше никогда
не упражнялся в подобном роде, совершенно ему не свойственном: его гений
развивался по совсем другим законам.
Думаю, что влиял на ключика также и Станислав Пшибышевский - польский декадент,
имевший в то время большой успех. "Под Пшибышевского" ключик написал драму
"Маленькое сердце", которую однажды и разыграли поклонники его таланта на сцене
местного музыкального училища. Я был помощником режиссера, и в сцене, когда
некий "золотоволосый Антек" должен был застрелиться от любви к некой Ванде, я
должен был за кулисами выстрелить из настоящего револьвера в потолок. Но,
конечно, мой револьвер дал осечку и некоторое время "золотоволосый Антек"
растерянно вертел в руках бутафорский револьвер, время от времени неуверенно
прикладывая его то к виску, то к сердцу, а мой настоящий револьвер как нарочно
давал осечку за осечкой. Тогда я трахнул подвернувшимся табуретом по доскам
театрального пола. "Золотоволосый Антек", вздрогнув от неожиданности, поспешил
приложить бутафорский револьвер к сердцу и с некоторым опозданием упал под стол,
так что пьеса в конечном итоге закончилась благополучно, и публика была в
восторге, устроила ключику овацию, и он выходил несколько раз кланяться,
маленький, серенький, лобастенький слоненок, сияя славой, а я аккуратно дергал
за веревку, раздвигая и задвигая самодельный занавес.
Барышня, игравшая главную роль роковой женщины Ванды, помнится мне, выходя на
вызовы, на глазах у всех поцеловала ключику руку, что вызвало во мне жгучую
зависть. Барышня-гимназистка
...Закладка в соц.сетях
