Жанр: Драма
Алмазный мой венец
...нибудь
маленький прелестный подарок - чаще всего серебряную с чернью старинную
табакерку, купленную в комиссионном магазине. В гостях он был изысканно вежлив и
несколько кокетлив: за стол садился так, чтобы видеть себя в зеркале, и время от
времени посматривал на свое отражение, делая различные выражения лица, которое
ему, по-видимому, очень нравилось.
Он деликатно и умело ухаживал за женщинами, тщательно скрывал свои победы и
никогда не компрометировал свою возлюбленную, многозначительно называя ее попушкински
N. N., причем бархатная бородавочка под его губой вздрагивала как бы
от скрытого смешка, а миндальные глаза делались еще миндальное.
Степень его славы была такова, что однажды, когда он приехал в Харьков, где
должен был состояться его литературный вечер, к вагону подкатили красную
ковровую дорожку и поклонники повели его, как коронованную особу к выходу,
поддерживая под руки.
Распространился слух, что местные жители предлагали ему принять украинское
гражданство, поселиться в столице Украины и обещали ему райскую жизнь.
Переманивала его также и Москва. Но он навсегда остался верен своему ПетербургуПетрограду-Ленинграду.
Случалось, что мы, его московские друзья, внезапно ненадолго разбогатев,
совершали на "Красной стреле" набег на бывшую столицу Российской империи. Боже
мой, какой переполох поднимали мы со своими московскими замашками времен нэпа!
По молодости и глупости мы не понимали, что ведем себя по-купечески, чего
терпеть не мог корректный, благовоспитанный Ленинград.
Мы останавливались в "Европейской" или "Астории", занимая лучшие номера, иной
раз даже люкс. Появлялись шампанское, знакомые, полузнакомые и совсем незнакомые
красавицы. Известный еще со времен Санкт-Петербурга лихач, бывший жокей,
дежуривший возле "Европейской" со своим бракованным рысаком по имени Травка,
мчал нас по бесшумным торцам Невского проспекта, а в полночь мы пировали в том
знаменитом ресторанном зале, где Блок некогда послал недоступной красавице
"черную розу в бокале золотого, как небо, аи... а монисто бренчало, цыганка
плясала и визжала заре о любви"...
...а потом сумрачным утром бродили еще не вполне отрезвевшие по Достоевским
закоулкам, вдоль мертвых каналов, мимо круглых подворотен, откуда на нас
подозрительно смотрели своими небольшими окошками многоэтажные жилые корпуса,
бывшие некогда пристанищем униженных и оскорбленных, мимо решеток, напоминавших
о том роковом ливне, среди стальных прутьев которого вдруг блеснула молния в
руке Свидригайлова, приложившего револьвер к своему щегольскому двубортному
жилету, после чего высокий цилиндр свалился с головы и покатился по лужам.
Со страхом на цыпочках входили в дом, на мрачную лестницу, откуда в пролет
бросился сумасшедший Гаршин, в черных глазах которого навсегда застыл "остекленелый
мор".
Всюду преследовали нас тени гоголевских персонажей среди решеток, фонарей,
палевых фасадов, арок Гостиного двора.
...Поездки в наемных автомобилях по окрестностям, в Детское Село, где среди
черных деревьев царскосельского парка сидел на чугунной решетчатой скамейке
ампир чугунный лицеист, выставив вперед ногу, курчавый, потусторонний, еще почти
мальчик, и в вольно расстегнутом мундире,- Пушкин.
"...здесь лежала его треуголка и растрепанный том Парни"...
А где-то неподалеку от этого священного места некто скупал по дешевке дворцовую
мебель красного дерева, хрусталь, фарфор, картины в золотых рамах и устраивал
рекламные приемы в особняке, приобретенном за гроши у какой-нибудь бывшей
дворцовой кастелянши или швеи, и так далее...
Когда же наша московская братия, душой которой был ключик, прокучивала все
деньги, наставал час разлуки. Штабс-капитан, выбитый из своей равномерной,
привычной рабочей колеи, утомленный нашей безалаберной гостиничной жизнью, с
облегчением вздыхал, нежно нас на прощание целуя и называя уменьшительными
именами, и "Красная стрела" уносила нас в полночь обратно в Москву, где нам
предстояло еще долго заштопывать дыры в бюджете.
О, эти полночные отъезды из Ленинграда, чаще всего в разгар белых ночей, когда
вечерняя заря еще светилась за вокзалом и на ее щемяще-печальном зареве
рисовались черные силуэты дореволюционных старопитерских фабричных корпусов,
заводских труб и безрадостных, закопченных паровозных депо, помнивших царское
время и народные мятежи в героические дни свержения самодержавия, брандмауэры с
рекламами давно не существующих фирм, железный хлам, оставшийся от времен
разрухи и гражданской войны.
Город таял далеко позади, а полночная заря все еще светилась за мелколесьем,
отражаясь в болотах, и долго-долго не наступала ночь, и, качаясь на рессорах
международного вагона, нам с ключиком казалось, что мы слишком преждевременно
покидаем странное, полумертвое царство, где, быть может, нас ожидало, да так и
не дождалось некое несбыточное счастье новой жизни и вечной любви.
С Ленинградом связана моя последняя встреча со штабс-капитаном совсем незадолго
до его исчезновения.
Город, переживший девятисотдневную блокаду, все еще хранил следы немецких
артиллерийских снарядов, авиационных бомб, но уже почти полностью залечил свои
раны.
На этот раз я приехал сюда один и сейчас же позвонил штабс-капитану. Через сорок
минут он уже входил в мой номер - все такой же стройный, сухощавый, корректный,
истинный петербуржец, почти не тронутый временем, если не считать некоторой
потертости костюма и обуви - свидетельства наступившей бедности. Впрочем,
знакомый костюм был хорошо вычищен, выглажен, а старые ботинки натерты щеткою до
блеска.
Он был в несправедливой опале.
Мы поцеловались и тут же по традиции совершили прогулку на машине, которую я
вызвал через портье.
Я чувствовал себя молодцом, не предвидя, что в самом ближайшем времени окажусь
примерно в таком же положении.
Так или иначе, но я еще не чувствовал над собой тучи, и мы со штабс-капитаном
промчались в большом черном автомобиле - только что выпущенной новинке
отечественного автомобилестроения, на днях появившейся на улицах Ленинграда.
Мы объехали весь город, круто взлетая на горбатые мостики его единственной в
мире набережной, мимо уникальной решетки Летнего сада, любуясь широко
раскинувшейся панорамой с неправдоподобно высоким шпилем Петропавловской
крепости, разводными мостами, ростральными колоннами Биржи, черными якорями
желтого Адмиралтейства, Медным всадником, "смуглым золотом" постепенно уходящего
в землю Исаакиевского собора.
Мы промчались мимо Таврического дворца, Смольного, Суворовского музея с двумя
наружными мозаичными картинами. Одна из них - отъезд Суворова в поход 1799 года
- была работы отца штабс-капитана, известного в свое время художникапередвижника,
и штабс-капитан поведал мне, что когда его отец выкладывал эту
мозаичную картину, а штабс-капитан был тогда еще маленьким мальчиком, то отец
позволил ему выложить сбоку картины из кубиков смальты маленькую елочку, так что
он как бы являлся соавтором этой громадной мозаичной картины, что для меня было
новостью.
...Он, как всегда, был сдержан, но заметно грустноват, как будто бы уже заглянул
по ту сторону бытия, туда, откуда нет возврата, нет возврата!.. что, впрочем, не
мешало ему временами посмеиваться своим мелким смешком над моими прежними
московскими замашками, от которых я все никак не мог избавиться.
Наша поездка была как бы прощанием штабс-капитана со своим городом, со своим
старым другом, со своей жизнью.
Я предложил ему по старой памяти заехать на Невский проспект в известную
кондитерскую "Норд", ввиду своего космополитического названия переименованную в
исконно русское название "Север", и напиться там кофе с весьма знаменитым, еще
не переименованным тортом "Норд".
Он встревожился.
- Понимаешь,- сказал он, по обыкновению нежно называя меня уменьшительным
именем,- в последнее время я стараюсь не показываться на людях. Меня окружают,
рассматривают, сочувствуют. Тяжело быть ошельмованной знаменитостью,- не без
горькой иронии закончил он, хотя в его словах слышались и некоторые честолюбивые
нотки.
Он, как и все мы, грешные, любил славу!
Я успокоил его, сказав, что в этот час вряд ли в кондитерской "Север" особенно
многолюдно. Хотя и неохотно, но он согласился с моими доводами.
Оставив машину дожидаться нас у входа, мы проворно прошмыгнули в "Север", где,
как мне показалось, к некоторому своему неудовольствию, имевшему оттенок
удовольствия, штабс-капитан обнаружил довольно много посетителей, которые,
впрочем, не обратили на нас внимания. Мы уселись за столик во второй комнате в
темноватом углу и с удовольствием выпили по стакану кофе со сливками и съели по
два куска торта "Норд".
Мой друг все время подозрительно посматривал по сторонам, каждый миг ожидая
проявления повышенного интереса окружающих к его личности. Однако никто его не
узнал, и это, по-моему, немного его огорчило, хотя он держался молодцом.
- Слава богу, на этот раз не узнали,- сказал он, когда мы выходили из
кондитерской на Невский и сразу же попали в толпу, стоявшую возле нашей машины
и, видимо, ожидавшую выхода опального писателя.
- Ну я же тебе говорил,- с горькой иронией, хотя и не без внутреннего ликования
шепнул мне штабс-капитан, окруженный толпой зевак.- Просто невозможно появиться
на улице! Какая-то гофманиада,-вспомнил он нашу старую поговорку и засмеялся
своим негромким дробным смешком.
Я провел его через толпу и впихнул в машину. Толпа не расходилась. Мне даже,
признаться, стало завидно, вспомнился Крым, наша молодость и споры: кто из нас
Ай-Петри, а кто Чатыр-Даг. Конечно, в литературе. Пришли к соглашению, что он
Ай-Петри, а я Чатыр-Даг. Обе знаменитые горы, но Ай-Петри больше знаменита и
чаще упоминается, а Чатыр-Даг реже.
На долю ключика досталась Роман-Кош!
- Товарищи,- обратился я к толпе, не дававшей возможности нашей машине
тронуться.- Ну чего вы не видели?
- Да нам интересно посмотреть на новую модель автомобиля. У нас в Ленинграде она
в новинку. Вот и любуемся. Хорошая машина! И ведь, главное дело, своя,
советская, отечественная!
Шофер дал гудок. Толпа разошлась, и машина двинулась, увозя меня и штабскапитана,
на лице которого появилось удовлетворенно-смущенное выражение и
бородавка на подбородке вздрогнула не то от подавленного смеха, не то от
огорчения.
Мы переглянулись и стали смеяться. Я громко, а он на свой манер - тихонько.
Прав был великий петроградец Александр Сергеевич:
"Что слава? Яркая заплата" - и т. д.
А вокруг нас все разворачивались и разворачивались каналы и перспективы
неповторимого города, прежняя душа которого улетела подобно пчелиному рою,
покинувшему свой прекрасный улей, а новая душа, новый пчелиный рой, еще не
вполне обжила свой город.
Новое вино, влитое в старые мехи.
Над бело-желтым Смольным суровый ветер с Финского залива нес тучи, трепал флаг
победившей революции, а в бывшем Зимнем дворце, в Эрмитаже, под охраной
гранитных атлантов, в темноватом зале испанской живописи, плохо освещенная и
совсем незаметная, дожидалась нас Мадонна Моралеса, которую ключик считал лучшей
картиной мира, и мы со штабс-капитаном снова - в который раз! - прошли по
обветшавшему, скрипящему дворцовому паркету мимо этой маленькой темной картины в
старинной золоченой раме, как бы прощаясь навсегда с нашей молодостью, с нашей
жизнью, с нашей Мадонной.
Вот каким обыкновенным и незабываемым возник передо мной образ штабс-капитана
среди выгорающей дребедени гнилых мещанских домиков, охваченных дымным пламенем,
над которым возвышалась, отражаясь в старом подмосковном пруде, непомерно
высокая бетонная многочленистая Останкинская телевизионная башня - первый
выходец из таинственного Грядущего.
...возле бывшего Брянского вокзала на месте скопления лачуг раскинулся новый
прекрасный парк, проезжая мимо которого, с поразительной отчетливостью вижу я
мулата в нескольких его ипостасях, в той нелогичной последовательности, которая
свойственна свободному человеческому мышлению, живущему не по выдуманным законам
так называемого времени, хронологии, а по единственно естественным, пока еще не
изученным законам ассоциативных связей.
...вижу мулата последнего периода - постаревшего, но все еще полного любовной
энергии, избегающего лишних встреч и поэтому всегда видимого в отдалении, в
конце плотины переделкинского пруда, в зимнем пальто с черным каракулевым
воротником, в островерхой черной каракулевой шапке, спиной к осеннему ветру,
несущему узкие, как лезвия, листья старых серебристых ветел.
Он издали напоминал стручок черного перца - как-то ужасно не совпадающий с
опрокинутым отражением деревни на той стороне самаринского пруда.
...весь одиночество, весь ожидание.
В тот день он был гостеприимен, оживлен, полон скрытого огня, как мастер,
довольный своим новым творением. С явным удовольствием читал он свою прозу, даже
не слишком мыча и не издавая странных междометий глухонемого демона.
Все было в традициях доброй старой русской литературы: застекленная дачная
терраса, всклокоченные волосы уже седеющего романиста, слушатели, сидящие вокруг
длинного чайного стола, а за стеклами террасы несколько вполне созревших рослых
черноликих подсолнечников с архангельскими крыльями листьев, в золотых нимбах
лепестков, как святые, написанные альфреско на стене подмосковного пейзажа с
сельским кладбищем и золотыми луковками патриаршей церкви времен Ивана Грозного.
Святые подсолнечники тоже пришли послушать прозу мулата.
А вот он на крыше нашего высокого дома в Лаврушинском переулке, против
Третьяковской галереи, ночью, без шапки, без галстука, с расстегнутым воротником
сорочки, озаренный зловещим заревом пылающего где-то невдалеке Зацепского рынка,
подожженного немецкими авиабомбами, на фоне черного Замоскворечья, на фоне
черного неба, перекрещенного фосфорическими трубами прожекторов противовоздушной
обороны, среди бегающих красных звездочек зенитных снарядов, в грохоте фугасок и
ноющем однообразии фашистских бомбардировщиков, ползущих где-то вверху над
головой.
Мулат ходил по крыше, и под его ногами гремело кровельное железо, и каждую
минуту он был готов засыпать песком шипящую немецкую зажигалку, брызгающую
искрами, как елочный фейерверк.
Мы с ним были дежурными противовоздушной обороны. Потом он описал эту ночь в
своей книге "На ранних поездах".
"Запомнится его обстрел. Сполна зачтется время, когда он делал, что хотел, как
Ирод в Вифлееме. Настанет новый, лучший век. Исчезнут очевидцы..."
Не знаю, настал ли в мире лучший век, но очевидцы исчезали один за другим. Исчез
и мулат - великий очевидец эпохи. Но я помню, что среди ужасов этой ночи в
мулате вдруг вспыхнула искра юмора. И он сказал мне, имея в виду свою квартиру в
самом верхнем этаже дома, а также свою жену по имени Зинаида и зенитное орудие,
установленное над самым его потолком:
"Наверху зенитка, а под ней Зинаидка".
Для него любая жизненная ситуация, любой увиденный пейзаж, любая отвлеченная
мысль немедленно и, как мне казалось, автоматически превращались в метафору или
в стихотворную строчку. Он излучал поэзию, как нагретое физическое тело излучает
инфракрасные лучи.
Однажды наша шумная компания ввалилась в громадный черный автомобиль с горбатым
багажником. Меня с мулатом втиснули в самую его глубину, в самый его горбатый
зад. Автомобиль тронулся, и мулат, блеснув белками, смеясь, предварительно
промычав нечто непонятное, прокричал мне в ухо:
- Мы с вами сидим в самом его мозжечке!
Он был странно одет. Совсем не в своем обычном европейском стиле: брюки,
засунутые в голенища солдатских сапог, и какая-то зеленая фетровая шляпа с
нелепо загнутыми полями, как у чеховского Епиходова в исполнении Москвина.
Мы все были навеселе, и мулат тоже.
Вы хотите еще что-нибудь узнать о мулате? Я устал. Да и время лекции исчерпано.
Впрочем, если угодно, несколько слов.
Я думаю, основная его черта была чувственность: от первых стихов до последних.
Из ранних, мулата-студента:
"...что даже антресоль при виде плеч твоих трясло"... "Ты вырывалась, и чуб
касался чудной челки и губ-фиалок"...
Из последних:
"...под ракитой, обвитой плющом, от ненастья мы ищем защиты. Наши плечи покрыты
плащом, вкруг тебя мои руки обвиты. Я ошибся. Кусты этих чащ не плющом перевиты,
а хмелем. Ну - так лучше давай этот плащ в ширину под собою расстелем"...
В эту пору он уже был старик. Но какая любовная энергия!
Вот он стоит перед дачей, на картофельном поле, в сапогах, в брюках,
подпоясанных широким кожаным поясом офицерского типа, в рубашке с засученными
рукавами, опершись ногой на лопату, которой вскапывает суглинистую землю. Этот
вид совсем не вяжется с представлением об изысканном современном поэте, так же
как, например, не вязались бы гладко выбритый подбородок, элегантный пиджачный
костюм, шелковый галстук с представлением о Льве Толстом.
Мулат в грязных сапогах, с лопатой в загорелых руках кажется ряженым. Он играет
какую-то роль. Может быть, роль великого изгнанника, добывающего хлеб насущный
трудами рук своих. Между тем он хорошо зарабатывает на своих блестящих переводах
Шекспира и грузинских поэтов, которые его обожают. О нем пишут в Лондоне
монографии. У него автомобиль, отличная квартира в Москве, дача в Переделкине.
Он смотрит вдаль и о чем-то думает среди несвойственного ему картофельного поля.
Кто может проникнуть в тайны чужих мыслей? Но мне представляется, что, глядя на
подмосковный пейзаж, он думает о Париже, о Французской революции. Не исключено,
что именно в этот миг он вспоминает свою некогда начатую, но брошенную пьесу о
Французской революции.
Не продолжить ли ее? Как бишь она начиналась?
"В Париже. На квартире Леба. В комнате окна стоят настежь. Летний день. В
отдалении гром. Время действия между 10 и 20 мессидора (29 июня -8 июля) 1794
года. Сен-Жюст: - Таков Париж. Но не всегда таков. Он был и будет. Этот день,
что светит кустам и зданьям на пути к моей душе, как освещают путь в подвалы, не
вечно будет бурным фонарем, бросающим все вещи в жар порядка, но век пройдет, и
этот теплый луч, как уголь, почернеет, и в архивах пытливость поднесет свечу к
тому, что нынче нас слепит, живит и греет, и то, что нынче ясность мудреца,
потомству станет бредом сумасшедших".
Октябрьская революция была первой во всей мировой истории, совершенно не похожей
на все остальные революции мира. У нее не было предшественниц, если не считать
Парижской коммуны.
Не имея литературных традиций для ее изображения, многие из нас обратились не к
Парижской коммуне, а к Великой французской революции, имевшей уже большое
количество художественных моделей. Может быть, только один Александр Блок
избежал шаблона, написав "Двенадцать" и "Скифов", где русская революция была
изображена первично.
Попытки почти всех остальных поэтов - кроме Командора - были вторичны. Несмотря
на всю свою гениальность, мулат принадлежал к остальным. Он не сразу разгадал
неповторимость Октября и попытался облечь его в одежды Французской революции,
превратив Петроград и Москву семнадцатого и восемнадцатого годов в Париж СенЖюста,
Робеспьера, Марата.
Кто из нас не писал тогда с восторгом о зеленой ветке Демулена, в те дни, когда
гимназист Канегиссер стрелял в Урицкого, а Каплан отравленной пулей - в Ленина,
и не санкюлоты в красных фригийских колпаках носили на пиках головы
аристократов, а рабочие Путиловского завода в старых пиджаках и кепках,
перепоясанные пулеметными лентами, становились на охрану Смольного.
Быть может, неповторимость, непохожесть нашей революции, темный ноябрьский фон
ее пролетарских толп, серость ее солдатских шинелей, чернота матросских
бушлатов, георгиевских лент черноморцев, питерские и московские предместья, так
не похожие на литературную яркость Парижа 1794 года, и были причиной многих
наших разочарований.
Столкновение легенды с действительностью, "Марсельезы" с "Интернационалом".
Париж Консьержери и Пале-Рояля был для нас притягательной силой. Мы стремились в
Париж.
Не избежал этого и один из самых выдающихся среди нас прозаиков - конармеец, тем
более что он действительно в качестве одного из первых советских военных
корреспондентов проделал польскую кампанию вместе с Первой конной Буденного.
Он сразу же и первый среди нас прославился и был признан лучшим прозаиком не
только правыми, но и левыми. "Леф" напечатал его рассказ "Соль", и сам Командор
на своих поэтических вечерах читал этот рассказ наизусть и своим баритональным
басом прославлял его автора перед аудиторией Политехнического музея, что
воспринималось как высшая литературная почесть, вроде Нобелевской премии.
Конармеец стал невероятно знаменит. На него писали пародии и рисовали шаржи, где
он неизменно изображался в шубе с меховым воротником, в круглых очках
местечкового интеллигента, но в буденновском шлеме с красной звездой и большой
автоматической ручкой вместо винтовки.
Он, так же как и многие из нас, приехал с юга, с той лишь разницей, что ему не
надо было добывать себе славу. Слава опередила его. Он прославился еще до
революции, во время первой мировой войны, так как был напечатан в горьковском
журнале "Летопись". Кажется, даже одновременно с поэмой Командора "Война и мир".
Алексей Максимович души не чаял в будущем конармейце, пророча ему блестящую
будущность, что отчасти оправдалось.
В Москве он появился уже признанной знаменитостью.
Но мы знали его по Югросте, где вместе с нами он работал по агитации и
пропаганде, а также в губиздате, где заведовал отделом художественной литературы
и принадлежал к партийной элите нашего города, хотя сам был беспартийным. Его
обожали все вожди нашего города как первого писателя.
Подобно всем нам он ходил в холщовой толстовке, в деревянных босоножках, которые
гремели по тротуарам со звуком итальянских кастаньет.
У него была крупная голова вроде несколько деформированной тыквы, сильно
облысевшая спереди, и вечная ироническая улыбка, упомянутые уже круглые очки, за
стеклами которых виднелись изюминки маленьких детских глаз, смотревших на мир о
пытливым любопытством, и широкий, как бы слегка помятый лоб с несколькими
морщинами, мудрыми не по возрасту,- лоб философа, книжника, фарисея.
...И вместе с тем - нечто хитрое, даже лисье...
Он был немного старше нас, даже птицелова, и чувствовал свое превосходство как
мастер. Он был склонен к нравоучениям, хотя и делал их с чувством юмора, причем
его губы принимали форму ижицы или, если угодно, римской пятерки.
У меня сложилось такое впечатление, что ни ключика, ни меня он как писателей не
признавал. Признавал он из нас одного птицелова. Впрочем, он не чуждался нашего
общества и снисходил до того, что иногда читал нам свои рассказы о местных
бандитах и налетчиках, полные юмора и написанные на том удивительном
южноновороссийском, черноморском, местами даже местечковом жаргоне, который,
собственно, и сделал его знаменитым.
Манера его письма в чем-то сближалась с манерой штабс-капитана, и это позволило
честолюбивым ленинградцам считать, что наш конармеец всего лишь подражатель
штабс-капитана.
Ходила такая эпиграмма:
"Под пушек гром, под звоны сабель от Зощенко родился Бабель".
Конармеец вел загадочную жизнь. Где он кочует, где живет, с кем водится, что
пишет - никто не знал. Скрытность была основной чертой его характера. Возможно,
это был особый способ вызывать к себе дополнительный интерес. От него многого
ждали. Им интересовались. О нем охотно писали газеты. Горький посылал ему из
Сорренто письма. Лучшие журналы охотились за ним. Он был неуловим. Иногда
ненадолго он показывался у Командора на Водопьяном, и каждое его появление
становилось литературным событием.
В Мыльниковом он совсем не бывал, как бы стесняясь своей принадлежности к
"южнорусским".
У него была масса поклонников в разных слоях московского общества. Однако
большинство из этих поклонников не имело отношения к литературной среде.
Наоборот. Все это были люди посторонние, но зачастую очень влиятельные.
Первое время в Москве я совсем мало с ним встречался. Наши встречи были случайны
и коротки. Но он никогда не упускал случая, чтобы преподать мне литературный
урок:
- Литература - это вечное сражение. Сегодня я всю ночь сражался со словом. Если
вы не победите слово, то оно победит вас. Иногда ради одного-единственного
прилагательного приходится тратить несколько не только ночей, но даже месяцев
кровавого труда. Запомните это. В диалоге не должно быть ни одного
необязательного выражения. К диалогу надо прибегать только в самых крайних
случаях: диалог должен быть краток, работать на характер персонажа и как бы
источать терпкий запах... Только что я прочитал вашу повесть. Она недурна. Но,
вероятно, вы воображаете, что превзошли своего учителя Бунина. Не обольщайтесь.
До Бунина вам как до Полярной звезды. Вы сами не понимаете, что такое Бунин. Вы
знаете, что он написал в своих воспоминаниях о N.N.? Он написал, что у него
вкрадчивая, бесшумная походка вора. Вот это художник! Не вам и не мне чета.
Перед ним нужно стоять на коленях.
Литературным божеством для конармейца был Флобер. Все советы, которые давал
автор "Мадам Бовари" автору "Милого друга", являлись для конармейца законом.
Иногда мне даже казалось, что он "играет во Флобера", придавая чрезмерное
значение красотам формы со всеми ее стеснительными условностями и
предрассудками, как я теперь понимаю, совершенно не обязательными для свободного
самовыражения.
Некогда и я страдал этой детской болезнью флоберизма: страхом повторить на одной
странице два раза одно и то же слово, ужасом перед недостаточно искусно
поставленным прилагательным или даже знаком препинания, нарушением
хронологического течения повествования - словом, перед всем тем, что считалось
да и до сих пор считается мастерством, большим стилем. А по-моему, только
добросовестным ремесленничеством, что, конечно, не является недостатком, но уж
во всяком случае и не признаком большого стиля.
Конармеец верил в законы жанра, он умел различить повесть от рассказа, а рассказ
от романа. Некогда и я придерживался этих взглядов, казавшихся мне вечными
ист
...Закладка в соц.сетях
