Жанр: Драма
Любовь
...азбудило
застарелую вонь пота; такое платье никак не могло быть ее собственным, и когда
она посмотрела на
себя в зеркале раздевалки, то в самом деле увидела незнакомку. Когда ей было
тринадцать, она целый
год умудрялась не смотреться в зеркало, боясь увидеть там совершенно чужое лицо,
но в этот раз если
ее и охватил мимолетный ужас, то он скорее был воспоминанием о том старом
кошмаре, нежели
подозрением, что кошмар может вернуться; и она вздрогнула от возбуждения при
виде этой незнакомки
в вульгарном и причудливом наряде, которая робко, едва заметно улыбнулась ей,
сама представ в таком
ложном свете. Выглядела незнакомка не сказать чтобы совсем не очаровательно.
Аннабель откинула назад свои длинные волосы и попробовала изобразить ту
улыбку, которую Ли
дарил ей раньше в постели - пока сам не бросил улыбаться. Эффект получился
обворожительный -
казалось, улыбка передает все простодушие и изумительную теплоту ее сердца. Так
Аннабель
подделала и отобрала у него единственную его натуральную улыбку, а ему не
оставила ни одного
благожелательного выражения. Вооружившись этой восхитительной улыбкой, она
вступила в танцзал и
обнаружила там холодный и колдовской блеск света. Поскольку все вокруг было
искусственным, она и
ее первая, тщательно продуманная, хоть и пробная реконструкция себя для
всеобщего обозрения сошли
здесь за подлинную личность.
Все в этом танцзале было точно таким же, как в остальных заведениях этой
сети: очередное
синтетическое повторение в отсутствие прототипа, поэтому ничем своим, особенным
тут и не пахло.
Бар, в котором работала Аннабель, был оформлен таким образом, чтобы изображать
пальмовую
рощицу, простершую зеленые листья над сельскими деревянными столиками и
низенькими табуретами.
Стены были щедро забраны рыболовными сетями, а в их висячих складках запутались
светящиеся
яркими красками тропические рыбки, цветы и плоды. Свечки, расставленные в
лиловых коньячных
бокалах, призваны были не давать свет, а подчеркивать иллюзию роскошного
полумрака. В волнах
розовато-лилового тюля, скрывавшего потолок над танцплощадкой, вращался
многогранный
ведьмовской шар, в который упирался луч прожектора, так что по всей площадке
постоянно бегали
световые зайчики, будто сияющие бесплотные мыши, а потайные световые эффекты ни
с того ни с сего
заливали танцующие пары холодными синими вьюгами или омывали пурпуром.
Улыбаясь своей заемной улыбкой, как фальшивая Ева в искусственном саду,
Аннабель разносила
напитки и ополаскивала стаканы; по внешнему виду она выделялась из остальных
девушек в желторозовых
платьях лишь ростом и явной худобой. Но разговаривала она по-прежнему
редко, и как
персонал, так и клиенты относились к ней несколько настороженно, ибо она
совершенно не имела
понятия, как вести себя естественно, если не считать того, что было естественно
для нее самой.
Работала она пять вечеров в неделю, с семи до одиннадцати в понедельник, вторник
и среду и с семи до
часу ночи по пятницам и субботам. При таком графике они с Ли почти не
пересекались. Когда ее не
было с ним, он за нее переживал, хоть и сам толком не знал почему, а когда она
задерживалась
допоздна, он приходил в танцзал, чтобы отвести ее домой. Тогда они срезали путь
через парк. Если
выходила луна, Аннабель судорожно хватала его за руку, но обычно тихо шла рядом,
а он смотрел, как
впереди по неровной дорожке бегут их тени, отражая несуществующую гармонию. В
танцзале одним
субботним вечером Ли ввязался в драку.
Как и в любой другой субботний вечер, Аннабель носила меж посетителей свою
улыбку, будто
полный тазик воды, и приходилось двигаться очень осторожно, чтобы не пролить ни
капли. Ли
объявился в клубе раньше, чем Аннабель ждала его, и она смутилась; даже
спряталась за пластиковым
деревом, чтобы посмотреть, каков он, когда сам по себе, ибо в последнее время
она иногда
задумывалась, существует ли он вообще, когда ее нет рядом и некому проецировать
на него ее
представление о нем. Его красота, уже, правда, несколько потрепанная, никогда не
совпадала со средой,
в которой он оказывался, поскольку теперь он по-прежнему и даже больше, чем
когда-либо, напоминал
симпатичного бандита с большой дороги, хотя по профессии был школьным учителем.
Поэтому
Аннабель вовсе не удивило, когда она заметила, насколько вырастает в танцзале
его самообладание -
чисто из самозащиты.
Уже потом, споласкивая в баре стаканы и пристально наблюдая за ним, она
была абсолютно
уверена, что он - также творение ее рук, и, когда он подошел к какой-то юной
блондинке, Аннабель
ощутила только жалость и слабый укол презрения: она же различала сквозь его
одежду светящиеся
контуры сердца и тлеющие буквы ее собственного имени и была уверена, что по
своей воле он
поступать не может. Мысленной ловкостью рук она сделала последовавшую драку
неизбежной; ее
околдовывали собственные силы - разложив отдельные события и изучив их, как
гадальные карты, она
предрекла, что Баззу пора возвращаться. Не исключено, что вскоре она сможет
указывать ветру, когда и
куда ему дуть.
Поскольку часов в доме не было, а завести свои Ли забыл, он положился на
интуицию и пришел в
клуб едва после полуночи: в его немой комнате неразмеченные минуты ползли
слишком медленно.
Швейцар уже хорошо знал его и пропустил; Ли уселся за вульгарный столик, и
Аннабель принесла ему
выпить; интерьер настолько напоминал о его собственном рабочем происхождении,
что жена здесь
казалась сущим анахронизмом. Она улыбалась, но он не признал плагиата, поскольку
себя с такой
улыбкой ни разу не видел; понял он одно: улыбка милая, необычная и какая-то
тревожная, ибо казалась
на Аннабель до того чужой, что после ее ухода запросто могла бы повиснуть в
воздухе, словно улыбка
Чеширского кота.
Ужасно усиленная музыка из крайне мощного проигрывателя и непрестанная
чехарда
раскрашенных огней состязались в воздухе так шумно, что, когда человек за
ближайшим столиком
чиркнул спичкой и какое-то время подержал ее на весу, прежде чем прикурить,
маленькое, чистое и
ровное пламя посреди неоновой толчеи оказалось поразительным, как аккорд тишины.
Огонек высветил
три лица - два мужских и одно девичье, как бы завьюженное ореолом соломенных
волос. То была его
ученица, Джоанна, и в данный момент она подвергалась сексуальным домогательствам
- мелким, но
неприятным. Как только спичка погасла, сосед справа сунул руку ей в вырез блузки
и, выпендриваясь
перед соседом слева, принялся тискать ее правую грудь. Девушка заерзала на стуле
от смущения, а
вовсе не от удовольствия, а сосед хихикнул, точно мяукнул, и стал нашаривать
застежку блузки у нее на
спине. Оба были просто мальчишками, хотя и постарше ее, и в обоих чувствовалась
некая элегантность
платья и манер; они явно сняли ее просто так, а потому и относиться к ней могли
как заблагорассудится.
Она же чувствовала себя не в своей тарелке, и первые признаки страха у нее
на лице им очень
понравились. Они хохотнули, перемигиваясь поверх ее головы, и бешеные огни в
какой-то миг
высветили на ее круглых белых щеках яркие дорожки слез. Когда Ли угрожающе навис
над пацаном
справа и проговорил: "Оставьте ее в покое", тот рассмеялся ему в лицо с
безмятежной
самоуверенностью среднего класса, к которой примешивался призыв к терпимости и
мужской
солидарности; рука его тем временем продолжала трепать девчонкину грудь, пока Ли
не заехал ему по
зубам, отчего хохочущий рот превратился в смятенный провал.
Отлепившись от Джоанны, второй промямлил: "Эй... послушай-ка..." - словно
пародируя самого
себя. Джоанна вскочила на ноги и опрокинула столик, так что все стоявшее на нем
- стаканы,
пепельница, коньячный бокал и свеча - разлетелось вдребезги, раскатилось по
полу; девчонка в
суматохе испарилась, а оба пацана сразу же кинулись на Ли; тем временем от
горящей свечи вспыхнул
тюль.
Субботний вечер - самое подходящее время для драки, и Ли, отставной ветеран
подобных
побоищ в такое же время и таких же местах, ощутил, как к нему возвращается былой
боевой дух. Точно
ныряешь в прошлое; все просто, элементарно и непреднамеренно. Ничего общего с
тем человеком,
которым он стал.
Первая пауза в боевых действиях наступила, когда Ли пихнули в самое пламя и
он, отпрянув, чуть
не сшиб мужчину в смокинге и с огнетушителем; тот, ругнувшись, оттолкнул его
вбок и атаковал
возгорание струйками пены. Многие танцоры продолжали двигаться под музыку, будто
ничего не
случилось: как пожар, так и драка происходили в одном уголке танцзала, но все,
кто оказался
поблизости от очага, ввязались в потасовку. Ли заметил, как пацан, тискавший
Джоанну, слепо
отползает в лабиринте ног и перевернутых стульев, изо рта у него хлещет кровь, а
еще кто-то пинает
второго, уже свалившегося на пол. Завизжали женщины, из тлеющих портьер повалил
дым. Еще один
мужчина в смокинге вывалил из ведра песок вместе с окурками и засохшей
блевотиной прямо на голову
первому пацану. Вероятно, перепутал с водой. А огни продолжали тем временем
изменчиво
пульсировать, и весь этот хаос омывался всевозможными красками одна другой
романтичнее. Ли
решил, что пора сматываться, и незамеченным выскользнул из суматохи. На сердце у
него было
абсурдно легко: незначительная потасовка в танцзале напомнила ему, как просто
было когда-то
действовать не задумываясь, по первому импульсу, и получать мгновенное
удовольствие.
Поэтому побоище - или потасовка - вовсе не оказалось для него
незначительным: пока Ли
мутузился там, он совершенно забыл об Аннабель и, не помня о ней, был счастлив,
даже не пытаясь
быть счастливым. Когда ему было двадцать, он бы сделал себе выволочку за такое
потворство
собственным слабостям, ибо тогда верил, что счастье - свойство, обретающееся в
носителе счастья и
никак не связанное с окружающей средой. Теперь же он был старше и понимал, что
теорию его трудно,
а то и вообще невозможно применить на практике. Будь у него достаточно времени,
он бы, наверное,
крепче задумался, что означает столь внезапный, неожиданный и замечательный
натиск счастья, а в
конце концов пришел бы к выводу: надо, наверное, перестать любить Аннабель,
чтобы сохранить в
целости те немногие остатки себя, что еще можно спасти. Но, как и оказалось,
времени не было совсем.
В дверь поскреблись - значит, к ним гости, хотя никто теперь к ним в гости
не заходил, пусть
Аннабель сегодня и сидела на диване с видом человека, чего-то ожидающего. Шорох
не смолкал, а
когда ни один из сидевших в комнате не подал голоса, дверная ручка повернулась.
Стоял теплый
воскресный день в начале июня, и в окна били живые солнечные лучи, но только
разбивались о толстую
корку грязи на стеклах, так что в комнату проникала лишь морось расплывчатого
света, отражаясь от
частиц слюды, тут и там проблескивающих в пыли, которая окутывала все и вся
траурной вуалью. На
плечиках всех пузырьков из коллекции Аннабель тоже осела пыль, она гребнями
выстилала рамы
картин и тучами поднималась с плюша кресел или скатерти, если кто-нибудь
случайно до них
дотрагивался. Отражения больше не могли пробиться сквозь копоть на зеркале, а на
гривах и в каждой
деревянной глазнице львиных голов на ручках буфета скопились мягкие песчаные
отложения. Пыль
покрывала стеклянный ящик так густо, что трудно было разглядеть: лисье чучело
внутри тоже болело
- вся морда посерела от плесени, а на шкуре вылез и прекрасно себя чувствовал
грибок. В комнате не
осталось ничего, что не пачкало бы руку при малейшем прикосновении: у Ли не было
ни времени, ни
желания убирать или мыть, а Аннабель это никогда не приходило в голову. Краски
ее настенных
росписей уже начали выцветать: лица желтели, цветы увядали, а листья бурели, как
бы пародируя
осень, хотя, если хмуро выглянуть в смутное окно, в ярком летнем воздухе на
площади все деревья
оделись свежей листвой. Будто сам дух извращения так прочно поселился в этой
комнате, что она могла
по своей воле менять времена года.
Еще не понимая, как его тут примут, в квартиру просочился Базз -
нервозность свою он
маскировал жестами одновременно извилистыми и вялыми. Сначала он сощурился,
чтобы украдкой
оглядеть, как тут все переменилось; увидел комнату, похожую на детскую, где
только что бесились, но
убежали в школу: все загажено, переломано, мебель стоит как ни попадя, а в
спальне отовсюду торчит
нестиранное белье. Картиной он остался доволен.
- Привет, Алеша, - сказал он брату и уселся на пол у стены под своим
обычным евклидовым
углом. С братом он обменялся парой реплик - тот сидел за столом и проверял
сочинения о различных
аспектах современных международных отношений, - а затем они с Аннабель вновь
пустились в
бесконечную беседу молчаний и намеков, как будто она и не прерывалась вовсе.
Аннабель была
необычайно оживлена, время от времени посмеивалась, но свою новую улыбку на
Баззе не пробовала -
считала, что он сразу увидит ее насквозь. Они с Баззом закурили, и сквозь
соринки, танцевавшие в
воздухе, поплыл сладкий тяжелый аромат, что гармонично мешался с пропитавшим
комнату густым
запахом старой одежды.
Стало так тесно и жарко, что Ли стащил с себя рубашку. Базз сразу увидел
татуировку и
посмотрел на Аннабель с неприкрытым восхищением, и. они разразились
презрительным хохотом;
время от времени Базз продолжал с изумленной насмешкой поглядывать на отметину.
Как-то раз, еще
не признав разницы между своими действиями и тем, как брат на них реагирует, Ли
вылечил Базза от
одного истерического припадка знахарским способом: успокоил, зажав в объятиях,
как это было между
ними принято, и припечатав к половицам, в то время еще белым и голым, не
придушенным драными
лоскутными ковриками, как теперь. Аннабель сидела, нахохлившись, у огня и
наблюдала, а когда Базз
наконец уснул, подошла и легла рядом, дотянулась через его плечи до Ли и
принялась печально ласкать
его, затопив братьев каскадами своих прерафаэлитских волос. То был единственный
раз, когда все трое
провели ночь вместе.
- О господи, - в ужасе сказал себе Ли. - Неужели я тогда ошибся?
Но ему нестерпимо было думать, что она может желать их обоих, поскольку
считает, что друг без
друга они несовершенны. Он ревновал только к их общим секретикам, на которые они
намекали
каждым взглядом, и все равно ревность его была горька и унизительна - как та,
что терзала Базза в те
ночи, когда Ли и Аннабель впервые занимались любовью за тонкой перегородкой.
Базз это знал и был
счастлив. Ли продолжал с сердитым раздражением проверять тетради: теперь он
понимал, что сам стал
угрюмым третьим лишним; ведь в тот момент его брат и жена вполне могли бы уже
счесть, что можно
исключить его из своих умыслов. Однако умысел для того и плелся, чтобы исключить
его, и потому он
оставался - величиной отрицательной, но необходимой.
Близился вечер, и света в комнате становилось меньше и меньше. Ли закончил
проверять работы,
надел рубашку и начал собираться, поскольку худое лицо Базза становилось все
более жестоким и
злонамеренным, а тяжелый воздух дышал враждой. Но Базз и Аннабель тоже поднялись
на ноги, словно
бы сговорившись продлить пытку еще немного, и все вместе они выплыли наружу, в
золотистый вечер.
На улице Базз втерся между Ли и Аннабель, подчеркивая, как сильно он их
разделяет. Но отпускать Ли
они по-прежнему не желали.
- Мне нужно выпить, - резко сказал Ли.
К счастью, в баре уже собралась группа старых знакомых, поэтому троица
смогла усесться среди
них совсем как в прежние времена и какое-то время делать вид, что ничего не
произошло. Там же
сидела Каролина со своим новым возлюбленным - она увидела, как в бар входят
братья Коллинзы и их
жена. Ли она не видела с той ночи, когда Базз сломал ей нос. Она надеялась
больше не видеть их
никогда, этих слизней, за которыми тянулись склизкие следы их убогих страстей.
Ли узнал ее и заметил,
сколь нарочито она отказывается смотреть в его сторону; этому он обрадовался,
потому как был не в
настроении для новых осложнений.
В баре толпились мужчины и женщины, со многими он был знаком и когда-то не
раз беседовал.
Ли сидел за столиком с людьми, которые считали бы себя его друзьями, но общение
предпочитали
исключительно бесконтактное, будто это высшая форма человеческого
взаимодействия: самозабвенно
сплетничали, точно от этого зависела сама их жизнь, - а в нескольких футах от Ли
находилась
женщина, когда-то любившая его, да и теперь настолько встревоженная его
присутствием, что
отказывалась его признавать. Аннабель сидела, уставившись куда-то перед собой,
очевидно, в
состоянии просветленной безучастности; губы ее обмякли в неком подобии улыбки, и
Ли вспомнил, как
однажды он вернулся домой и застал ее в слезах, потому что его не было рядом. В
самые первые дни их
связи одно ее присутствие казалось ключом ко всем загадкам; теперь же загадкой
была она сама. Из
всей этой толпы с нею одной Ли хотелось поговорить, но он не мог найти для нее
ни единого слова.
В ходе воодушевленной беседы, не выражавшей ничего, кроме общей потребности
убить время,
Базз протянул руку и ухватил прядь волос Аннабель. Это заметили все, но
продолжали болтать с
удвоенным оживлением. А она, не выказав ни малейшего удивления, повернулась к
Баззу, и он
притянул ее к себе за волосы и впился в нее долгим, долгим поцелуем. Затем
оттолкнул стул и
поднялся; Аннабель взяла его за руку, и они вышли из бара вместе. На улице они
снова обнялись. Их
слившийся силуэт мелькнул за стеклянной дверью и пропал.
Болтовня за столом резко стихла. Нарушение приличий произошло настолько
резко, что никто не
был к этому готов - просто не знали, как вообще можно залатать такую дыру в
ткани повседневного
поведения. Некоторые разновидности коллективного смущения достигают таких
пароксизмов, что
участникам нелегко преодолеть этот кризис и они опять впадают в длительный
дискомфорт. Сидевшие
вокруг заелозили по столу кружками и старательно отвели взгляды от, по-видимому,
разъяренного
мужа, который утратил лицо настолько, что совершенно перестал походить на того
человека, которого .
все помнили: губы его искривились в злой циничной ухмылке, а покрасневшие глаза
зияли, как
разверстые раны. Он с трудом поднялся, опрокинув стул.
- Не надо... - вцепилась ему в рукав какая-то женщина: Коллинзы были
знамениты
неукротимостью своих страстей. Ли вспомнил, как в чрезвычайных ситуациях его
выручала
ослепительная улыбка, и с немалым трудом изобразил ее и на этот раз.
- Все в порядке, киса, я ему ничего не сделаю, - вымолвил он со всем
возможным
самообладанием. Атмосфера начала разряжаться. Репутация братьев, способных на
колоритное и
бесстыдное поведение, сделала событие приемлемым - публичным признанием их
тайных
извращений, в которых их всегда подозревали друзья.
Ли пробрался меж переполненных столиков, по дороге кивая и улыбаясь
знакомым; ему
достаточно убедительно удалось напустить на себя беззаботный вид, но едва
оказавшись на свежем
воздухе, он привалился к стене и сполз на землю. Через некоторое время плечо его
сжала чья-то рука -
подошла та девушка, Каролина. Он не удивился при виде ее, но догадался, что она
хочет его утешить.
Выглядело подозрительно. Она присела рядом с ним на землю и какое-то время
ничего не говорила.
Прекрасный был вечер: небо темно-зеленое, в нем пара одиноких звездочек. Ли
искоса взглянул на
Каролину и с удовольствием отметил, что нос ее зажил идеально, не осталось даже
шрама.
- Кошмарно они с тобой поступили, - сказала она. Каролина домыслила события
в баре в
соответствии с мотивами, которые приписывала Аннабель: она по-прежнему считала,
что ту
подстегивает жажда наказать и пристыдить Ли за связь с нею, - интерпретация
совершенно
естественная, хоть и абсолютно ошибочная. Мотивы Базза ее совсем не интересовали
- она его почти
не знала и была убеждена лишь в том, что он больной, а значит, и говорить не о
чем и докапываться до
причин его отклонений вовсе не надо. У Ли не было ни малейшего желания обсуждать
с Каролиной
похищение его жены братом. Он попробовал сменить тему. Откашлялся.
- Я видел тебя с этим типом, думал, ты со мной не разговариваешь.
- Я боялась, что ты выкинешь какую-нибудь глупость, вот и вышла - просто
увидеть тебя,
убедиться, что с тобой все в порядке.
- Глупость типа чего? Не знаю.
Она слегка опешила: Ли казался таким спокойным и рассудительным, что о
насилии не могло
быть и речи. Выглядело так, будто она выскочила из бара только для того, чтобы
восстановить
отношения с ним. Поскольку фактически так и могло оказаться, ей стало немного не
по себе, но Ли
хотелось прояснить для нее ситуацию до конца. Его обманула ее забота, он решил,
что это забота об
Аннабель, - ведь только Аннабель занимала сейчас все его мысли, а мы всегда
приписываем другим
тот же навязчивый интерес к нашим личным терзаниям, что свойствен нам самим.
- Наверное, она заглотила больше, чем может прожевать, понимаешь? Я знаю
его дольше, чем
она, я про него знаю то, чем она даже не озадачивается и, вероятно, никогда все
равно не поймет,
например, как он относится к нашей маме. Понимаешь, мама-то считала его
Антихристом - он больше
не рос, - и она верила, что он источает яд.
Ли заметил, что его школьный акцент совершенно пропал и он разговаривает с
Каролиной с
неистовым отчаянием человека одинокого; закончив свое последнее объяснение, он
умолк - из
гордости.
- Но я не могу запретить ей попробовать с Баззом, если ей так хочется.
- Тогда почему ты плачешь?
Его глаза слезились снова, отчасти - из-за дыма в баре.
- Как же, не заплачешь тут, - отрезал он.
Каролина совершенно неверно его поняла - она ничего не знала о его глазной
инфекции и
принимала слезы за чистую монету. Говорила она приглушенно, даже несколько
разочарованно - ведь
всегда очень трудно признать себя дублершей любовницы, даже если связь уже
оборвалась.
- Ты же в самом деле ее любишь, правда?
Любит он ее или нет, казалось Ли совершенно несущественным, и он рявкнул на
Каролину:
- А это надо обсуждать?
Каролина выдернула из юбки нитку, слегка опешив от его неожиданного
раздражения, и Ли,
моментально раскаявшись, приобнял ее и притянул к себе. Она благодарно ткнулась
щекой ему в шею,
но не осмелилась посмотреть ему в глаза и через некоторое время довольно
печально выговорила его
имя:
- Ли...
- Ну?
- Я сделала аборт.
- М-да, - произнес Ли, не зная, что еще сказать. - Так-так.
Повисла пауза. В этой паузе на небо выплыла очень чистая луна. Теперь
продолжать разговор
было столь же трудно, сколь и необходимо.
- Почему ты мне не сказала?
- И что бы ты сделал?
- Не знаю. Дал бы тебе денег или что-нибудь. Поддержал бы как-нибудь.
Он попробовал нормализовать такое откровение блистательной улыбкой, но она
не сводила глаз
со своих пальцев и не заметила ее.
- И это все, что ты можешь сказать? - тихо спросила она, едва не давясь
словами. Ей казалось,
что Ли насильно подверг ее чудовищным крайностям страха, боли и страсти, которые
теперь, когда
между ними все кончено, кажутся воспоминанием о полете на далекую планету; ей
требовалось лишь
чуточку уверенности в том, что путешествие не было пустой тратой времени, ибо
то, что произошло с
ней, для нее было важно, только она не имела ни малейшего понятия, что это все
могло означать.
- А что ты хочешь от меня услышать? - мягко спросил Ли: он был готов
сказать что угодно,
лишь бы успокоить ее, если после этого она быстрее уйдёт и оставит его наедине с
собой.
- Прошу тебя, - сказала она. - Я ведь любила тебя, правда, любила.
Сказала ли она так, потому что это было правдой, или потому, что признание
или напоминание об
их связи, недолгой, но несомненной, могло оказаться ключом к тому смыслу,
которого она искала, -
она не знала сама. Тем не менее против такого принуждения сентиментальность Ли
устоять не могла.
Он с грустью понял, что должен оградить Каролину.
- Когда ты узнала, что беременна?
- Перед самой Пасхой. Это не мог быть никто, кроме тебя, - тоскливо
добавила она.
Печаль Ли превратилась в страдание.
- Значит, она еще была в дурдоме. Ты поэтому мне ничего не сказала?
- Да, - ответила она, вдруг решительно дернув головой, что подразумевало
доселе неизученные
глубины женской стойкости. На Ли накатило внезапное отвращение.
- Это было ужасно, ужасно мужественно и предусмотрительно с твоей стороны,
- произнес он с
такой язвительностью, что ее шокировало. Он решил, насколько был в силах,
преуменьшить ее
жертвенность. - Я скажу тебе, что сделал бы, если б ты мне сказала. Я бы ушел от
Аннабель навсегда и
стал бы жить с тобой, если б ты захотела, то есть и ухаживал бы за тобой и
ребенком и так далее,
насколько бы смог. Вот что бы я сделал, да.
Она совершенно не поверила ему.
- Да ладно тебе, - ответила она с некоторой иронией в голосе, поскольку
была убеждена, что
поступила наилучшим образом. - Что бы ты на самом деле сделал?
- Ну, если бы да кабы... То было тогда, а теперь сейчас, и откуда мне
знать, что бы я сделал, а?
Переехал бы к тебе, это был бы мой долг. С другой стороны, мог бы прыгнуть в
реку, чтобы избежать
противоречивых обязательств.
- Ты очень озлобился, - сказала она.
- Чокнутые, по крайней мере, таких банальностей не говорят, - капризно
проныл он; его
раздражал намек, что она-то от всего пережитого не озлобилась ни капельки.
- Тебе всегда на меня было наплевать, все это несерьезно, - сказала она.
Ли совершенно одурел от диалога на языке, которого он до конца не понимал,
ибо то был язык
оборонительной эмоциональной вылазки. Он потряс головой, прочищая мозги, и
попытался ответить
Каролине с приемлемой долей искренности:
- Ты как будто предложила мне билет к нормальности в один конец.
Разумеется, мне никогда не
было на тебя наплевать. И я бы стал жить с тобой, если бы ты меня приняла.
В тот момент ему действительно казалось, что он бы так и поступил, не будь
это совершенно
невозможным. Голос его оставался так ровен и серьезен, что окончательно ее
убедил, и она ощутила
невообразимую ностальгию по своим ненужным страданиям; а кроме того, он попрежнему
был
достаточно красив и в тот момент вызывал довольно жалости, чтобы тро
...Закладка в соц.сетях
