Жанр: Драма
Любовь
...й она совершенно неподобающе одета. Ли нашел сигарету и закурил,
неприятно
осознавая: что бы он ни сделал, что бы ни сказал, все будет отдавать затхлыми
клише - он столько
подобных сцен видел в посредственных фильмах, что в реальности такая сцена
вторична. И как же в
таком случае придать кошмару толику достоинства?
- Она...
- Прошу прощения? - перебила она.
- Она попыталась со всем этим покончить, любимая, и ей это почти удалось.
Моя Аннабель, то
есть Аннабель, на которой я женат то есть.
Каролина прилегла к нему, и он принялся гладить ее по волосам. У нее тоже
не хватало
словарного запаса, чтобы справиться с таким известием; а кроме того, она всегда
думала о себе просто
как о Другой Женщине - но никак не о Роковой Женщине. "Господи боже мой, -
думала она. - Я,
наверное, опасна".
- Можно мне здесь переночевать? Мне нужно держаться подальше от брата, он
готов меня убить.
- Да. Да, конечно. - Она поймала себя на том, что немножко плачет, и
подумала, что Ли,
должно быть, плачет тоже, хотя на самом деле это просто саднило его лживые
глаза. Как только они
оказались вместе в постели, он сделал то, чего впоследствии ни объяснить себе,
ни оправдать не мог;
совершил акт в полнейшем смысле слова неуместный. Поскольку она была женщиной,
нагой и
доступной, он выеб ее, пока она плакала, выеб, сознавая грубую непристойность
этого акта, но не в
силах устоять. Казалось, он ведет себя совершенно непроизвольно - только чтобы
доказать самому
себе, что он в самом деле подонок, которого не коснулись нормальные человеческие
чувства, - и тем
самым он исторг из себя фальшивую исповедь, убеждаясь, когда впоследствии
оглядывался назад, в
собственной аморальности, хотя в то время он вообще ни о чем не думал. После
чего провалился в
глубокий сон, из которого его подняли настойчивые звонки в дверь.
- Это, видимо, почта, - сказала Каролина. - Я быстро.
Ли едва мог продрать глаза, но ощутил, как в постель дунуло холодом, когда
она встала, затем
услышал шелест ее кимоно и шлеп-шлеп-шлеп босых ног. Все его реакции были крайне
замедленны, и
он произнес: "Не ходи, там мой брат", когда она уже вышла из комнаты. А через
секунду услышал ее
визг.
Прихожую внизу заливал свет раннего утра, потому что передняя дверь была
распахнута настежь,
а Каролина привалилась к столбику крыльца, зажав лицо ладонями. Между пальцев
сочилась кровь.
Базз со странно пристыженным лицом стоял на ступеньках, руки вяло болтались по
бокам, и хотя на его
шее висела камера, он не фотографировал.
- Я ее ударил, - сказал он. - Кажется, сломал ей нос.
- Ей нужно в больницу, - сказал Ли и захохотал.
- Если бы первым спустился ты, я бы тебя убил. - Базз показал ему
приготовленный нож. При
этом часть его жуткого самообладания вернулась: он стоял под покровом плаща,
мрачный,
угрожающий, вооруженный до зубов. Из дверей торчали прочие жильцы - таращились
на
поразительную сцену, и Ли вдруг все это надоело до чертиков.
- А-а, кончай уже, - сказал он.
При этих словах Базз метнул нож ему в ноги, как в старом разводе на слабо;
так они забавлялись
еще в младших классах. Нож вонзился, подрагивая, в деревянный косяк. Ли, в чем
мать родила,
обернулся и представил шпионам на лестнице омерзительное великолепие самой своей
натянутой
улыбки, после чего выдернул нож, рукояткой протянул его Баззу и захлопнул
парадную дверь у него
перед носом. Каролина, роняя тяжелые капли крови, прошлепала перед ним вверх по
лестнице.
- Пожалуйста, не нужно вызывать полицию, - сказал Ли женщине в ночном
халате. - Это дело
семейное.
Каролина дернулась, когда он прикоснулся к ней, но оделась сама, а он пошел
вызывать по
телефону такси. Привез ее в тот же приемный покой, где ею занялись без
промедлений. Мужика с
разбитой харей и девочки на лавках уже не было, но медсестры оставались теми же.
- Я вижу, на этот раз вы одни, без брата, - произнесла сестра,
неодобрительно поджав губы.
Суровая посеревшая женщина, лет примерно пятидесяти.
- Аннабель, - сказал он. - Прошу вас?
- Ваши личные моральные принципы меня совершенно не касаются, - ответила
сестра.
- Что за херню вы мелете? - разозлился Ли. - Пропустите меня к моей жене,
будьте любезны.
- Она пришла в себя, - сообщила медсестра. - Должна заметить, - с
отвращением добавила
она, - что среди ваших женщин травматизм довольно высок, не так ли?
Легкий шотландский акцент сообщал ее речи стальную точность..
- Скажите мне про Аннабель. Я законно женат на Аннабель - разве это не дает
мне никаких
прав?
- Она немного позавтракала; вареное яйцо и тост.
- Я могу ее увидеть?
- Она отказывается видеть вас, - ответила сестра тоном мрачного
удовлетворения.
Ли опустился на скамью, где раньше лежал мужик, избитый бутылкой.
- Так и сказала?
- Она угрожает худшим, если вы будете упорствовать.
- Понятно, - тягостно отозвался Ли.
- Мы переведем ее в очень приятную психиатрическую клинику, как только это
станет
возможно, мистер Коллинз. Вы должны понимать, что ваша жена - очень нездоровая
девушка, очень
больная. Вашей жене требуется забота, забота и любовь...
Ли понимал, что эта женщина осуждает его, находит его ущербным, и это
казалось честно и
справедливо. Медсестра напоминала ему тетку, которая не прощала поступков,
казавшихся ей
аморальными. От этой мысли его скрутило спазмами греха и вины. Никакое прежнее
образование не
подготовило Ли к такому опустошению, ни на какое отпущение грехов он и не
надеялся. Кроме того,
тетка бы высмеяла само это понятие, поскольку прощать - значит вычеркивать, а
какой от этого толк?
Каролина вышла из двойных дверей совсем другой девушкой. Ее рыжеватые
волосы свалялись и
висели сосульками от запекшейся крови, а симпатичную мордашку полностью облеплял
намордник
бинтов.
Она даже не посмотрела Ли в глаза, даже слова ему не сказала - лишь
бесцеремонно
протолкнулась мимо и вышла на воздух. Восемь часов, воскресное утро. Ли некуда
было идти - только
домой, а там нечего больше делать - только смывать кровь в ванной, пока
остальные жильцы не
обнаружили (ванная-то общая), что за одну ночь та превратилась в кровавую баню.
Вся одежда его была
к тому же заляпана кровью Каролины, и вскоре он увидел себя этаким мясником, с
руками по локоть в
крови, для которого обе женщины - не больше чем причудливые куски мяса. Он не
был подготовлен к
тому, чтобы иметь дело с душевными аномалиями, и самообладание полностью
покинуло его. Он
погрузился в бред умышленного самозабвения.
Глава 2
Обнаружив, что осталась жива, Аннабель сначала не знала, как с этим
примириться, пока не
придумала один способ: поверить в то, что невидима, пока носит перстень с
черепом, - хотя ее не
переставало удивлять, что, даже несмотря на это, ее может видеть столько людей.
Загадка эта поглотила
ее полностью, и разум не хотел успокаиваться, пока она не отыщет хоть какойнибудь
удовлетворительный ответ.
- Как ты меня видишь? - спросила она Базза. Тот потеребил ногтем нижнюю
губу и ответил:
- Урывками.
- Это неправильно, - зловеще проронила она и погрузилась в задумчивость.
- Миссис Коллинз по-прежнему отказывается вас видеть, - сообщила Ли другая
медсестра.
Дома ему теперь было нестерпимо: из крана капали слезы Аннабель и даже диван
казался обитым ее
страданием. Наконец Базз за руку привел его на встречу с психиатром Аннабель -
сам Ли теперь был
неспособен самостоятельно перемещаться по городу и не видел, куда вообще идет.
Чтобы погасить
беспокойство, он ушел в двухнедельный запой, а потом не смог вспомнить ничего
между выходом из
дома и своей волшебной материализацией в теплом интерьере уютной клиники, причем
сам он для
этого и пальцем не шевельнул. Базз бросил брата в приемной, набитой выгоревшей
ситцевой мебелью и
старыми журналами, где тот прождал сорок минут, тупо уставившись в голую стену;
ему то и дело
мерещилось лицо матери - уже окаменевшее, после того как она окунулась в колодец
безумия. Потом
вошла медсестра и проводила его по лестнице, покрытой линолеумом: ступени сияли,
как
позолоченные, и Ли был почти уверен, что они ведут прямо в небеса, точно
лестница Иакова, хотя на
первой площадке он, как было велено, свернул и вступил в очень белый кабинет.
Там за внушительным
столом сидела молодая женщина - вся в черном, с густой гривой желтых волос,
отливавших металлом.
Глаза ее прятались за темными очками, голос тоже звучал будто бы прокопчено:
хрипловато, с темными
тонами.
- Мистер Коллинз?
- Ну, и да, и нет, - ответил Ли, всегда говоривший правду. У нее на лице
мимолетно отразилось
удивление. Жестом она предложила ему сесть.
- Стул из стальных трубок, в точности по инструкции, - отметил Ли и,
соскользнув с него,
улегся на полу. Ему показалось, что стены смыкаются над ним по всем четырем
углам, поэтому он
заполз под прикрытие ее стола, а там столкнулся с высокими коричневыми сапогами
психиатрессы в
неестественной перспективе: подошвы великанские, передки вздымаются ввысь
фабричными трубами.
Сапоги были вычищены настолько превосходно, что, казалось, сами излучают сияние.
- Несколько экспрессионистский эффект, - сказал он.
- Прошу прощения?
- Все чуточку набекрень. Тени перекосило, свет падает черт-те откуда.
- Вы часто ходите в кино?
- Бывает. Это позволяет нам не разговаривать друг с другом, хотя она
никогда не следит за
сюжетом, а только смотрит картинки.
Поскольку на психиатрессе не было чулок, текстура ее кожи, казалось,
имитировала поверхность
сапог; он погладил ее по колену, а когда никакой реакции - ни отрицательной, ни
положительной -
не последовало, принялся ощупью изучать сначала внешнюю сторону бедра, а за нею
и внутреннюю,
пока пальцы его наконец не утонули в самой жаркой, влажной и волосатой
расселине. В момент
интимного контакта в голове его внезапно и яростно что-то взорвалось, и он
мгновенно пережил всю
ночь катастрофы заново.
Когда дым рассеялся, Ли обнаружил себя распростертым на другом конце
комнаты. Он не знал,
пнула ли его психиатресса, или это он сам отполз туда на полусогнутых, или же
вся их встреча
прокручивалась только у него в голове. Он с трудом поднялся на ноги и бочком
проковылял обратно к
столу. Психиатресса сидела точно в такой же позе, как и раньше: руки недвижно
выложены на стол,
лицо непроницаемо.
- Зачем вы прячете глаза?
- Фотофобия, - ответила она. - Присядьте, прошу вас, мистер Коллинз.
Ли сел. Потом помотал головой, чтобы в мозгах хоть немного прояснилось.
- Это... я не трогал вас вот только что?
Женщина расхохоталась и какое-то время не могла остановиться.
- Что вы употребляли?
- Чего?
- Какой наркотик? Какой наркотик вы употребляли?
- Этиловый спирт.
- А кроме этого?
- Он пихает мне в глотку горсть чего-то утром и еще горсть чего-то вечером.
Разноцветные,
очень красивые.
- Что?
- Таблетки.
- Он? - переспросила женщина.
- Мой брат.
- Визиты вашего брата вызывают на отделении нежелательную реакцию. Один
шизофреник
сразу признал в нем Иоанна Крестителя.
- Наша мамочка считала его Антихристом. Она тоже чокнутая.
- Вот как? - заинтересовалась женщина.
- Да, но она рехнулась намеренно. - Ли вдруг решил ослепить психиатрессу
своей коронной
улыбкой.
- А ну-ка еще разок! - немедленно попросила та.
Пораженный и пристыженный Ли закрыл лицо ладонями.
- Как бы вы определили свои отношения с женой? Хорошие или плохие?
- Ни хорошие, ни плохие. Они существуют. Она уже болела раньше.
- Болела?
- Ну, сходила с ума. - По щекам Ли катились слезы.
- Какое непостоянство настроений! - заметила женщина. - Почему вы плачете?
- Фотофобия.
Она выключила лампу, и комнату наполнили тени подступающих сумерек.
- У нее был нервный срыв до того, как мы познакомились. Я про него почти
ничего не знаю. К
тому же она, кажется, пыталась покончить с собой.
- А как вам кажется - вы вообще много знаете о своей жене?
- Дурища она набитая.
- Вы считаете, что понимаете ее?
- Нет.
- Как вы думаете, почему она отказывается видеться с вами?
- Чокнутая.
- А помимо этого?
- Она не любит навязываться.
- Еще раз попробуйте.
- А вам она разве не сказала почему?
- Она вообще мало говорит. Только вертит кольцо на пальце, а иногда -
улыбается.
- Обручальное кольцо?
- Нет, не обручальное. Обручальное она проглотила.
- Проглотила? - не поверил Ли.
- Да. Пока никто не видел.
- Так откуда же вы знаете, что она его проглотила, если никто не видел?
- Об этом она сама сообщила мне - очень убежденно. К тому же его нигде не
нашли. И она
улыбалась - весьма самодовольно, по-моему.
- Должно быть, она видела меня на балконе при этом.
- При чем "при этом"?
- Я ведь был на балконе, трахал там эту девку, вот как.
- В ночь попытки самоубийства?
Ли кивнул.
- А если не считать этого, вечер проходил как обычно?
- У нас была вечеринка.
- По ходу которой вы вступили в половую связь на балконе.
Повисла пауза. Потом она спросила:
- Вы любите свою жену?
- А что - есть какая-то лакмусовая бумажка, которую можно макнуть мне в
сердце и оценить
это объективно?
- Значит, вы не испытываете привязанности к своей жене?
- Не будьте такой поверхностной, - раздраженно ответил Ли.
- Почему вы вступили в половое сношение с той девушкой на балконе?
- Я был пьян.
- Я догадалась. - Ее голос прозвучал суховато. - Но вы действовали под
влиянием момента
или девушка была вашей старой подругой?
Комната казалась Ли такой темной, что он едва мог различить, какого цвета у
женщины волосы,
хотя в окно очень хорошо было видно, что еще светло.
- Я спал с Каролиной - ее зовут Каролина, - я уже спал с Каролиной
некоторое время, считая,
что это ослабит напряг.
- Связь с этой девушкой как-то изменила ваше отношение к жене?
- Еще бы. Я стал к ней намного лучше относиться.
- Понимаю, - ответила женщина с удовлетворением, словно такого ответа и
ожидала. - Вы
чувствуете себя виноватым?
- Довольно сильно, - сказал Ли и снова ослепил ее улыбкой, уверенный, что
она ее все равно не
разглядит в темноте. Они снова замолчали, а потом Ли произнес, точно самому
себе:
- Иногда кажется, что она вообще неживая, даже в самые лучшие времена.
Аннабель - она же
как привидение, которое просто сидит и вспоминает, а того, что оно вспоминает,
возможно, и не было
никогда.
- Оно... - задумчиво повторила женщина. - Как странно, что вы говорите о
своей жене -
"оно".
- Я имел в виду привидение моей жены.
- Понимаю, - сказала психиатресса и сделала пометку в блокноте. - Какие
отношения у вас
обоих с вашим братом?
- Сложные.
- Ваш брат не кажется мне вполне нормальным человеком, - осторожно
произнесла она.
- В нашей среде это считается комплиментом, буржуазная корова.
- Мы уже перешли на личные оскорбления? - любезно осведомилась женщина.
- Оскорбления, насилие - как хотите, так и называйте. Но если вы снимете
сапоги, я с
удовольствием оближу ваши ноги.
- Не сомневаюсь, - расслабленно сказала она. - Мне кажется, ваш брат
принимает фантазии
вашей жены как данность - так, будто они реальны.
- Наверное.
- А как вы сами относитесь к фантазиям своей жены?
- Фиг знает. Ну и вопрос. Да у нее минута на минуту не приходится, вообще
не поймешь, что для
нее существует. Как книжка-мультяшка.
- Ваша жена хочет детей?
- Боже милостивый! - поразился Ли.
- Вы с ней когда-нибудь обсуждали такую возможность?
- Нет. Нет, я вообще едва ли об этом думал, разве только боялся иногда, что
она залетит. А зачем
вам знать? Вы считаете, это нормально?
- Во многих кругах, - ответила она. - Ну вот, вы опять плачете, я же слышу.
- Я уже сказал вам - у меня больные глаза.
- Так ведь темно же. Откуда тогда фотофобия? Другого оправдания вашим
слезам, кроме
сентиментальности, нет.
- Тогда зажгите свет, чтобы уж не так позорно.
Она щелкнула выключателем. При свете она стала еще черней и золотистей -
будто икона в
очень белом окладе, а внимательный взгляд, пригашенный дымчатым стеклом, сообщал
ее лицу
двусмысленность оракула, поэтому из грубоватых губ выползли не змеи, как можно
было бы ожидать, а
медленные слова, отягощенные смыслом, хотя произнесла она простую банальность:
- Возможно, Аннабель следует найти себе работу и попробовать завести друзей
за пределами той
среды, которую навязали ей вы с братом.
- Чего-чего? - чуть не ахнул изумленный Ли: он-то рассчитывал на какоенибудь
судьбоносное
откровение.
Психиатресса сказала:
- Мне кажется, ваш брат - не тот человек, которому следует жить в одном
доме с такой
неуравновешенной девушкой, как Аннабель. В действительности, вероятно, от этого
очень плохо им
обоим.
- Господи боже мой, мне что ж - нужно кого-то из них выбрать?
- Существует такое психотическое расстройство, коллективное или, вернее,
взаимно
стимулируемое, известное как "folie a deux" [Парная мания (фр.)]. Ваши брат с
женой представляются
мне идеальными кандидатами для него. Перестаньте, пожалуйста, плакать, вы меня
смущаете.
- Я же сказал вам, я ничего не могу с этим поделать. Послушайте, неужели я
должен буду один с
ней разбираться?
Она загадочно пожала плечами.
- А чем вас мой брат не устраивает? - язвительно спросил Ли.
Психиатресса закинула голову и захохотала - она смеялась так долго, что и
Ли невольно
захихикал: он очень хорошо знал, что она имеет в виду.
- Послушайте, - произнес он сквозь смех. - Мне сейчас очень паршиво, и
скажу вам почему,
если сами не можете допереть. У меня есть брат - он попытался меня убить, и есть
жена, которая
пыталась убить себя. И я искал, понимаете? Искал какую-то причинную связь. И
обнаружил себя.
- Простите?
- Ведь плюс - это я, не так ли?
- Плюс?
- Один плюс один равняется двум, но сперва мы должны определить природу
"плюса". У них
есть мир, который они создали так, чтобы понимать его, и в центре этого мира -
я; без меня этого мира
почему-то не получается, он не может существовать дальше. Но я о нем ничего не
знаю, я не знаю, что
должен делать в нем - разве только оставаться ласковым и неопределимым, вроде
Духа Святого, да
еще не забывать вовремя платить за квартиру, за чертов газ и так далее.
- Это замкнутый мир - вы трое. Неужели в него нельзя впустить никого
другого?
- Но я же попробовал. И видите, что получилось?
- Ну что ж, - сказала она. - Меня не интересует ваш брат, он не мой
пациент. Господи, да что
ж вы так плачете?
- Я - мальчик-спартанец, но у меня под туникой нет лисы, там только мое
сердце, и оно жрет
само себя.
- Вы слишком себе потакаете!
- Дело не столько в этом. Беда в том, что я утратил способность к
отстраненности. Потерял в ту
памятную ночь. А раньше так ею гордился, все подшучивал над кошмарами Аннабель,
ну, и прочим.
С такими словами Ли злобно осклабился - раньше эту кривую ухмылку он всегда
приберегал
лишь для собственного развлечения, а теперь увидел, как психиатресса оскорбилась
и сразу же
перестала быть ему другом. Какая бы скрытая похоть или тайное сочувствие ни
питали эту пародию,
что удерживалась так долго под видом сеанса терапии, - теперь они исчезли.
Психиатресса стала
подчеркнуто сухой и любезной. Она явно готова была отправить его восвояси,
сурово отчитав, пусть и
не открытым текстом.
- Подумайте об этом вот с какой стороны. У вас есть больная девушка, и за
помощью обратиться
она может только к вам. Теперь вытрите слезы и посмотрите в окно.
Он увидел зеленый парк с озером, окруженным плакучими ивами; их голые ветви
купались в
стоячей воде. Опускались сумерки, однако медленные фигуры, хорошенько укутанные
от холода,
нескончаемо бродили по этой унылой территории, и Ли показалось, что раньше он
никогда не видел
вместе так много людей, каждый из которых выглядел бы до такой степени одиноким.
Аннабель сидела
на скамье у озера, не сводя глаз с его поверхности - черной, точно отлитой из
какого-то
непроницаемого вещества, и совсем не жидкой. Вокруг нее происходила немая
толчея, все были
погружены во множество размышлений. Поскольку у Аннабель на пальце был перстень
с черепом, сама
она видеть могла, но оставалась невидимой. Ни единым дрожанием нерва на лице не
выдала она, что
наблюдает, как он подходит к ней, - но вдруг стащила перстень с пальца и
отшвырнула прочь. Вода
сомкнулась над ним, лишь расползлись беззвучные круги. Никогда не чувствовала
Аннабель всей своей
силы до этого мгновения, когда решила стать видимой навсегда, и сразу же была
вознаграждена: Ли
притягивало к ней, желал он этого или нет, будто к магниту.
- Я люблю тебя, - сказала она.
Речь ее лилась приятной обманчивой музыкой - словно песня механического
соловья, и теперь
Аннабель казалась Ли призрачной женщиной, белой, как саван, окутанный волосами.
Тускневший свет,
казалось, проходил прямо сквозь нее, едва ли не размывая очертания, и когда она
протянула ему
навстречу руки, они походили на засохшие цветы - сплошь вены и прозрачность,
сквозь которые он
разглядел косточки ее пальцев. Зимнее небо оставалось безмятежным, ни ветерок,
ни полет птицы не
колыхали голых древесных ветвей и не шевелили стылый воздух.
Ли сжал Аннабель в объятиях, и она уткнулась лицом ему в грудь; он же не
мог сдержаться и
оглянулся на здание клиники. Стоя в ярком окне, психиатресса наблюдала за ними
сквозь свои темные
очки. Свет из-за спины подчеркивал ее пышную прическу, и казалось, что она с
этой яркостью - одно
целое, а когда она подняла руку - благословляющим жестом либо, что более
вероятно, просто
задернуть жалюзи, как бы распуская всех пациентов на ночь, - Ли почудилось,
будто она - некий
неумолимый ангел, направляющий его туда, где он должен исполнить свой долг.
- Поступай правильно, потому что это правильно, - сказал Ли.
Лаццаро Спалландзани наблюдал деление бактерий; его мочевой пузырь теперь
хранится в музее в
итальянском городе Павии. В ходе своих биологических штудий он отрезал у самца
жабы ноги прямо
посреди совокупления, но умирающее существо не ослабило своей слепой хватки -
природа оказалась
сильнее. Из этого Спалландзани сделал вывод: "Упорство жабы вызвано не столько
бестолковостью ее
чувств, сколько неистовством ее страсти".
Как и жаба Спалландзани, Ли осознавал, что влип, однако суровое пуританское
рвение,
воспитанное с детства, обрекло его теперь на то, чтобы отдаться на волю
множащихся фантазий
бледной девушки, которая стискивала ему шею руками так крепко, будто тонула. Он
мог бы и
догадаться, что жизнь ее будет кратка и трагична, ибо лицо Аннабель с самого
начала было слепым -
как у тех, кому суждено умереть молодыми, а потому видеть жизнь им, по большей
части, вовсе не
обязательно; но моральный императив - любить ее - оказался сильнее его ощущений,
и естественная
жажда счастья убедила его, по крайней мере вначале, что такие интуитивные
предчувствия
неоправданны.
Вдобавок его переполняла вина.
Зная, что Аннабель не отпустят домой, пока брат не будет оттуда изгнан, Ли
теперь смотрел на
Базза так, будто никогда его не знал. Он пристально наблюдал за личностью,
одержимой поочередно
множеством маний. Личность эта продолжала деловито выполнять нелепые задания,
которые сама же
себе ставила, будто они совершенно нормальны. Точила ножи; плескалась в
химикатах; кроила,
сшивала и красила свое тряпье из комедии дель арте; сворачивала косяки в таком
напыщенном ритуале,
что он казался чуть ли не таинством; часами просиживала на корточках на полу в
том пустотелом
нескончаемом молчании, в каком вообще проводила излишки своего никчемного
времени, - и Ли
наблюдал во всем этом движения совершенно чуждого объекта. Ли недоумевал , как
мог столько
терпеть подобные отклонения, и все больше укреплялся в своем неприятии того, что
видел. До того
времени он едва ли проводил какие-то различия между братом и собой: Базз был его
неотъемлемым
признаком, неизбежным условием жизни. Но обстоятельства изменились. Аннабель
заново определила
жизнь Ли как свой собственный неотъемлемый признак и только, и при таком новом
раскладе Ли
понимал, что брат - помеха, которая может ему навредить. И теперь самую
сердцевину его разъедала
раковая опухоль - там, где раньше обитал Базз. Кроме того, он обнаружил снимки,
которые Базз
сделал, когда Аннабель лежала в ванной, а скорую вызвать еще не успели.
Стоило этому процессу разъединения начаться, как он быстро набрал ход. Ли
ощущал острую
неприязнь к тесному физическому контакту, родившемуся из их крайней близости.
Если сначала он
полагал, что это новая неприязнь, а не явное отвращение, то просто не мог больше
пить из чашки,
которой пользовался Базз, пока не ополоснет ее, а объятия мимоходом, которыми
они всегда столь
бездумно обменивались, стали для него и вовсе невыносимы. Их взаимная нежность
рассасывалась с
необычайной скоростью, ибо, не будь они братьями, между ними было бы очень мало
общего и без
поддержки любви они все равно бы не смогли питать друг к другу прежнюю
терпимость, свободную от
обязательств. Базз был беспомощен, недоверчив и немного боялся растущей
антипатии Ли, которую
наблюдал, а потому стремился отгородиться от боли насмешками, холодностью и
напускным
пренебрежением. Он выдрессировал в себе нелюбовь и теперь ждал удара.
Сообщив Баззу, что тому придется съехать с квартиры, Ли ожидал фейерверка
паники и насилия,
однако Базз, успев подготовиться, не выказал ни гнева, ни удивления. Продолжал
сидеть себе перед
камином в полном молчании, барабаня пальцами по колену, а Ли нервно гадал, каким
окажется его
непредсказуемый ответ. Но, прозвучав, ответ этот был безупречно хладнокровен.
- Решил правильным стать? - спросил Базз обычным голосом, хотя и с ноткой
презрения.
Ли пожал плечами. Друг на друга они не смотрели. Шло время. За каминной
решеткой рушились
угольки. Стояла ночь.
- Где же я буду жить? - спросил Базз.
- Мы тебе легко чего-нибудь подыщем.
- А ты позволишь мне навещать вас время от времени?
- Конечно, - ответил Ли, тронутый и смущенный. - Разумеется.
- Конечно, - двусмысленно повторил Базз и вновь забарабанил пальцами.
Смятение и беспокойство Ли усиливались с каждым уходящим мигом: если самые
дикие страсти
брата ему удавалось выдерживать, то это необъяснимое спокойствие озадачивало, и
он боялс
...Закладка в соц.сетях
