Жанр: Драма
Последний переулок
..., взявшийся помогать ей, звенели
драгоценными темно-синими тарелками, тяжелыми вилками и ножами, как-то так
звенели, словно переговаривались между собой, и разговор этот был их
собственный, не для посторонних.
- Главные картины у него в кабинете, - сказал Платон Платонович. -
Взойдем не спросясь? - И сам же себе разрешил: - Взойдем. Раз музейные,
стало быть, для народа. - Он знал, где надо нажать на кнопку, чтобы
отворилась дверь, нажал, и дверь отворилась.
Вошли. Вот она - церковь Святой Троицы в листах.
- Это ведь наша церковь, - сказал Геннадий. - На углу Сретенки стоит.
- Знаю. Жени Куманькова пастель. Отлично пишет парень Москву. В
большого художника выписался. А почему? Как думаешь?
- Не знаю.
- Ну, остановила тебя эта картина? "Наша церковь" - сказал. А почему -
"наша"? Ведь ваша-то совсем не такая нынче. Просто дом, приплюснутый почти
плоской зеленой крышей. Какие-то там недавно еще склады были, куполов-то
этих нет и в помине.
- Я заметил. Пробегал сегодня, заметил.
- Вот! Заметил! Сперва картина эта тебе в душу запала, потом уж и стал
замечать, что на углу твоей Сретенки стоит церковь прекрасная, но только
чуть что не убитая. А - почему?
- Что - почему?
- А потому! - Платон Платонович торжественно поднял палец, и вдруг
затрясся у него подбородок, как перед слезами. - А потому, что Куманьков
Евгений любит! Он то пишет, что сердцем полюбил. Он, смотри, скорбит, он
слезы льет в своей картине. И он ей дарит свою мечту, свою надежду. Не
реставрирует, не вспоминает - ему и вспомнить нечего, - не срисовывает со
старой фотографии, он - мечтает, домысливает, угадывает. А сравни со
старой-то фотографией, и выйдет, что он написал точнехонько такую церковь,
какой она была. Художник, если он художник, всегда душой перекликнется с
истиной. Один другому руку протянет, непременно. Один построил, возвел в
семнадцатом веке, а другой, хоть и горела церковь эта в наполеоновском
пожаре, хоть и перестраивалась, перекраивалась потом, меняясь хуже чем от
пожара, а другой, в двадцатом нашем веке, годика два всего назад, но когда
еще реставрация не началась, взял да и написал все так, как было. Угадал
сердцем. Вот потому - и художник.
Платон Платонович шел от картины к картине, молитвенно сводя ладони.
Вспомнилась Геннадию его тетка, так же вот ходившая от картины к картине на
выставке Николая Рериха. Она молилась, и этот молился. Шептали губы Платона
Платоновича, загадочные для Геннадия произнося имена:
- Сомов... Фальк... Юон... Господи, Аристарх Лентулов!.. Смотри,
смотри - прибавление есть! Гравюры Захарова, Фаворского... Пименова
откуда-то добыл. О господи! Душа извелась! Завидую! Вот этому - завидую!
С порога кухни их позвала Аня:
- Прошу к столу! Музей закрывается на обеденный перерыв!
- Пошли, Гена, - старик взял его под руку. - Пошли, заморим голод
духовный пищей телесной. А все-таки откуда это у него, как думаешь? - Этот
свой вопрос Платон Платонович задал шепотом.
- Украл? - нетвердо произнес Геннадий.
- Полагаешь?! - обрадовался старик, лукаво сверкнув глазками. -
Так-таки взял да и украл? Нет, дружок, все не так просто. Краденое утаивают,
а у него - на, смотри. Не для всех, конечно, но ведь многие же знают в
Москве. Тут что-то не так. Или, может, обнаглел кое-кто сверх всякой меры у
нас? А?! Обнаглели - и все! Хапают - и лады! С рук-то сходит, ведь сходит?
Как думаешь?
Они вошли в кухню, и Платон Платонович хотел было свести ладони, чтобы
тоже помолиться на изобильно заставленный стол, но передумал сводить ладони,
храня верность картинам. Он только покивал одобрительно, сказал:
- Сумбур создан художественный, не отнять. А блюда-то у вас
перессорились. Это почему? Мир да согласие должны царить на столе.
Поступательное, а не наступательное должно тут жить миротворчество. Ко
принятию пищи да умиротворимся! Да отринем заботы и тяготы мирские. Господа
да возблагодарим за ниспосланное Им!
- Все поучаешь? - сердито глянул на старика Рем Степанович. - Все б
тебе шутки шутить, старый! - Он прислушался, не шумит ли мотор за окном.
Нет, тишина царила за окном. Тогда Рем Степанович сильно хлопнул ладонью об
ладонь, хлопком этим и других и себя призывая к веселью, к застолью. -
Садимся! Рюмки доверху! Четверо троих не ждут - это точно!
Зашумели, задвигали стульями, сверх меры оживившись. Геннадий даже
инициативу проявил, рискнул поухаживать за Аней, стул для нее отодвинул. Но
она этих его движений не приметила, она обошла стол и села там, где стоял
Рем Степанович. Он сел рядом с ней, наклонился к ней, улыбаясь, зовя к
радости. И она отозвалась радостной улыбкой, которая трудно вступила на ее
лицо, недолго и держалась. А все-таки - улыбнулась ему. А все-таки
включилась в веселье, сама его и сотворять начиная. Схватила бутылку
"Столичной" налила себе рюмку доверху, спросила азартно:
- А вам, мужички?! Что это вы там придумали, Платон Платонович, чтобы
сперва не пить?! Не по-русски! Семужки на язык захотелось?! Да ваш язычок и
от перца не сомлеет. Напротив, перец сомлеет! Тяпнули! Ну-ка!
И все тяпнули, торопливо налив себе, пили, глядя, как она выпила, а она
честно выпила, до дна осушила свою обширную хрустальную рюмку.
- Даже никаких тебе и речей не нужно, - сказал Платон Платонович, -
когда из таких уст приказ. Так чей же салат лучше, ну-ка, ну-ка!.. - Он
положил на синюю в розоватых прекрасных цветах тарелку немного от салата
Рема Степановича, немного и от своего салата. Он склонился над тарелкой,
стал воздух втягивать, аромат дегустируя. - Так-так-так. - Нос его
шевелился, губы изогнулись не без сладострастия.
- Гурман, - сказал Рем Степанович. - Хоть картину пиши - гурман на
званом обеде.
- И к тебе на стеночку. Так? Что ж, а теперь отведаем, куда нос повел.
Меня, например, мой нос направляет вот к этой салатной горке. Аромат тут
слаще. А чья это работа? А некоего Платона Платоновича. Объективно! У него,
у носа-то, своя голова есть. Как, впрочем, у иных-других наших частей тела.
Это мы только вид делаем, что голова у нас всему голова. А в нас этих голов
до дюжины. Руки гребут - своя у них голова. Глаза выбирают - своя головушка.
Нос ведет - у него свое разумение. Впрочем... - Он попробовал и салат Рема
Степановича. - Впрочем... терпимо. Предлагаю ничью. Кому - русское, кому -
французское. На одной планете живем.
- Ничья - это что-то вроде неприсоединившихся стран, - сказал Рем
Степанович. - Модное движение. Я приветствую ничью! Выпьем, кстати, за мир,
а как же нам за него не выпить, за замораживание, за... что там еще?
Поехали!
Все выпили, и Аня выпила, но Геннадий приметил, что сейчас она выпила
не до дна, обрадовался этому. Она и в застолье этом была поразительно
хороша. Сердилась - хорошела. Язвила - хорошела. Печалилась - хорошела.
Пила - любо было на нее смотреть. Ела как! Губы у нее были не жадными, не
хваткими. Иные женщины не умеют есть, торопливо едят. Эта - умела. Она все
умела. Такую, как она, он впервые в жизни увидел.
- Грибки, грибки отведайте, - сказал Платон Платонович. - Я их никогда
ни к чему не прибавляю, самостоятельное это блюдо. И какое! А?! Осознаете?!
А есть страны, Финляндия, например, где люди обокрали себя, не едят грибов.
Затмение вышло на целый народ, на умный народ. А почему?
- Все до сути доискиваешься? - глянул Рем Степанович, но не сердито,
финские дела его сейчас не шибко заботили. - Ну-ка, почему? Растолкуй нам.
- До сути - именно. Пищу-то ведь мы разжевываем, достигаем ее сути. А
вот живем, часто играя с собой в жмурки. День прожили - и рады. Еще день -
опять хорошо. А что будет завтра, послезавтра?
- Опять за свое! - сказала Аня. - Вы про финнов же собирались нам
объяснить, отчего они там грибы не лопают.
- А потому, красавица вы моя, что в древние времена они очень бедно
жили. Земля у них не щедрая, ископаемых никаких. Лес? Так лес тогда везде
был, никто его не покупал, не вывозил. Бедность - она не выдумщица. А гриб
выдумку требует. Ему масло нужно. Сметанка необходима. Где взять бедному
человеку? Вот потому.
- А сушить грибы? Отчего бы им не сушить грибы в своей тогдашней
бедности? - спросила Аня.
- Не сообразили, так думаю. - Платон Платонович посмеялся глазками. -
Бедный человек не смекалист. Вон богатые-то чего только не придумали. Плита
с программным устройством, телевизоры с видеокассетами, холодильники,
морозильники, есть, говорят, машины, которые и стирают тебе на дому и
гладят, и складывают даже рубашки. Мечта! А счастья, его все равно нет. Так
что ну их, грибы сушеные, какая от них польза, если и при богатстве счастья
нет. Мясо подавать? - Он вскочил, вспомнил о поварских своих обязанностях. -
Не прислушивайся, Рем, не прикатят теперь уж твои данники. Гость, он не
дурак, чтобы к такому обеду опоздать, а ты всем названивал, что я у тебя.
Нет, стало быть, раздумали. Подавать?
- Подавай, - сказал Рем Степанович. - Крутёжный ты мужик все-таки, как
я погляжу.
- Чтобы еду не приперчить словцом, без этого на Руси нельзя.
- Чуть что, киваете на Русь, - сказала Аня, недобро поджимая губы. И
это, как она сердилась, и это красило ее, гневность, разгневанность тоже ее
красили. - Надоело, скажу я вам, каждый день выслушивать тирады, какие мы да
что нам дано. Особенно тут любят повитийствовать мои собратья-актеры,
особенно отчего-то мужички. Мы, бабы, больше на себя рассчитываем, а не на
некие там в нас зовы предков.
- А это тоже от предков, от прародительниц ваших! - азартно подхватил
Платон Платонович, не забывая и мясо выкладывать на великолепнейшую,
тяжеленную, выдолбленную из дуба плоскую ладью с поднятым высоко носом. -
Откуда, Рем Степанович, все хочу спросить, у тебя это блюдище? Это же из
боярского дома утварь. Тут век аж шестнадцатый повеивает. Может, Иван
Грозный сюда клинок втыкал, мясцо нанизывая. Люблю старину! В почтительный
трепет вводит. Да ты не хмурься, что спросил. Ну, спросил - откуда-де.
Ответа ведь не будет. Купить такое невозможно, украсть такое тебе не по
росту, велик, чтобы таскать. Стал быть, достали. О это наше словцо -
достали! Или это еще понятие - "нужный человек". Или вот это еще - "все
может"! А ничего-то мы не можем, если всё можем! Человек не всемощен, нет, и
уповать на подобное всемогущество дано лишь короткоумному хапуге. Это как с
едой. Ешь, но не обжирайся. Чуть-чуть да голодным покинь изобильный стол.
Чуть-чуть да и не все имей, что восхотела твоя душенька. Тогда ты рыгать не
будешь, отупелость тебя не настигнет сытая, тогда ты и не пресытишься и в
своих желаниях. - Он стал есть свой кусок, низко склонившись над тарелкой,
прислушиваясь, чуть наклоня голову к плечу, к вкусу мяса. - Хороша вырезка!
Вам, если без крови, Аня, вот этот вот кусочек нанизывайте. Тебе, Рем, ты с
кровью, знаю, любишь, тебе этот кусочек в рот глядит. Наваливайтесь, мясо
свой момент имеет. Геннадий, ешь, жуй всеми своими молодецкими зубками, копи
силенки.
- Удалось мясцо! - похвалил Рем Степанович, молодо впиваясь в мясо
крепкими еще зубами. - Если б меньше разговаривал, цены бы тебе не было,
Платон.
- В застолье на Руси - виноват, виноват! - от века речи принято плести.
Словцо да словцо, намек да намек. Где перец, где медок. Еда, если не
мыслить, зад полнит, а если мыслить, голову кормит.
- Из пословиц и поговорок затвердили? - спросила Аня. - Тихо спросила,
перестала сердиться на старика. Но так ли?
Платона Платоновича насторожил этот тихий голос. Он почел за благо
кротко ответить, не задираться:
- Болтаю, простите старика. А как насчет еще по рюмочке?
Все согласно промолчали, и Платон Платонович налил всем, начав с Ани,
которой, наливая, добро покивал, мирясь и виноватясь наперед, если что не
так сказал или еще скажет-сболтнет.
Выпили.
- Хоть бы кто-нибудь тост придумал, - сказала Аня. - Вот тост - к столу
слово.
- Извольте, имею тост! - обрадовался Платон Платонович. - Тем
обойдемся, что у каждого на донышке осталось. - Он поднялся, одернул
рубашечку навыпуск, построжал. - Хочу выпить за тишину в нас. Это больше к
нам, не шибко молодым, относится - к Рему Степановичу и ко мне. Ко мне в
наибольшей степени. Но и вам, молодым, поскольку годы бегут, тоже не худо
присоединиться. За тишину в нас! За покой в душе! Бесценное обретение! А
что, или не прав?
- Поддерживаю! - поднял рюмку Рем Степанович. - Хотя тост из
утопических. Тихие те, кто тихими родился. Они и пребывают в тишине. А я вот
и рад бы был, да не умею тихо. Не получается! Поехали! - Он выпил, схватил
графин и налил себе доверху и снова выпил. - Вот так! Только водочкой и
зальешь пожар! - Смолк, усунулся в свою тарелку, не глядя, тыкая в нее
вилкой.
- А все почему? - спросил Платон Платонович, только что благоразумно
решивший помалкивать, но характер - он ведь сильнее нас. - А все потому, что
живет в тебе, Рем Степанович, согласен, с молодых самых годков этакая во
всем несоразмерность. Пояснить?
- Валяй. Хотя и знаю, хорошего не скажешь.
- Хорошее, плохое - как оценить? Все по шерстке - это хорошее?
- Так я же ведь не маленький, меня воспитывать поздно.
- Тут молодые люди сидят.
- Ну, ну, так что это за зверь - несоразмерность?
- Несоразмерность наших возможностей и желаний. Одни мирятся, ибо
желания наши всегда опережают наши возможности. Другие из кожи вон, а
подавай им тут гармонию. Хочу! Нужно мне! И весь разговор. А это уже
вступает новый мотив: это уже мы любой ценой начинаем обретать сию гармонию.
Вот, к примеру, я хочу твоего Аристарха Лентулова иметь. Люблю этого
художника, обожаю. Ну, хочу! Но купить-то мне не по карману. За десять лет
не наработаю на такую покупку. Так что же, взломать твои двери стальные и
украсть?
- Не сумеешь. Стальные.
- Они и в других местах стальные, Рем. А картинка, меж тем, на стене в
твоем кабинете.
- Не домысливай, я ее не украл. Я ее купил. Ты не наработал, а я вот
наработал.
- Так ли? Достал, правильнее будет сказать. Ну, что-то там заплатил, не
отрицаю, не даром. Но - задешево. Это и есть - достал. Тут-то я прав?
- Допустим.
- Ты достал тому, тот достал тебе. Так?
- Допустим.
- Вот и обретенная гармония. Вот и попрание несоразмерности. А между
тем несоразмерность наших желаний и возможностей неизбежна.
- Вывел новый закон.
- Неизбежна! Как бы ты ни был взыскан и взласкан. В нашем обществе -
неизбежна. А иначе одним - все, а другим - ничего. Так зачем же тогда было
сыр-бор затевать? Так бы и жили, одни - в дворцах, другие - в бараках.
- Так, так! - повеселел Рем Степанович. - Занялись политграмотой!
- Это не политграмота, Рем, это - зависть, - тихонько молвила Аня. -
Одному Лентулова захотелось страсть как, другому - вон глаза таращит - еще
чего-то. Зависть! - Голос ее вдруг вытончился, сам не своим стал. Она
вскочила вдруг, протянула руку: - Уходите! Убирайтесь оба! Зачем вы пришли?!
Чтобы терзать его душу?! Уходите! Видеть вас больше не могу!
- Аня, Аня! - позвал Рем Степанович. Не было укора в его голосе,
заискрились у него глаза, он залюбовался ею.
Она стояла вытянувшаяся, гневная справедливым гневом, она защищала,
обвиняла. Ее рука указывала на дверь тем, кто пришел сюда, тая недоброе, а
это хуже зависти. Она не играла сейчас, это была не сцена (какая же тут
сцена?), но навык и тут правил ее движениями и голосом.
- Я жду! Уходите!
Первым вскочил Геннадий, кинулся к двери. Но дверь была защелкнута на
все хитрые замки, и он не сумел их разгадать, завозился, хватаясь то за один
кругляк, то за другой.
А Платон Платонович медлил. Он еще рассчитывал на мир. Он знал цену
этим женским выплескам гнева. Вот уже и слезы у нее встали в глазах, еще
миг - и разрыдается. А там уж и слова потекут, как слезы, что ее не поняли,
что она "устала-устала", а там и застолье опять продлится.
Но Геннадия было не повернуть назад. Он рвал дверь, молодое, сильное,
яростное сейчас вшибая в дверь тело. Он бы расшибся об эту дверь, если б ее
не отворили.
- Да погоди ты, - подошел Рем Степанович. - Сейчас открою.
Защелкали замки, дверь распахнулась, выпуская Геннадия. Он вырвался на
свободу.
Аня смотрела, как он вырвался. Ее гнев помельче был, чем его. Она
сникла, заплакала. Вот и потекли слезы. Но было уже поздно. Платон
Платонович не мог не последовать за Геннадием.
- Простите, если что не так... - Он тоже поднялся и пошел к двери.
В сенях, из которых тоже не выпускали замки, их настиг Рем Степанович.
Не стал удерживать, уговаривать. Но прежде чем отомкнуть замки, он протянул
Платону Платоновичу - успел прихватить! - громадную грушу, ту самую беру,
которой так восхитился старик.
- Возьми, Платон. Тут несоразмерность твоя наверняка обретет гармонию.
Не сердись, ты же умный. Бери!
Платон Платонович принял этот дар, затрясся у него подбородок к слезам,
он ткнулся головой в плечо Рема Степановича, бормотнул глухо:
- Поберегись... Москва гудит... слухами...
- Знаю. - Дверь отпахнулась, но Рем Степанович за руку придержал
метнувшегося в дверь Геннадия, другой рукой выхватывая из кармана две
хрусткие сотни. - Обида обидой, хотя на женщину стоит ли обижаться, но
уговор же у нас был... - Он широко улыбнулся, все свое обаяние вложив в
улыбку, - сильный, добрый мужик, умные глаза.
- Нет! - яростно мотнул головой Геннадий. - Не нужны мне ваши деньги!
- Как знаешь... - Погасла у Кочергина улыбка. - Ты вот что, ты к
Белкину не ходи, если так...
Геннадий уже сбегал со ступенек, отозвался, сбегая, выкриком:
- И не подумаю!
Выскочив за дверь, чуть лбом не налетев на ствол тополя, Геннадий
приостановился, оглянулся, ожидая Платона Платоновича. Ему важно было
убедиться, что тот с ним, не повернул назад, не смалодушничал, как
смалодушничал, приняв грушу.
Старик появился в дверях. С грушей в руке. Печальный, поникший.
Он подошел к Геннадию.
- Худо в этом доме, - сказал негромко. - Понял?
- Понял! А зачем тогда у него грушу взяли?!
- Вот потому и взял. Прощай, Геннадий, счастливый несчастливец. Не
поминай лихом. - Он побрел, взбираясь в горку, шибко, ходко пошел, неся свою
царственную грушу в отведенной почтительно руке.
22
Родной дом встретил его все той же машинописной трескотней. Без
выходных работала его Вера Андреевна. Была бы работа. Он еще шел по
коридору, а машинка уже начала с ним разговаривать: "А, явился?.. Где целый
день пропадал? Ведь сил никаких нет все ждать да ждать!" Геннадий вошел в
комнату, тетка обернулась, сказала с облегчением, но и с досадой:
- А, явился? Где целый день пропадал? Ведь сил никаких нет все ждать да
ждать! - Она еще добавила: - Обедать будешь?
Он подошел к ней, наклонился, поцеловал в краешек штопаной кофточки -
ей всегда холодно было, - который касался ее худенькой шеи.
- Прости, тетя.
- А водкой-то как разит! - Она оттолкнула его. - Ясно, обедать не
будешь! О, этот Рем Степанович! И что за дружба вдруг?! Клавдия Дмитриевна
снова принесла весть, что ты у него. И какая-то прекрасная дама! Геннадий, я
боюсь за тебя!
- В хоккей играл - боялась. Так там хоть клюшками били. А тут-то чего?
- Сам знаешь чего. Соблазны! Кстати, тебе несколько раз звонила Зина.
- Какая Зина?
- Смотрите на него, он уже не знает никакой Зины.
- А у меня их целых две. Вот и спрашиваю, какая из них.
- Нет, вы смотрите на него! За тобой подобного что-то не упомню. Вот
оно, дурное влияние. Не знаю, какая еще там вторая, а звонила та, где ты
частенько проводишь свой досуг. Ты знаешь, я не одобряю эту связь, но лучше
уж у нее... - Вера Андреевна прислушалась: - Вот, опять звонок. Беги,
откликайся. Уж лучше она...
Геннадий вышел в коридор, где висел стародавний, к стене пристроенный
аппарат.
Телефон звонил и звонил, хрипло, старческим голосом взывая, а Геннадий
не снимал трубку, не решаясь на разговор, не умея понять, какой еще возможен
между ними разговор, если это действительно звонила Зина, не та, что
встретила его в переулке сегодня, с которой он вчера только познакомился,
эта забавная девчушка в "бананах" на вырост, а та, которая вчера не пустила
его к себе, поскольку...
Он снял трубку, порыжелую, стародавнюю, прабабушку той трубочки, что
угнездилась в углу дивана в хитром домике Кочергина.
- Слушаю?..
- Гена, Геночка! - забился в трубке голос Зины, той, что не впустила
его вчера. - Родненький! Прости меня! Поверь, у нас с ним ничего не было!
Поверь! Ты как раз постучался, и я опомнилась! Поверь! Веришь?!
- Нет, - сказал Геннадий. - Все вы одинаковые.
- А как же наша любовь? - поник голос женщины. - Ведь я люблю тебя. Ты
мне не веришь?
- Нет, не верю.
- Послушай, только не вешай трубку! Нам надо встретиться.
- Зачем?
- Надо уметь прощать, Геннадий! - назидательно сказала женщина. - Если,
конечно, любишь...
Он повесил трубку. Он повторил вслух, ужимая губы, вспоминая злое Анино
лицо, прекрасное ее лицо: "Если, конечно, любишь..."
"Гена, выходи!" - донесся до него голос с улицы. Сквозь толстенные
стены, а все же проник сюда этот зов дружбы. Уже взрослые парни, да и
телефоны у всех есть, а все, как встарь, как школяры, кричат из переулка
друг дружке: "Гена, выходи!", "Славик, мы во дворе!" Взрослеют, кто уж и
лысеть начинает, женатые, у кого уж и детишки пошли, а все равно - кричат,
вызывают друг друга для дружеской беседы, на кружечку пивка или еще там на
что, называя в разговоре друг друга лишь по имени, а то и по кличке от
детской поры. Так, в пареньках пребывая, и достигают глубокой старости,
оставаясь Димами, Славиками, Колюнями. Корешки дорогие!
Геннадий кинулся в комнату, крикнул тетке:
- Ребята зовут! - И бегом за дверь, бегом по лестнице, перепрыгивая
через десяток полеглых ступеней, бегом к друзьям.
Но посреди переулка напротив его дома стояла лишь Зина, не та, что
только что звонила, а эта вот, маленькая Зина в своих "бананах" на вырост. А
ей что от него нужно? Геннадий подошел, притормаживая свой разгон, ту
радость в себе, с какой скатился по лестнице.
- А где ребята?! Кто меня звал?
- Ребята в пивбар ушли, - сказала Зина. - Это я попросила тебя позвать.
- Зачем?
- Поговорить надо.
- О чем? - Он смотрел туда, в конец переулка, где тропа взбиралась в
Головин и где был пивбар, улей этот гомонливый, куда и его тоже потянуло.
- Постой, - сказала Зина. - Еще есть человек.
Этот еще человек отделился от стены и оказался Клавдией Дмитриевной со
своим Пьером на плече.
- И вы тут?! - изумился Геннадий. - А я вас не заметил.
- Зато я тебя заметила, - сказала старушка, обращаясь больше к Зине,
чем к нему. - Идет, несет, согнулся до земли. - Она явно осуждала
Геннадия. - Ему бы фуражечку беленькую, фартучек. Младший приказчик при
лавке, да и только. У меня аж сердце ретивое забилось. Крутила я когда-то
романчик с таким вот приказчиком. О, мон Дье, как давно это было!
Попугай встрепенулся, приподнял тяжкие веки, хотел что-то сказать, но
раздумал - давние времена.
- А все-таки, - сказала старушка, сохлым пальчиком помахав в воздухе, -
а все-таки, Геннадий, не слишком ли ты много времени проводишь с этим
Кочергиным? Ишь, как он впряг-то тебя! Умелый! Обходительный! Они - такие.
Вчера целый день, сегодня целый день. Хоть в набат бей.
- И что у вас общего? - сказала Зина. - Я работаю в торговле и знаю...
Только об этом у нас в магазине и разговор. Этот директор гастронома сел, и
этот еще сел, и этот, и этот. А гастрономы - ой-ой-ой какие! А кто над ними
начальник? Не Рем ли твой Степанович?
- А я тебе, Геннадий, не чужая, - сказала старушка. - Ты здесь родился,
ты мне и Пьеру как родной.
- В каком это ты магазине работаешь? - спросил Геннадий. - Во
фруктовом?
- Почему во фруктовом? В обувном. Вон в том, главном на Сретенке.
Магазин "Обувь", весь первый этаж занимает в доме между Даевым и
Селиверстовым переулками. Ты почему подумал, что во фруктовом?
- Да в "бананах" ходишь.
- Глупо! Если сострил, так очень глупо! Изволь, а ты стал актером,
потому что таскаешь корзинки за актрисой. Смешно, да?
- Не обижайся, чего ты?
- Я не обижаюсь, на глупость не обижаются. Ну, глупи! Мне-то что,
глупи!
- Да, мой друг, - вмешалась старушка, - а где же мой подарок, этот
замечательный картон с актрисами? Передумал дарить?
- Не передумал. Сейчас прямо и вручу. - Геннадий сорвался и побежал к
дому. Верно, как это он забыл?! Ее фотография все еще у него в комнате!
Скорей, скорей долой ее оттуда!
Пока поднимался в лифте, в прозрачном, прилепленном к стене дома, за
пыльными стеклами и раз и другой мелькнул домик Кочергина. А она, живая, не
на фотографии, а живая, а она - там. Совсем рядом, наискосок только перейти
через узкий их переулок.
Он быстро вернулся, таща картон. К счастью, тетушка ни о чем не стала
спрашивать, останавливать. Она сидела перед небольшим экраном телевизора,
смотрела какой-то фильм с Людмилой Гурченко. Это была самая любимая ее
актриса, хотя и Анну Лунину она тоже хвалила. Но Гурченко была всех любимее.
Что ж, тоже правдивая актриса. Только... А она, а Аня Лунина была совсем
рядом. И еще звучали в ушах обжигающие слова: "Убирайтесь! Оба!"
Он вынес картон, заведя его на спину, чтобы не встречаться глазами с
этими счастливцами, у ко
...Закладка в соц.сетях
