Жанр: Драма
Последний переулок
...ки
дома, с повисшими по фасаду недавними лифтами. Театр разместился тут в
подвале, в обширном, глубоком. Какие-то там раньше склады были, товары
копились. Геннадий несколько раз был в этом театре, когда в школе учился.
Ему нравилось, что надо спускаться в подвал, сразу в тайну будто входишь.
Пьесы, которые он там смотрел, сдвинулись одна с другой, эти воспоминания
сейчас было не расцепить.
На одной из створок входа небрежно была прилеплена бумажка, сообщающая,
что театр закрыт, отбыл на гастроли до сентября. Но дверь была не заперта, и
Аня вошла, вступила на крошечную площадку перед кассой и лестницей,
мраморные ступени которой круто вели вниз.
Перед кассой, за столиком администратора сидела увядшая женщина,
караулившая вход. Она сердито вскинулась на пришельцев, готовая обругать их,
но вздрогнули ее губы, сминая готовое слово, нарождая иное. Она узнала Анну
Лунину.
- Господи, Лунина!
Хотела выкрикнуть: "Куда вас черти несут?!" А сказалось: "Господи!"
- Мы только на минуточку, - сказала Аня. - Я только вздохну театром. А
где ваши гастролируют?
- В Свердловске были. Теперь все поразъехались в отпуск. А я ведь ваша
поклонница, Аня. Знаете, мы все, театральные, на вас большие надежды
возлагаем. - Оживало, окрашивалось увядшее лицо. Наверное, эта старая и
усыхающая женщина когда-то мечтала, а может быть, даже и была актрисой. Из
тех, совсем крошечных (не случился талант), но беззаветно преданных театру.
- Спасибо, милая, спасибо.
- Не к нам ли вздумали в труппу вступить? Вот бы была радость!
- Я верна своему театру. Это в хоккее, вот у них, - Аня кивнула на
стоявшего за спиной Геннадия, - принято перебегать из команды в команду.
Впрочем, я бы, пожалуй, не отказалась сыграть тут у вас в какой-нибудь
драме, даже трагедии. Вот для них, - она снова кивнула на Геннадия, - для
здешних жителей, из этих тут ваших переулков. У меня здесь друзья живут.
- Думаю, не проблема, - сказала вахтерша. - Только намекните, и вас тут
же пригласят. Хоть в "Родственников", хоть в "Ящерицу". Ни Козлитина, ни
Якунина против вас ни в коем случае не станут возражать. Вы у нас душка, мы
вас все любим. Вся театральная Москва. Верите?
- Спасибо, родная. А что, и сыграю. Даже не в драме, а в трагедии.
Мечтаю сыграть в трагедии. Выкричать себя! А то все в пьесах-пряниках играю.
И сама там - пряник.
- Вы сможете, вы всё сможете. Лунина! Анна Лунина! О, о вас уже
говорят! Серьезные ценители! Свои приняли. А это не просто, не легко.
- Спасибо, родная, за добрые слова. Вы наша, вы в театр еще девчонкой
пришли, угадала?
- Конечно. И уж до последнего вздоха. Как вам хороши эти розы. Цветов
должно быть либо один-два, либо целое море. Так же и со слезами нашими,
бабьими. Либо две слезинки, либо уж потоки слез. Вы что загрустили? Вам ли
грустить?
- Замерзла вдруг.
- Это из нашего подвала повеяло холодком. В жару даже хорошо. Хотите в
зал заглянуть, прикинуть, что да как? У нас зал располагающий. И акустика -
чудо. Ведь тут сам Плятт начинал, Ростислав Янович. Местечко не без
традиций. Подвал? А что - подвал? Самое лучшее на театре начиналось в
подвалах, в сараях даже. Станиславский-то, в миру Алексеев, где он начинал?
Именно что в сарае. Я верю, я еще буду здесь продавать афишки, в которых
птичкой будет обозначено, что сегодня играет Анна Лунина. Сбудется?
Обещаете? Заглавная роль в великой трагедии! Даете слово?!
- Даю! - Актриса клялась актрисе, удачливая, взысканная - совсем почти
никакой. Но в главном, в любви своей, в преданности своей, они были ровней.
И сейчас не шутили. Серьезный случился разговор.
Снова вышли на зной улицы, поднялись быстро к Сретенке, а там мимо
аптеки - за угол, мимо затем столь необходимых порой букв "Ж" и "М" на утлых
дверях, мимо входа в восемнадцатое отделение милиции, на пороге которого
скучал все тот же улыбчивый старший лейтенант - нет ему роздыха, решил,
видно, за всех коллег передежурить! - и вот и тополь этот вековой, вот и
домик заветный. Прошли весь этот короткий путь без единого слова, в свои
уйдя заботы, тревоги. Только со старшим лейтенантом, поравнявшись,
перемолвился Геннадий.
- Вот, - сказал, - такие дела.
- Понял, ну, ну, - отозвался старший лейтенант, благожелательно
улыбнувшись.
20
В две пары зорчайших глаз встретили Аню и Геннадия Рем Степанович и
Платон Платонович. Все углядели, все поняли.
- Цветы от молодого человека? - спросил Рем Степанович. - Ты отчего
скисла? С мамой по телефону разговаривала?
А Платон Платонович уже рылся в корзине, прежде всего добираясь до
мяса. Впрочем, по пути, выхватив крупную грушу, вскрикнул от радости:
- Бера! Как по заказу! Праздник души! Лучше груши есть только груши!
Геннадий, ты купил? Сослепу? Такие удачи, такие экземпляры великолепные
обязательно достаются лишь профанам. Но, голубчик, спасибо все равно,
уважил.
- Представляешь, Рем, он выложил за эти розы целую сотню, - говорила
Аня, расхаживая по кухне, входя в гостиную, всюду расставляя по вазам свои
розы. Геннадий молча помогал ей, наливал в вазы и вазочки воду, подносил их
к ней, идя следом.
- Шальные деньги, а как же, - усмешливо косился, будто бы посмеиваясь,
на Геннадия Кочергин. - Трудовые, это когда розетку поставил на стенку, а
шальные, это когда у меня поработал.
- Нет, ты не понял, - издали, из глубины квартиры, говорила Аня,
переходя с места на место, отыскивая для своих роз самые лучшие позиции. -
Тут все не так просто.
Геннадий молча ходил за ней, отрешенным было его лицо. Словно не о нем
разговор. А он и не о нем был, этот разговор. Он был вообще разговором,
когда что-то же надо говорить, если о главном невозможно заговорить. А
главное - оно нависло в воздухе. В чем оно было, это главное, никто бы тут
не мог пояснить, но говорилось вот об одном, а думалось каждым про другое,
про что-то томящее.
Казалось бы, Платону Платоновичу-то зачем, с чего томиться? Но и он
тараторил не о том, про что бы хотелось сказать, но и ему тут трудновато
дышалось.
- Слишком много грибов, - ворчал он, кидаясь чистить грибы. - Грибов на
столе, особенно белых, царских, должно недоставать. Икры - тоже. Любой
деликатес, любой дефицит - он и на столе должен быть не в избытке. Тогда
дополнительное происходит слюновыделение, гость начинает жадничать, тянуться
с тарелкой. Глядишь, он и все прочее слопает, пожадничав. А для хозяина с
хозяйкой - это радость души. Вот, к примеру, как угощают в Грузии. Не в
фильмах грузинских, где мизансцена украдена у Пиросмани и где пируют князья.
Нет, на самом деле как угощают, в обычном, не княжеском доме. Там ставят на
стол одну всего бутылочку. Сыр - да, лаваш - да, лук - да. А выпить - всего
ничего. Гость хватается за эту бутылочку, поняв, если он приезжий, что с
выпивкой в этом доме худо. Наливает, спешит выпить, еще себе налить, так
сказать, запастись из обмелелого колодца. Ба, а вот и еще одна бутылочка
появилась! Речь идет, друзья мои, о водке, только о ней. Сухие вина не
принято так подавать. Гость видит еще одну заветную. Но он продолжает
спешить. Народу - вон сколько, а бутылка наверняка уж последняя. Между тем
сухое вино - это ведь напиток для пыток, его усидеть еще надо. Гость
хватается за вторую бутылочку. Наливает, выпивает, спешит. Ба, а вот на
столе и еще одна! Ах вот что... Но уже поздно. Уже насосался наш гостюшка.
Что и требовалось доказать.
Наконец розы были пристроены, и Аня с Геннадием вернулись на кухню.
Здесь ничего невозможно было узнать. Упорядоченный этот японский рай, где
для всякого продукта была своя полочка, свое место, свой цвет и даже градус,
превратился за какие-то минуты в тот же самый Центральный рынок, но только
сгрудивший, перемешавший ряды. Все, весь товар, всю добычу, принесенную в
корзине, и все эти банки и жестянки, добытые из двух холодильников, Платон
Платонович раскидал, разметал дерзко и вдохновенно, чтобы подсобнее было ему
трудиться. И он уже был в кокетливом Анином фартучке, слегка напоминая
теперь развеселую немолодую бабу, вскорости ожидающую ребенка.
Рем Степанович, забившись с креслом в уголок, не мешал ему. Поглядывал
лишь будто бы веселыми глазами.
- Рем, да он же погромщик какой-то! - обрадовалась Аня. - Так ей, так
ей - этой кухоньке! Русский человек простор любит! - Она тоже подкатила
кресло в угол, уселась, положив руку на руку своего Рема Степановича,
шепнула: - Милый, расхмурься. - Громко позвала: - Гена, тащи кресло сюда,
садись. Будем наблюдать артиста из первого ряда партера.
Геннадий так и сделал, подтащил еще одно белое кресло, легко
покатившееся на вертко-послушных колесиках, сел рядом с Аней.
- Мясо! Мясо! Мясо! - азартно перешлепывая вырезку с ладони на ладонь,
пританцовывал Платон Платонович. - Отличное мясцо! Мой карапет отпустил?
- Он, - сказала Аня и вдруг начала вдохновенно лгать: - Едва только я
передала ему привет от Платона Платоновича, как он аж подпрыгнул. И кинулся
врассыпную. Мяса на прилавках вообще уже не было. Одни ошметки. А тут сразу
появилась эта вырезка. Ваше имя, Платон Платонович, сотворило чудо.
- Да?! А я что говорил?!
Зашипело, задымилось мясо, брошенное издали и небрежно на раскаленные
сковороды. Цирковой прямо номер. Без промаха летели куски, ложились, как у
жонглера, того и жди, назад полетят.
- А! - побахвалился своим умением Платон Платонович. - Рем, гости твои
точны? Такое мясо не передерживают.
Рем Степанович глянул на часы на руке, зачем-то поглядел и на часы на
столе и на часы, вмонтированные в кухонное устройство, где еще было столько
всяких циферблатов и кнопок, словно эта кухня умела и летать. Все стрелки
показывали одно и то же время.
- Мои гости точны, - сказал Кочергин. - Приучены к точности. Деловой,
обязательный народ. Сейчас заурчат моторы. Действуй.
- Есть, капитан! - Платон Платонович вдруг отбежал от плиты, от шипения
и бульканья, подскочил к Ане, зорко и усмешливо глянул ей в глаза. - Про
карапета соврала, голубушка? Он и не вспомнил меня, так?
- Да что вы, что вы! - правдиво распахнула она свои прекрасные, свои и
без того правдивые глаза.
- Подтверждаете, молодой человек? - уставился Платон Платонович на
Геннадия.
- Не вспомнил, - сказал Геннадий, глядя на Аню, дивясь ей.
- Вот! Он еще не безнадежен!
- Горит твое мясо-то, - сказал Рем Степанович.
- У меня может все сгореть, но мясо у меня не подгорает. - Платон
Платонович мягко, по-тигриному, шагнул к плите, в обе руки схватил две
сковороды, рванул, подбросил на них куски мяса, цирковой демонстрируя номер.
- Вот и цирк! Вот мы и в цирке, Гена, - сказала Аня. - А ты -
предатель.
- Причем, учтите, в цирке, где работают без лонжи. Впрочем, тут все
работают без лонжи. - Платон Платонович обернулся, всмотрелся, поблескивая
зоркостью своих дальнозорких к старости глазок. - Верно, Рем Степанович?
- Это уж точно, - отозвался Кочергин и опять посмотрел на свои часы на
руке и на часы в плите и на столе. - Друзья, пошли в гостиную. - Он
поднялся. - Наш повар работает сразу две работы. Он и жарит-парит и
прикидывается Жванецким. О, эта страсть к намекам и к обличениям, столь
свойственная нашим друзьям! Я привык, конечно, я смирился, но иногда...
Аня поднялась и пошла за ним. Геннадий помедлил, поколебался, сжимая и
разжимая пальцы на ручках кресла, но тоже встал и тоже побрел за ними.
- Иди, иди, паренек, - сказал Платон Платонович. - Но учти, здесь тебе
жарко, а там будет душно.
Действительно, там сразу стало душно. Войдя в гостиную, Рем Степанович
принялся включать все свои увеселительные ящики. На цветном экране вспыхнули
забавные мультяшки, кассетный магнитофон тихонечко запел женским
низкоголосым дуэтом. Женщины взывали с сильным акцентом: "Ямщик, не гони
лошадей!.." А на экране другого телевизора, черно-белого, скромно
забившегося в уголок, но снабженного видеоприставкой, вдруг вспыхнули и
ударили в глаза нагие тела. Они там завозились, в углу, эти тела. Хочешь
крупным планом? На, смотри. Еще крупней крупного план. Что, заколотилось
сердчишко? Наползла на глаза муть?
Войдя, и воззрился в этот угол Геннадий. Сразу же отвел глаза, потому
что Аня на него из-под руки смотрела, но сразу же и вступил в духоту, в
подсматривание это. Все трое сейчас тут друг за дружкой подсматривали, имея
в виду этот из сплетенных тел мерцающий экран, на который смотреть было
стыдно, друг перед другом стыдно, но и не смотреть было трудно. Впрочем,
Рем-то Степанович - он забавлялся, поглядывая на Аню и Геннадия, ему та
карусель в экране давно наскучила, ему все, должно быть, давно наскучило, а
уж эта лихорадочка и подавно. Иная лихорадка, иная забота жгла его, но важно
было не показывать вида. Вот он и не показывал, отвлекаясь, развлекаясь.
- Да выключи ты эту гадость! - не выдержала Аня. - Что за смысл в этой
порнографии на экране?
- Добродетельность ваша, сударыня, меня умиляет, - сказал Рем
Степанович. - Впрочем, вы ведь понагляделись, надо думать, на гастролях, по
заграницам-то. А вот Геннадию внове. Выключить, Гена? Только не ври, не
ханжи. Суббота - не работа. Гуляем!
- Выключить, - сказал Геннадий, разрешив себе еще разок глянуть на
экран, так сказать, на прощание. Но взглянув, споткнулся о взгляд Ани. -
Ничего интересного! - Он озлился: ну чего смотрит, что он ей?! - Может,
старикам интересно!
- Верно, старикам и это интересно, старики народ любознательный. - Рем
Степанович выключил экран, тела там медленно сгасли, содрогнувшись в
последний раз.
- Смотрите, дети, мультяшки, это для вас. - Кочергин снова глянул на
часы на руке, поискал глазами и нашел старинный циферблат на камине. Витые
стрелки там, жившие под фарфоровыми ногами и подолами кавалеров в чулках и
дам в кринолинах, показывали точно такое же время, что и современная "Омега"
на руке. - Что это с ними? Почему не едут? - Он потянул из угла дивана свой
занятный телефончик, змейкой выскользнувший к нему, набрал номер. Долго
ждал, вслушиваясь в отозвавшиеся длинные гудки, не возьмет ли кто там
трубку. Никто трубку не поднял. - Выехал один. В пути. - Рем Степанович еще
один номер и снова по памяти набрал на диске. И снова длинные гудки, и снова
никто трубки там не поднял. - И этот в пути. - Он еще один набрал по памяти
номер. Снова все так же получилось: длинные гудки, никто трубку не поднял. -
И этот в пути. Что ж, да нас четверо. Полный сбор. Пойду гляну, не надо ли
пособить Платону. А вы смотрите, смотрите свои мультяшки. Про милых этих
зайчиков и попугайчиков. Тоже плодятся как-то же. Скоро, уверен, и детишек
начнут про это просвещать. О, прогнивший Запад!
Он ушел, забывчиво погрузнев, чуть пришаркивая. Так, должно быть, он
ходил по дому, когда был один и когда заботы, тревоги, все эти соображения и
хитросплетения так умучивали, что позабывался самоконтроль и годы, старость
эта проклятая, вставали на пороге. Еще не сцапала старость, но уже на
пороге. Обычно, поймав себя на том, что ступил не вверх, а вниз по
ступенькам, человек встряхивается, опамятывается, вскидывает тело, чтобы
назад, чтобы вверх шагнуть. Так с каждым из нас случается. На людях - прежде
всего, но наедине с собой - тоже. Рем Степанович не вспомнил, что Аня тут,
забыл и сам про себя, про свой за собой контроль. Так и ушел, мешковатый
вдруг, пришаркивающий.
- Что с ним, что с ним?! - горестно вырвалось у Ани.
- Он двумя жизнями живет, Аня, - сказал Геннадий.
- Замолчи! Ты необъективен! - Она яростно глядела на него. - Выкинь из
головы! Выкинь и успокойся! И вообще, кто ты такой?
- Мне уйти?
- Нет! Без тебя еще хуже станет. Но сиди - и не вмешивайся. - Она
смягчилась, ушла из глаз холодная голубизна, вернулась густая, живая
синева. - Гена, ты славный парень, но ты не можешь понять... Смотри, смотри
мультяшки. - Она поднялась, провела, усмиряя, рукой по его голове и пошла из
комнаты, сказав еще, как бы одаривая: - Эх ты, заяц...
А он действительно уставился в экран, где заяц снова надул волка.
"Ну, заяц, погоди!" - орал волк, яростно грозя лапой.
Фильм кончился. Выплыла на экран знаменитая Валентина Леонтьева,
которая когда-то жила в их Последнем переулке, да, да, снимала тут комнату,
когда еще только начинала свою работу на телевидении. В их доме и снимала, в
квартире напротив. Он ее тут не помнил. Давние времена. Совсем маленьким
был. Но что жила здесь, это точно. Это не легенда. В их переулке
действительно когда-то жила Валентина Леонтьева. Этим гордились тут, как и
гордились Ремом Степановичем Кочергиным. Им еще больше гордились. Он тут
родился. Мало ли кто у них комнаты снимал, а он здесь родился. И с переулком
родным не порвал. Вон как тут живет-поживает. Да, а что если внять совету и
не вмешиваться? А как же тогда с Аней? Позабыть про этот тупик в соснах? Про
тот разговор? Самому, что ли, "топить сети" да и мотать отсюда? А она, а что
будет с ней? А кто она ему? Такая же вот телезнакомая, как эта Валентина
Леонтьева, объявляющая сейчас дальнейшую программу на субботу. Ну,
встретились случайно, ну, сходил с ней на рынок. Ну, нравится она ему.
Нравится? Не то, конечно, слово, но а какое еще слово подобрать? Какое?
Ей-то он без надобности. Совершенно. Окончательно и бесповоротно. Тут
безнадега для него полная, смешно даже об этом мысли ворошить. Уходить надо.
Встать, пройти через кухню - и в дверь и еще за дверь, а там - улица. И
прощай, Анна Лунина! Расплылась, ушла из экрана Валентина Леонтьева. Вот так
же расплывется, уйдет из его жизни и актриса Анна Лунина. Геннадий пошел на
кухню. Глянул, прощаясь, на книги "про Москву" - сколько их тут было, за
целую жизнь не перечитать! - глянул, прощаясь, на картины на стенах и тоже
"про Москву". Он уходил из этого дома, прощался с ним. Ему предстояло еще
только попрощаться с его обитателями. Ну, это дело не сложное. Кто он им?
Кто они ему? "И вообще, кто ты такой?"
А на кухне вот что происходило: мужчины соревновались в изготовлении
салатов. Рем Степанович тоже облачился в передник, стоял, обставившись
банками в пестрых этикетках, что-то из них выхватывая, что-то вымеряя,
убавляя и прибавляя, прежде чем выложить на блюдо. Его салат был замысловат,
и замысловатый аромат потянулся от него, незнакомый, острый, пронзительный.
А Платон Платонович колдовал над обычными помидорами, над листиками киндзы,
петрушки, не забывая и о сковороде с грибами, о своих сковородах с мясом, -
он работал, как многостаночница-ткачиха, мягко переступая, но руки у него
кидались и мелькали. От его салата струйкой шел божественный аромат
свежести. Он же заведовал и ароматами жарившихся грибов, варившейся молодой
картошки, исходящего соком мяса. Он явно побеждал. Но и Рем Степанович не
сдавался. Его салат рос, и густел над ним воздух, и казалось, что все эти
пальмы и синие лагуны с этикеток, все эти пучеглазые омары, растопырившие
страшно свои клешни, вся эта заморщина обрела свое место на блюде, маленькое
там выстроив государство. Под потолком, может быть, эти ароматы и
смешивались. Но понизу они жили каждый сам по себе - хочешь, от одного
вдохни, хочешь - от другого.
Аня сидела в уголке в кресле и наблюдала. Она рукой поманила Геннадия,
приказывая подойти, сесть рядом. Он подошел, сел рядом, напрочь забыв о
своем решении уйти из этого дома. Вот так вот: она - поманила, а он -
позабыл.
- Меня не допустили, - сказала Аня, любуясь своим Ремом. - Не женское,
оказывается, это дело - готовить жратву.
- Если жратву, то, может быть, и женское! - живо подхватил Платон
Платонович. - А если обед, салат, настоящую праздничную еду, то это дело
сугубо мужское. От века - мужское. Это когда же в настоящих ресторанах
работали женщины? Это где же вы видели шефа - даму? В столовке? Извольте,
там пожалуйста. Но в ресторане, но в солидном доме - никогда. У цезарей,
королей, князей и прочей всякой публики подобного ассортимента всегда
служили повара. Да и мужского же рода - повар. А повариха - это нечто
подсобное, вторичное, преобразованное. Впрочем, далеко не каждому и мужчине
дано познать поварское искусство. Берутся многие, модным стало, чтобы вот
такие мужи совета, как наш Рем Степанович, в передничке - гляньте на него,
нет, вы только гляньте на этого пижона! - сами мясо жарили, сами салаты
компоновали. Но... Жалкая, я вам скажу, картина... И на глаз и на язык... -
Платон Платонович быстренько подхватил ложечкой с края блюда, на которое
выкладывал свои продукты Рем Степанович, по-кроличьи прожевал подхваченное,
сморщился и ужаснулся. - Яд! Отрава!
- Не по правилам соревнуетесь, уважаемый, - оттолкнул Платона
Платоновича всерьез обидевшийся Кочергин. - Слово за судьями, за жюри, а вы,
милейший, ковыряйтесь там у себя со своей мешаниной для второразрядной
столовки.
- У меня - для второразрядной?! - завопил Платон Платонович. - Нет, я
ухожу! Здесь не ценят искусство! Здесь собирают книги, картины, здесь блеск
и шик, но здесь обосновалась грубая душа! Аня, он у вас грубой души человек,
поверьте! Он омарами занюхивается, когда рядом благоухает белый гриб! У него
обоняние сбито!
- Зато обаяние есть, - сказала Аня.
- Обаяние? - Платон Платонович задумался, пожевал по-кроличьи, будто
слово это пережевывая, согласился неохотно: - Да, обаяние еще есть. Стал бы
я в это его логово ходить, если б не обаяние. Тут не отнять. Что-то в нем
такое-разэдакое, в вашем Реме Степановиче, что тянет к нему. Порода есть,
московский, нашенский. Опоздал родиться, конечно. Ему бы в пору расцвета
российской буржуазии на ножки встать, он бы и Морозову, фабриканту тому и
меценату, мог бы ножку подставить. Собрание картин купцов Третьяковых,
кропоткинская коллекция импрессионистов купца Щукина - или не дело? А этот
бы, глядишь, кочергинский музей "про Москву" основал бы. И не из
украденного, зачем же. На личные капиталы.
- Считаешь, что Щукин свои личные капиталы праведными трудами
добывал? - серьезно спросил Кочергин, отходя от стола, снимая, срывая с себя
наскучивший передник. - Фу, жарко!
- Крал, конечно. У народа, разумеется, прихватывал. Но узаконено тогда
было это воровство. Вот в чем штука. Понадобилась, всего ничего, Октябрьская
революция, чтобы кое-что поменять в акцентах. И твои, Рем Степанович, ты уж
прости меня, извини старика, твои в твоих там апартаментах картины, они
нынче как-то, полагаю, не совсем законными путями добыты. На трудовые такое
не укупишь, ты уж прости, извини старика. По запасничкам вы, входимущие,
шастаете. За бесценочек, по уценочке какой-то неправедной скупаете. У тебя
еще не Третьяковка, куда тебе, но уже что-то такое-этакое, что если глянуть,
холст обернув, можно и возвернуть по месту, так сказать, прописки.
- Ну кого пригласил?! Обличитель! - Рем Степанович с широкой улыбкой
выслушивал рассуждения Платона Платоновича, приучил себя к такой вот
служебно-широкой улыбке, но глаза, а Геннадий в его глаза поглядел,
недобрыми стали, ни единой там не было смешинки, хмурый, стальной там жил
цвет.
- Прощеньица просим! - начал кланяться Платон Платонович. А вот у него
глазки смеялись, потешались. - Язык мой - враг мой.
- Враг, враг. Не паясничай, Платон. Тошно.
- Да приедут твои данники, вот-вот ввалятся. Не томись. Развеселые,
остроумные, добренькие, демократичненькие. Душа, не мужики. Аней восхитятся,
меня обласкают, Геннадия приветят. Чу, не мотор ли?!
Все прислушались. Все, следом за Кочергиным, который даже шагнул к окну
поспешно. Нет, показалось, тишина угнездилась возле дома.
- А ждать ведь некогда, - сказал Платон Платонович. - Это пускай
опоздавшие едят перепревшее, а нам бы уже и к столу пора.
- Что ж, накрывай, Аня! - решительно распорядился Рем Степанович. - Они
там едут, а мы тут - едим. Каждому - свое.
- Афоризм! Умница! - возликовал Платон Платонович. - Одни - едут,
другие - едят. Надо будет запомнить. Что за человек этот Рем Степанович!
Книги тебе писать! Прозу художественную!
- Сперва нагрубили, а теперь подлизываетесь, - сказала Аня.
- И тогда не грубил и сейчас не подлизываюсь. - Платон Платонович
сделался серьезным. - Нет, милая красавица, вы меня не поняли. Я на том
стою, чтобы всегда правду говорить. Форма подачи - это как блюдо. Важно, что
в блюде. Вот сейчас и отведаем. - Он опять принялся шутить да ухмыляться. -
Моя салатница поскромней, он мне нарочно такую выдал, а у Рема Степановича с
завитушками, с разрисовочкой. А на язык? Сейчас, сейчас отведаем!
- Уходите все отсюда, тесно от вас, - сказала Аня. - Стол накрывать -
женская работа. Не так ли, товарищ шеф-повар?
- В домашних условиях - пожалуй. Но если прием, банкет, если для
княжеского, для сановного застолья, тут уж мужская сметка нужна.
- У нас не княжеское застолье. Уходите, не мешайте. - Аня сердилась,
тарелки в ее руках начали рискованно позванивать.
- Уходим, уходим. Геннадий, пошли! Глянем на картинки тут на
замечательные. Обратил внимание? Я в это логово ради них и прибежал.
Платон Платонович согнул руки в локтях, взаправду побежав из кухни в
гостиную. Геннадий пошел за ним. Теперь, пожалуй, духота начинала сгущаться
в кухне, где хмурая Аня и хмурый Кочергин
...Закладка в соц.сетях
