Жанр: Драма
Последний переулок
...вопили римляне. И вот они - и зрелища и хлеб, сойти только из Последнего
переулка по Малому Сухаревскому к Центральному рынку, где рядом цирк и
здание кинотеатра. А позади, за спиной, остались кривенькие эти переулочки,
которые еще недавно - что такое полсотни лет?! - служили страстям, темным
влечениям, вожделению. Все не то, не так, по-другому? Оно, конечно, все не
так. Мы новые, разумеется, но со старым, с древним наши нити не прерваны.
Все лучшее в нас - оттуда, как и все худшее, если проследить, продумать
нить, оттуда же. Мы братья и сестры былого, мы из прошлого. Мы поумнели, мы
отвергли темное, мы несем светлое. Во многом мы преуспели. А вот Рем
Степанович - все тот же, все такой же, от века. Как и этот цирк, как и этот
рынок.
Геннадий шел, на шаг поотстав от Ани, - ах, как она шла, как ступала,
как подхватывал пытливо ветер ее светлую тунику! - и тягостно раздумывал,
любуясь ею, как начать с ней разговор, в котором бы он мог предупредить ее,
остеречь. Он понимал, что она слушать его не станет, если он впрямую заведет
разговор, если даже рискнет все рассказать про те речи смутные, которые
подслушал в тупике среди сосен, про Белкина, про все, о чем узнал за эти -
сколько же? - еще даже неполные сутки. Он понимал, что если уж он оказался в
плену у Рема Степановича, чуть ли не с радостью давая ему себя опутывать,
запутывать, то она-то совсем была опутана и запутана, потому что она любила
его. Он понимал - он многое и стремительно обучивался понимать, - что
женщина эта сейчас не захочет ему поверить.
Они проходили как раз мимо его и Кочергина школы, и Геннадий, нагнав
Аню, поведал ей:
- В этой школе я учился. Все десять классов.
- Да? - Ей было безразлично, далеки были ее мысли. Она даже и глазами
не повела на их школу.
- Между прочим, здесь учился и Рем Степанович.
Она встрепенулась, остановилась.
- Что же ты молчишь?!
Она быстро подошла к дверям школы, к пыльным стеклам, врезанным в
старые, исхлопанные двери. Она попыталась заглянуть внутрь через пыльные
стекла.
- А вон раздевалка, - сказала она. - На эти крючки он вешал свое
пальтецо. Потом взбегал вон по той лестнице. Войдем? Поглядим?
- Нам надо спешить.
Теперь она и вокруг поглядела, чтобы понять, угадать, как тут было,
когда он был маленьким, мальчишкой был.
- Тут все у вас сносят, - сказала. - Скоро вы и не узнаете свои бедовые
места. Смотри, этот дом напротив разрезали пополам. Смотри, вон на стене
квадрат обоев, вон синяя полоса лестничного марша, а ступеней уже нет, их
срубили. А завтра и дома не будет. Что за дом? Что за люди? Может быть, тут
жила девчушка, которую он любил.
- Тут у меня друг жил, - сказал Геннадий. - Сейчас он в "Спартаке", в
команде мастеров играет. Вы любите... ты любишь хоккей?
- Верно, говори мне - ты. Ну люблю, ну не люблю. Когда как. Я не знаю,
что это такое - любить хоккей или там футбол. Гладиаторы, современные
гладиаторы. Зрелище. И часто жестокое. Ты занимаешься этим?
- Занимался.
- А боксом? Самбо?
- Когда служил, стал разрядником по самбо.
- Это хорошо, это просто здорово. Если на Рема вдруг кто-нибудь
нападет, а ты будешь рядом, то защитишь его. Скажи, ты ведь согласился быть
его защитником?
- Я в телохранители к твоему Кочергину не нанимался.
- Обиделся! Быть защитником возле какой-то резиновой кругляшки - это
для тебя почетно, а заступиться за замечательного человека, если вдруг на
него нападут хулиганы, - это тебе кажется стыдным.
- Он и сам еще может за себя постоять.
- Еще как! Был один случай. - Она просто вспыхнула от удовольствия,
вспоминая: - Мы вышли раз из ресторана, ну и ко мне пристал очередной
пошляк. Если б ты видел, как он его кинул в сугроб.
- Значит, вы с зимы знакомы?
- Хочешь сказать, что я давно его знаю и могла бы уже понять, что не
все у него, как у священника? Говори, говори, я же вижу, что ты истомился,
желая предостеречь меня. Ты совсем такой же, как моя мама. Вам бы только
предостерегать! - Она усмехнулась, глянула как-то странно на него. - Ну,
мотивы все-таки у вас разные, как я чувствую. Гена, милый, та девочка
маленькая, которая стояла с тобой, а потом побежала, - она очень славная,
поверь. И не отвергай ее любви. Советую. Ну, а мой Рем - он не святой, я
знаю. Он - деловой человек, я это давно поняла. Теперь они так сами себя
называют, те, кто умеет жить. Да, что-то он там творит со своими партнерами.
Я - тебе, ты - мне. Известно. Учти, это всеобщий теперь закон. И даже
самые-самые, поверь, из тех, что денно и нощно, на всех собраниях и со всех
трибун толкуют нам о нравственности, им это по долгу службы полагается
делать, так вон они тоже... Да что толковать?! Не наивный же ты мальчик. Не
слепой же.
- Что - тоже?
- А вот... А вот мой директор театра, глазки с поволокой, вальяжный,
торжественный, а он, говорят, живет все-таки не на свои... ну пятьсот, ну
шестьсот рублей в месяц, - куда как пошире живет. Откуда деньги берутся?
Говорят, он что-то там комбинирует с театральными билетами, вошел в долю с
распространителями билетов. Фу! Не грязь ли? Ведь он проповедник у нас, он
пьесы обсуждает, ему положительного героя подавай. Раз зазвал меня в свой
кабинет, выставил какого-то пойла, стал подходить, изгибая стан. Я
повернулась - и в дверь. Или вот на вечеринке одной я собственными ушами
слышала, как знаменитый писатель кричал на знаменитого режиссера, что тот
его обобрал. Не читай мне мораль, Геннадий. Ты - честен? Ты - трешки не
берешь?
- Не беру.
- И глупо! А вообще-то ты славный парень. - Она остановилась, поманила
его к себе пальчиком, а когда он подошел, прижалась губами к его щеке,
помедлила, будто раздумывая, и соскользнула губами к его губам, к уголку его
онемевшего рта. Шепнула, губами у губ: - Не люби меня, Гена, я плохая,
плохая... - Оттолкнула его, пошла, снова став величавой, отдавая ветру свою
тунику. Сыграла сценку. А парень онемел и онемело побрел за ней, таща
громадную, нарядную, из цветных прутьев корзину. Раб шел за своей хозяйкой,
сопровождая ее на рынок - в мясные, в овощные ряды.
18
О кино, ты - мир! О цирк, ты - мир! О рынок, ты - мир!
Они вышли к кинотеатру, к цирку и к рынку затем. Проходя мимо афиш, Аня
оживилась:
- Надо обязательно сходить в панорамный! Пойдешь со мной?
- Пойду.
- И в цирк. Сто лет в нем не была, а люблю. Сходим?
- Сходим.
- Однажды, совсем девочкой, я была в цирке с родителями. И запомнился
тот цирк. Потом уже взрослой ходила, уже актрисой. Но запомнился тот, когда
была девочкой. Помню, было страшно и прекрасно. Я во все тогда верила.
Представляешь, во все. Ко мне подошел клоун, это был Румянцев.
Представляешь, сам Румянцев? Он положил мне руку на плечо. Сказал: "Какая
красивая девочка". Он даже не улыбнулся, серьезно так поглядел. Может быть,
он благословлял меня, как думаешь? На лицедейство, на муку эту и счастье...
Ой, мне обязательно надо позвонить маме! Непременно! Когда пойдем назад, ты
напомни мне, чтобы позвонила. Напомнишь?
- Непременно.
Они вошли в главный рыночный павильон. Их сразу заметили. Ее.
Черноволосые джентльмены, картинно стоявшие на ступенях, локаторами
повели за ней свои рентгеноскопические глаза. Их говор гортанно-голубиный
замер. Какое-то всеобщее "ц" пронеслось среди этой публики. Его, Геннадия,
они не замечали. Только она вошла, взошла на сцену.
Здесь терпко пахло. Все смешалось - и тонкий запах цветов по правую
руку, и дурманящий запах дынь, яблок, слив, винограда - по левую. А еще и
укропом повеяло, малосольными огурцами - этот запах шел из павильона
напротив. И вот все это смешалось, и все это, аромат этот, живой, сладкий,
терпкий, острый, - он как бы приветствовал Анну Лунину, обнимал, выстилался
перед ней, сам себя выхваляя и предлагая.
- Сперва мясо, - сказала она. - Бегом в мясной павильон. Мы
опаздываем. - Она оглянулась на Геннадия, нарочно протянула к нему руку,
чтобы все эти джентльмены знали, что она защищена, чтобы не вздумали подойти
к ней (еще чего недоставало!): - Геннадий, да не плетись же!
Они быстро прошли через павильон, где были овощи и где народ был иной,
не княжеского рода, все больше женщины стояли у своего товара - у кабачков,
цветной капусты, баклажанов, малосольных огурцов, у особенно пахучих гор
лука, укропа, петрушки.
Скорей, скорей мимо этих рядов, к ним они еще вернутся. Сперва - мясо.
Но как бы быстро Аня ни шла тут, ее и здесь приметили. Все женщины, даже
старухи, а уж о молодых и говорить нечего, все повели за ней глазами.
Геннадий посмотрел вместе с ними: как хороша она была в своей поспешности,
целеустремленности. И как расступались перед ней, хотя толкучка тут была.
Расступались. Он даже поспевал в образовавшийся проход. Он был с ней, с этим
считались.
Мясной павильон был пустоват. Тут торговля уже подходила к концу.
Опоздали, явно опоздали они, если, конечно, не довольствоваться какими-то
жалкими остатками, этими поникшими ошметками мяса, уныло распластавшимися на
прилавках. Опоздали? Аня вошла, остановилась, глянула сочувственно на
продавцов при таком унылом товаре - и свершилось чудо. Лишь глянула - и
чудо. Маленький, чернявый, лысо-кудрявый молодой человек, с топориком, в
белом окровавленном халатике, вдруг как-то разом подрос, подпрыгнул, что ли,
да так в прыжке и замер, и высокий - он, как оказалось, на цыпочки встал, -
побежал навстречу Ане.
- Сколько? Чего? - Он было глянул ей в глаза, но прозрачность их его
смутила. Он, мясник этот, смутился.
- На семерых, - сказала Аня. - Вырезку. Да вы сами знаете.
Он - знал. Он кинулся к своей окровавленной колоде, он куда-то нырнул,
мелькнув утлым задом, он откуда-то извлек большой сверток, с проступью
свежей крови.
- Для себя берег! Ничего не жаль! Аня Лунина, так?! Узнал?!
- Узнал, узнал. Сколько?
- Ничего не жаль! - Похоже, он хотел отдать мясо даром.
- Нет, нет, милый, пальто не надо, - усмехнулась Аня.
Не обиделся, снес усмешку, только опять маленьким стал.
- Тридцать рублей. Своя цена.
Аня раскрыла сумочку, небрежно, не глядя, добыла из нее хрусткую сотню,
небрежно протянула, глянув прозрачными глазами повыше кудряво-потной
маленькой головы.
- Вам привет от Платона Платоновича, - сказала она, даря ему эти
несколько слов в награду за усердие.
- О-о! - помолился на ее голос мясник. - А кто это, скажи, красавица? -
Он вывалил на колоду из карманов мятые бумажки, отсчитал сдачу, выбирая
десятки поновей.
- Платона Платоновича не знаешь?
- О-о, всех забыл!
Она взяла мятые десятки, мясо кивком велела взять Геннадию.
- Пошли, тут сладилось. - А когда они вышли из павильона, сказала,
отмахнувшись рукой, как от мухи: - Дурак.
- Теперь куда? - радостно спросил Геннадий, которого яростно обозлил
этот мясник коротконогий. - Еще бы немножко, я бы его встряхнул.
"Красавица"! Выпучился!
- А он бы тебя топориком. Голову на плаху - и хрясть.
- Не успел бы. Руку с топориком на себя, за плечо и...
- Вот я и говорю, цены тебе нет. А теперь за грибами. Они где-то здесь
должны быть, на воздухе.
- Вот они!
На прилавках вдали, где и совсем заканчивался торг, одни лисички
желтели, как нарочно, как по мановению доброй феи, появился в сей миг
молодой человек с бородкой и корзинкой белых грибов (белых!), которые он как
раз начинал выкладывать на доски прилавка.
Аня подошла, почти не поглядела, повела лишь рукой над коричневыми
гномами, над крепеньким этим лесным народцем, вынырнувшим из корзинки, чтобы
служить ей. Она лишь спросила:
- Сколько?
Молодой человек с бородкой клинышком, явно не рыночный человек, страшно
смутился. Он узнал актрису Лунину. Вот уж перед кем ему и не мерещилось
предстать торгашом.
- Я, право, не знаю...
- Еще не разузнали, как тут нынче идет белый гриб? - Она не собиралась
щадить молодого человека. - Мы спешим, доцент. Ведь вы же доцент, угадала?
Молодой человек готов был провалиться, нырнуть под прилавок, у него аж
бороденка взмокла.
- Прогулка по лесу, а тут грибы, грибное вдруг местечко. Не пропадать
же им? Жена где-нибудь в Коктебеле, жарить некому. Так ведь?
- Я не доцент, - сказал молодой человек.
- Ну все равно. Сколько?
- По рублю, наверное, за кучку.
- Так вы еще не наделали кучек.
На него жалко было смотреть, и Геннадий пришел на помощь.
- Я недавно покупал такие грибы здесь же, - сказал он. - Если брать
все, их тут рублей на пятьдесят.
- Вот и отлично. Прошу. - Аня выложила на прилавок сдачу мясника,
брезгливо отодвинула ребром ладони деньги. - Тут, кажется, семьдесят. Я беру
грибы вместе с корзинкой. Геннадий, возьми товар у доцента. Прощайте, милый
доцент. Вы нас очень выручили.
- Я не доцент, - сказал им в спину молодой человек со взмокшей
бородкой.
- Не думаю, чтобы он когда-нибудь еще появился на этом рынке, - сказал
Геннадий.
- Да? Почему же? Я, кажется, заплатила ему даже сверх цены.
- Он весь взмок от стыда.
- О, Геннадий, не преувеличивай его застенчивость. Это все - деловые
люди. Отчего же не пококетничать с хорошенькой женщиной, с актрисой, не
наиграть восхищение. Но ты, надеюсь, заметил, свои денежки они не упустили.
Деловые, деловые люди. Только - мелкота. Вот и вся разница - мелкота.
- А какой покрупней, самый бы крупный, не упустил бы и тебя.
- Замолчи! Ты мне грубишь. Разве ты не понял?.. Если угодно, не он, а я
сама, понимаешь, сама повисла на нем. Мне наскучили все эти хлюпики, вся эта
тонконогая или натренированная на теннисных кортах мелюзга. Английский язык,
дипломатические посты, машины иностранных марок! Сынки! Сыночки! Сами
ничего, ничегошеньки из себя не представляющие! Мамина забота, папины
возможности! А этот... Ты-то почему к нему ходишь? Ведь не только же из-за
денег? Он - личность! Он - лидер! - Она остановилась как бы для того, чтобы
перевести дух, сама себя высмеяла смешком: - Нашла где исповедоваться!
Впрочем, здесь такой воздух... Да, а теперь зелень, фрукты и - домой.
Они вернулись в павильон, где продавалась зелень, Аня умерила шаг,
спешить больше было некуда, корзина отяжелела добычей.
- Главное: не забыть киндзу, - сказала Аня. - Эту травку я почему-то
возлюбила, хотя и не знаю, когда ее надо есть. Спрошу у Платона Платоновича.
- К мясу киндза, к мясу, милая, - сказала пожилая восточная женщина,
подхватывая, отряхивая от воды пучки своего товара. У нее золотые браслеты
были на полных, в синеву уже от возраста руках. У нее и серьги тяжелые
повисли, и цепочки из золота опутали, впиваясь, набрякшую шею. - А еще к
сыру, к брынзе. И к хорошей беседе, когда напротив мужчина, у которого
хищные белые зубы.
- И усики! - подхватила Аня. - Маленькие, стрелочками.
- Зачем смеешься? А что, и усики!
Они поглядели друг другу в глаза, что-то там разглядев одна в другой.
- Счастливая? - спросила торговка.
- Не пойму, - призналась Аня.
- Так всегда бывает, когда настоящий мужик.
- У меня в первый раз так.
- Верю. Сори деньгами, проверяй. Даже совсем скупой мужик, когда любит,
становится щедрым.
- Я и сорю, - рассмеялась Аня. - Но он, увы, очень богатый, так его не
проверишь.
- Это плохо. Очень богатый - у нас это плохо.
- А сама вся в золоте.
- А, не завидуй! Прошлым обвешалась! Стала бы я тут этой дрянью
торговать! Молодой человек, подставляй корзину. Ты кто, водитель?
- Вроде.
- Береги свою даму. С вас, мадам, всего-навсего пятерка. Ах, девушка, в
какой же ты опасной поре!
- От себя не сбежишь. - Аня протянула торговке десятку.
- От судьбы, скажи. От себя я сколько раз убегала, от судьбы не
убежала. Пятерка сдачи. Мне лишнего не нужно. - Торговка кинула пятерку в
корзину Геннадия. - Береги ее, понял меня?
- А теперь фрукты, - сказала Аня. - Но я, кажется, начинаю тут
уставать. Ароматы эти терпкие. Прямо голова разболелась.
Они вернулись в главный павильон.
- Знаешь, Гена, купи-ка ты сам все эти яблоки, груши, ну, дыню
какую-нибудь, а я пока пойду позвоню маме. Идет? Вот тебе сотня. Хватит?
Встретимся у автоматов на Цветном бульваре, напротив цирка. Заметил там
автоматы, стекляшки такие?
- Заметил. - Он взял ее сотню, хрустнул ею, засовывая в карман.
- Вот там. - Она пошла от него, торопясь проскочить зону лазерных, нет,
рентгеновских лучей, которые направили на нее все эти местные джентльмены -
фирменные штаны, фирменные курточки, фирменные усики. Геннадий было
попробовал поглядеть на удаляющуюся Аню их глазами, и дышать ему стало
нечем. Прибить бы всех! По мордам, по мордам бы им разжатой пятерней, чтобы
сгасли эти глазки-буравчики, эти раздевающие женщину рентгенчики.
Он торопливо купил несколько яблок, что покрупней, несколько груш,
совсем громадных, купил, не торгуясь, хотя и заломили с него, большую дыню,
купил громадную ветвь сине-черного винограда. Корзина его едва все это
вместила.
- А помидоры?! Напомнил какой-то старикан, протягивая на ладонях
крупные красные помидоры. - С родной земли, не ташкентские. Ты ведь русский?
Возьми, поддержи старика. С нашей, с подмосковной землицы.
Он купил помидоры, дав старику самому вытащить из зажатых в руке
бумажек несколько рублей.
- По совести беру, не страшись. По-божески. А дамочка у тебя, как
приметил, ой беда, ой норов. Ты с ней построже. Бабы, они без строгости...
Геннадий отошел от старика. Что еще купить? Про что забыли? Он повел
глазами и углядел цветочные ряды. Там рдело, белело, желтело, и оттуда
тянуло не жратвой, а полем, лесом, там потише было, почестнее.
Он подошел к первому цветочному прилавку, к первому же старику в белом,
высоком, как у дворника, фартуке. Перед стариком стоял громадный кувшин с
розами. Не счесть, сколько их тут было.
Геннадий сунул руку в карман, где еще оставались у него после
вчерашнего бара четыре хрустких четвертных.
- Сколько за все? - спросил.
- Так-таки за все? - усомнился старик. - Размах что замах.
- За все!
- Ах, молодость, молодость! Уважаю! - Радость старика была понятна. -
Ну, чохом! Ну, чтобы не стоять здесь! Ну, бери за сотню!
- А у меня больше и нет, - Геннадий достал четыре хрустких четвертных,
как избавляясь, торопливо протянул их старику.
- И отлично! Значит, не продешевил! - Старик выхватил обеими руками из
кувшина свои розы, громадную охапку роз, умело обернул эту охапку в листы
целлофана, протянул, желая и суля: - Удачи! Сватовства безотказного! Детей
румяных!
Как великолепен он сейчас был, наш Геннадий, если глянуть на него со
стороны. В руке одной, оттягивая ее, повисла цветастая корзина, в которой
царило само изобилие, все дары рынка, все лучшее, что тут было, улеглось в
этой корзине. И так разместилось, что залюбуешься. Нарочно никакой художник
не смог бы лучше подобрать цвета - красный от помидоров рядом с желтым от
дыни, с румяным от яблок, с зеленым от лука, синим от винограда, коричневым
от груш. И еще и еще - тона и полутона. Это в одной руке. А в другой, едва
вобрав в цепкий охват, нес он свою охапку юных роз, иные бутоны еще не
распустились, на них, казалось, еще жива роса. Геннадия самого за этими
розами и возле этой корзины почти не было видно. Шли на длинных чьих-то
ногах великолепная клумба и великолепнейший сад-огород-бахча.
Таким цветником и садом Геннадий и подошел к стекляшкам автоматов,
выстроившимся рядком в проходе Цветного бульвара. Еще издали увидел он
сквозь цветочную чащобу в одной из стекляшек Аню. Она там хорошо устроилась,
спокойно беседовала, не заботясь, что ее со всех сторон разглядывают, что
уже небольшая толпа поклонников и поклонниц собралась неподалеку. Можно было
подумать, что они смотрят на нее в экране телевизора. Рамки из стекла и были
совсем такими же, как большой экран. Она же в том экране жила своей обычной,
очень правдивой, располагающей к доверию жизнью.
Геннадий подошел поближе. Стекляшка не была защищена ни от взглядов, ни
от ушей. Он услышал, как своим изумительно правдивым голосом Аня говорила
что-то мирное, спокойное своей матери. Больше слушала, лишь иногда
успокаивая, как вот сейчас:
- Ну мамочка, ну что ты волнуешься? Все хорошо, все просто отлично у
меня и замечательно... Да говорила же я тебе...
Она увидела розовый стоголовый куст, надвинувшийся на нее, эту корзину
доверху, узнав по ней, по торчащим длинным ногам, Геннадия. Она
обрадовалась, рассмеялась, замахала, зовя свободной рукой. Вскрикнула
радостно:
- С ума сошел, столько роз! Нет, мамочка, это я совсем другому товарищу
говорю. Представляешь, предстал передо мной с букетом величиной с наше
красное кресло в столовой. Нет, ты его не знаешь. Конечно, славный малый.
Ну, мамочка, я прощаюсь. Предстоит вечеринка. Да, еще день, но... И
возможно, я даже тут останусь ночевать. Не тащиться же ночью через весь
город. Провожатые? Ну их! Ночью-то, ну их! Надежнее переночевать у подружки.
Нет, ты ее не знаешь. Я вас обязательно познакомлю. Мамочка, не смей, прошу
тебя, тревожиться. Ну что это такое? И потом, разве дочь у тебя еще
маленькая? Совсем, совсем взрослый ребенок. Правда? Целую. Я еще позвоню. -
Она повесила трубку, тяжко вздохнула, как после труднейшего на сцене
разговора, когда столько надо было всего сыграть, и по правде, только по
правде, что пот ручьем, но никакого усилия показывать нельзя было, как раз
никакого пота, а одно лишь беспечное щебетание, лишь радость жизни в голосе.
Уф, как это все трудно - такое сыграть или вот убедить родную мать, что нет
ничего тревожного, если она, ее дочка, где-то там заночует, у какой-то
приятельницы, которую мама ее еще не знает, но, конечно, скоро с ней
познакомится. И там, неведомо где, громадный букет роз неведомо кто ее
дочери преподносит. "Конечно, славный малый..."
Аня подошла к Геннадию, рукой гоня на себя ветерок: взмокла там, в
стекляшке.
- Все купил. - Он поставил корзину и протянул Ане скомканную в кулаке
сдачу. - Осталось от сотни.
- И все, что в корзине, и эти цветы - и еще сдача? - Она взяла деньги,
кинула их туда же, в корзину.
- Цветы я на свои купил.
Тогда она совсем близко придвинулась к нему, заглянула в глаза,
спросила сочувственно:
- Это так серьезно?
- Не совсем на свои. - Он отвел глаза. - Собственно говоря, на его же
опять деньги. Он вчера дал мне две сотни за какую-то там работу на него. Ну,
одну сотню я прокутил с друзьями, а на вторую...
- О, совсем все серьезно! - Она опечалилась, морщинка залегла между
бровями. - Бедная я... Возле меня мужики не умеют дружить... - Она взяла у
него цветы, сразу же запламенели они и стали праздником, а рядом с Геной они
подремывали, он всего лишь нес их. Аня же Лунина шла с ними, вошла в них.
Эта площадка на Цветном бульваре стала сценой. Набегали все новые зрители.
Они наблюдали, притихнув, как движется их любимая актриса, сошедшая к ним
сюда с экрана их домашних ящиков-чудодеев, чтобы сыграть прямо здесь,
посреди бульвара, какую-то загадочную сцену из загадочной очень, из
счастливой, праздничной жизни. Эти розы, эта изобильная корзина, этот
длинноногий, громадногласый влюбленный (а что влюбленный, это было
ясно-понятно) и она в цветах - все это поставлено было каким-то талантливым
режиссером, игралось по сценарию. Того и гляди, зажурчит где-то сбоку
притаившаяся в кустах кинокамера, а потом прозвучит усиленный рупором голос
режиссера: "Стоп! Снято!"
А про что фильм? Про счастье? Про радость? А может быть, про взрослых
этих детей, про наших взрослых детей, которые вот так ходят-бродят где-то по
городу, с цветами и плодами, а куда забредут - нам, отцам и матерям,
неведомо. Позвонит такая, совсем взрослая, а для матери своей совсем
маленькая, скажет беспечным голоском: "Мама, да ты не волнуйся! Мама, я
сегодня домой не приду!" - и все. И вешай трубку, мама, и скрывай глаза от
мужа, который уже все понял, наклонил голову, смолчал, готовясь к бессонной
ночи, еще одной, ибо такова уж их участь - матерей и отцов взрослых детей.
Так про что фильм?
Они снова миновали школу номер сто тридцать семь, возле которой не
стали задерживаться, только поглядели на нее, поглядели и на дом напротив,
как бы данный в разрезе, да он и был в разрезе, был уже погибшим домом,
покинутым людьми, когда-то жившими и в этой комнате с желтыми обоями,
ходившими по этой лестнице, от которой остались лишь срубы ступеней и синяя
полоса вверх вдоль лестничного марша.
Вышли на Трубную улицу, куда стекали и Последний переулок, и Большой
Головин, и Пушкарев переулок, недавно ставший улицей Хмелева.
- Пойдем по улице Хмелева, - сказала Аня. - Там ведь филиал театра
Маяковского. Пойдем, глянем на афиши, что они там ставят у вас.
Свернули на улицу Хмелева.
- Платон этот будет ругаться, что так долго, - сказал Геннадий.
- Пускай. Соскучился? А я вот нет. Может, отменить всю эту затею и
укатить мне домой?
- И правильно! - обрадовался Геннадий.
- А вот и неправильно! Будем веселиться! И надо ведь проверить, как это
П, П, П - надо же, три П! - умеет готовить! Тебе есть не хочется?
- Хочется.
- Съешь яблоко. И я съем. - Она взяла из корзины яблоко, белозубо
улыбнулась этому яблоку, надкусывая, одаривая его прикосновением своих губ.
Геннадий про свой голод забыл, загляделся на нее.
Вот и театр этот. Он был в первом этаже большого, неряшливой построй
...Закладка в соц.сетях
