Жанр: Драма
Даю уроки
...мохину, - сказал Знаменский. - Он
отыскал бы вашего Ашира Атаева, ему это легче сделать, чем мне. Атаев в
Ашхабаде живет, как я понимаю?
- А, очень все понимаешь! Молодец! Хорошо вас учили, оказывается, в
вашем институте. Молодцы! Ну, ладно, пойдем дальше... Что может знать про
мак, про этот скромный аленький мак какой-то тоже скромный вертолетчик, если
тем более в этих местах этот мак не произрастает?
- Ничего! - сказал Знаменский.
- Все! - мотнул головой маленький летчик. - Почти все! Конечно, в
масштабе моих погон. Но мои погоны, еще чьи-то, еще и еще чьи-то и уложим
этими погонами всю карту. И кое-где, совсем кое-где, да и отыщется крошечное
поле мака, чтобы можно было его обозначить на карте. Где погоны, где чья-то
ладонь, где только палец один, но мы обшарим всю карту. Всю! А подробная
карта - это факт, это даже сокрушительный факт. Ему нужна подробная карта,
нашему Аширу.
- Вы себе противоречите, Ибрагим Мехти оглы. Вы же сами сказали, что
здесь у вас мак не высевают.
- Но у меня есть средства связи, уважаемый Ростислав Юрьевич.
Современнейшие средства связи. Туда полетел, сюда полетел, здесь очутился,
там оказался. Многого я не могу, я только пара погон на этой карте. Но это
уже кое-что. Думаете, в моем родном Азербайджане нет маковых делянок? - Он
запел, подражая Рашиду Бейбутову: - Есть!.. Есть у меня!.. Кокнар! Тирьек!
Один черт!
- Странные у вас тут дела делаются, - сказал Знаменский. - Подключили
бы руководство, специальные службы.
- Очень умно говорите! - восхитился летчик. - Приятно слушать. А мы их
и подключим. Имея факты. Только тогда, с фактами на руках. Почему не раньше?
А мы не знаем, кто нам поверит, а кто нас прогонит. Ашира нашего прогнали.
Вам этого мало? Вы что, не знаете, что есть, существует такое отвратительное
животное, имя которому - Честь мундира?! Это опасное животное! Хуже
носорога, который, как известно, страдает близорукостью. Как так?! У нас?!
Какой-то мак?! Какой-то наркотик?! У нас хлопок, дорогой товарищ! У нас
первое место в республике! Вы, кажется, вздумали на нас клеветать, дорогой
товарищ, не совсем дорогой товарищ, совсем не дорогой товарищ! А что там у
вас у самого делается, дорогой, не совсем дорогой? Ага, у вас в сейфе
служебном пачка денег обнаружилась?! Громадная сумма?! Кто дал?! Почему
взяли?! Вы - взяточник, как выясняется?! Опиум вам мешает?! Вам партийный
билет мешает! Вон отсюда! И благодарите аллаха, что мы пожалели вас,
учитывая вашу большую семью и сравнительно молодые годы! Вот так... Вы
осторожничаете, я хвалю вас за это, но разве я мало вам сказал?
- Мало! У нас в стране этот товар не пойдет. Я не настолько наивен,
чтобы не допускать, что кто-то, где-то да покуривает у нас, глотает
таблетки, даже колется. Но это единицы. Дурачье! Модничающее дурачье! У нас
и в былые времена, как и ныне, существовали и есть эти самые - а ля!
Столичная накипь, не более. Так было, так будет. В Москве я недавно даже
какое-то подобие панков приметил. Горстка грязно-бритых парней и девчонок.
Горстка! На Западе - это эпидемия, у нас - единичные случаи. И тут я не
ошибаюсь, не привьется.
- Дай-то бог, дай-то аллах! Всем богам готов поклониться, чтобы ваши
наивные предположения сбылись. Да, да, наивные. А забавно, столько лет
колесит человек по заграницам, а такой, оказывается, наивный. Вам ставят в
упрек, что игранули там на рулеточке, а вы, смотрю, совершенно светлый
товарищ. У них - да, у нас - нет. А вы со мной искренни, Ростислав Юрьевич?
Может, это вы все еще темните со мной? Тогда - молодец, тогда - хвалю. Не
хмурьтесь, не сердитесь, я не хочу вас обидеть. И я буду счастлив, если вы
окажетесь правы, если этот мерзкий товар у нас не пойдет. Между прочим, пока
что это товар, всего лишь опийный сырец, идет в Москве по двадцать тысяч
рублей за килограмм. После переработки, когда подмешают там что-то, этот
килограмм в цене почти удваивается. И это факт. Никому не нужный товар, а в
цене золота. Спрос случаен, единичен, а преступный бизнес дает громадные
доходы. Как понять, дорогой? А кассеты с порнографическими фильмами - тоже
мода для единиц? А поп-музыка, когда все нервы натянуты, а иные и
перетянуты, - это что? И все это вместе, порнография, исступленные звуки и
исступление тел, наркотический допинг - все это вместе и есть тот товар,
который хотят нам навязать, внедрить в нашу страну, причем, рассчитывая не
на единицы, нет, не на единицы. И те, кто навязывает нам этот товар, -
господа с опытом. Они просчитаются, верю, они просчитаются, но они -
рассчитывают. У них там это уже бедствие. Вот они и хотят навязать нам свое
бедствие и навязать в полном объеме. Мода родит спрос, как известно.
Наркотики, героин, а он из опиума, дарят молодому дураку вседозволенность. А
жить трудно, а мир сложен. И сложности мира тоже иногда не знают границ. Я
вычеркиваю слово дурак, я заменяю его на слово - незащищенный. Опытом жизни.
Опыт! Его нажить надо. Он - защита. Но пока его нет, мы можем наделать много
глупостей, ошибок, иные из которых уже не исправить.
- Вижу, не устаете воспитывать меня. Но я уже понял, понял.
- Я не про вас. Сейчас разговор не вас касается. Впрочем, и вас и меня,
если угодно. Я вовсе не защищен от множества ошибок, я их и сотворял. Аллах
свидетель! И не обижайтесь на меня, Ростислав Юрьевич. В серьезное дело мы с
вами влезли. Тут уж не до обид.
- Учтите, я ни в какое ваше дело не влез.
- Влезли! Обязаны! И хватит темнить. Да, так вот, чтобы укоренилась
мода, нужен товар. Много товару. В Пакистане производят, в Турции
производят, в Иране производят. Опийный треугольник - эти три страны. Но
ведь мы-то рядом. Те же земли, то же солнце. Маку все равно, по какую
сторону границы произрастать на древней земле своего обитания. Так отчего же
не создать треугольник опийный и у нас? У них есть, и у нас будет. У них
гибнут молодые, пусть и у нас гибнут молодые. Очень даже хорошо, если у нас
начнут гибнуть молодые, если эта горестная проблема перекинется и к нам.
Мода появилась, спрос на товар начался. Что нужно сделать? Нужно обойти
границу, таможню, досмотр. А это можно сделать, провезя через границу не
товар, а идею. Идею изготовления наркотиков у нас дома. Идеи же, как вы
понимаете, тоже не ведают границ. Внедри идейку в чью-либо слабую голову,
какому-либо алчному человеку - и дело сделано. Это, дорогой, диверсия, и
громадных размеров. Это провокация ЦРУ, дорогой, учреждения, которое можно
назвать самым нашим преданным врагом. И это они, церэушники, скрещивают тут
корысть с диверсией. Прервем лекцию? Хватит?
- Черт с вами, давайте ваше письмо, - устало сказал Знаменский,
вслушиваясь в шум реки, в ее извечный спор с камнями, все спорит да спорит,
не притомилась. - Ладно, попробую отыскать в Ашхабаде вашего Ашира Атаева.
- Ай, молодец! - снова восхитился маленький летчик и снова глазами и
кожей глянул по сторонам. - Бери! - он протянул неприметным движением
конверт Знаменскому. - Сумбар нас не выдаст! Фу, утомил ты меня, товарищ
международник! Нагулялись? Вернулись?
- Вернулись, - сказал Знаменский, всовывая конверт в задний карман
брюк, туда же, где лежал пакет старого туркмена, продавца фисташек.
24
Кара-Кала была родиной великого Махтумкули, он родился неподалеку, в
селении Геркез. Там теперь был памятник поэту и недавно открыли музей его
имени. Вот куда следует проложить путь для иностранных туристов. Недолгий
путь по горной дороге, - а как красива эта дорога! - и ты, человек, отринув
сегодняшние суетные заботы, медленно подходишь к изваянному из гранита
Задумавшемуся. О чем его мысли? Не слагает ли он стихи, наполненные такой
живой силой, что и через двести пятьдесят лет они трогают душу, суетную нашу
душу?
Они возвращались после доклада Самохина, отказавшись от машины, шли
пешком, радуясь горной прохладе, волнами набегавшей на город, и что ни волна
свежего воздуха, то новый в ней привкус. Виноградники касались губ мускатом,
миндалевые рощи горьковатой сладостью, сами горы касались губ снежной
влагой. Самохин молчал, отдыхал, он был похож, пыхтящий, на паровоз,
прошедший долгий и трудный путь и вот тормозящий, спускающий пары,
остывающий.
А Меред, молитвенно повествуя о своем Махтумкули, к кому на поклон
предстояло им завтра рано утром отправляться, чувствуя какое-то непонятное
безразличие Самохина к своим словам, решил стихи ему прочесть великого
поэта. Меред, читая, забежал вперед, обернулся к Самохину и Знаменскому,
пятясь, пошел, читая:
Туркмены! Если бы мы дружно жить могли,
Мы осушили б Нил, мы б на Кульзум пришли,
Теке, иомуд, гоклен, языр и алили, -
Все пять - должны мы стать единою семьей!
Меред, пятясь, ждал, как откликнется на эти строки, столь горячо им
произнесенные, Самохин. Никак он не откликнулся, он дышал, отдыхал. Спросил
вдруг:
- Я не слишком усложнил свой рассказ, Меред? Народ меня понял?
- Конечно, понял! Или... - Он снова начал читать:
Единой семьей живут племена,
Для тоя расстелена скатерть одна,
Высокая доля отчизне дана,
И тает гранит пред войсками Туркмении.
Меред выждал, пятясь, но опять не услышал ни слова от Самохина,
понравились ли ему стихи Махтумкули. Молчал и Знаменский, слушая, как ветер
волнами идет с гор, как неподалеку шумит, шуршит камнями Сумбар, глядя, как
гаснут то тут, то там за деревьями огоньки в домах, но зато вспыхивают то
тут, то там крупные, странно большие звезды в небе.
- Эти стихи тут родились, на этой земле, в это веришь, - сказал
Знаменский, пожалев Мереда. Но он не фальшивил, сказал, что подумалось, и
Меред благодарно ему поклонился, как на Востоке кланяются, коснувшись
пальцами земли.
Шедший сбоку и поодаль летчик ускорил шаг, подошел к Мереду и, потеснив
плечом, занял его место. И тоже обернулся, пошел, пятясь.
- А есть и такие стихи, - сказал он. - Поэта Зелили. Тоже на этой земле
жил и творил. Чуть поближе к нам. Конец восемнадцатого и середина
девятнадцатого. Меред, если забуду, подскажешь.
Летчик вскинул руки, вздернул голову, начал нараспев:
О, друзья! Бедняка в нашем веке
Не считают за человека,
Взятка стала доходом бека,
Правосудие - ремесло.
Гнет мой стан тетива тугая,
Тесной стала земля родная.
Зелили! В наше время баи
Точно змеи шипят кругом.
- Кстати, о змеях, - сказал Самохин. - Не заползут они к нам в окна во
время сна? Тут ведь их среда обитания...
- Не исключено! - обозлившись, сказал Меред. - Нет, Ибрагим Мехти оглы,
не лучшее стихотворение Зелили ты затвердил.
- Ты ведаешь культурой.
- Так как же нам быть? - спросил Самохин. - Спать с закрытыми окнами?
- Ну, заползет гюрза, ну, уползет, - насмешливо сказал Меред, не
простив старику его невнимания к прекрасным стихам. - Главное, не задеть ее
во сне, не придавить. Змеи мстят лишь за обиду.
- Задача! - озаботился Самохин. - Кстати, Меред, завтра мы прямым ходом
едем к поезду, в Кизыл-Арват. Там, кажется, проходит железная дорога на
Ашхабад?
- Там. А как же Геркез?
- А зачем нам туда ехать? Совершенно ясно, что это вполне туристический
объект. Тут нет вопросов.
- А вам лично не интересно?
- Очень интересно. Но еще одна бессонная ночь меня страшит. Домой,
домой! Я и так уже накатался и натрясся.
- Тогда, действительно, вопросов нет, - сказал Меред, резко
повернувшись, он все еще, по забывчивости, шел задом наперед.
Поскрипывая, покатились на колесиках ворота, впуская их во двор дома
для почетных гостей. В доме горели окна за приветливыми занавесками и все
окна были распахнуты.
- А что, если они еще до нас наползли? - спросил Самохин. - Окна-то
открыты.
- Судьба! - сказал Меред. - Ну, укусит! Собираетесь вечно жить, товарищ
Посланник? Между прочим, укус змеи хороший выход из положения. Согласен,
Ибрагим Мехти оглы? Одиннадцать всего секунд - и нет вопросов.
- За одиннадцать секунд можно кучу дел переделать, - сказал летчик. -
Влюбиться можно, между прочим.
- Между прочим, - сказал Знаменский, - одиннадцать - это самая
ненавистная для меня цифра.
- А для меня - двадцать два, - сказал Меред. - А для вас, Александр
Григорьевич?
- Шестьдесят девять, мои молодые друзья, - печально сказал Самохин. -
Не сердитесь на меня, Меред. Шестьдесят девять - это не подарок.
- Что вы, что вы?! - Меред смягчился, засуетился, кинулся к одному из
окон, заглянул в него. - А графинчик с чалом уже вас ждет, Александр
Григорьевич! Ибрагим, а нас что ждет?!
- Сон, сон, приятель. Это тебе не Париж и не Красноводск, тут танцовщиц
тебе не будет. И вина не будет. Мы совсем рядом с аятоллой находимся. Забыл?
Что он велит делать с теми, кто нарушает Коран? Он велит их бить палками.
- Но его палки нам не страшны, граница-то на замке.
- На замке, на замке. Именно! И потому-то это тебе не Красноводск.
Перебьешься. Спокойной ночи. Друзья! - Маленький летчик козырнул, четко
повернулся, четко зашагал за ворота, страшно довольный собой.
Знаменский в дом не пошел, остался во дворе. А Самохин, поддерживаемый
под руку Мередом, идя осторожно, нащупывающим шагом, ибо змеи могли быть
повсюду, вскоре замелькал в освещенном окне, створки которого тотчас же с
шумом захлопнулись. Старика ждала душная, бессонная ночь.
Здесь было тихо, разом будто вызвездилось небо. Ветер шелестел листьями
яблонь, и стало слышно, как яблоки падают в рыхлую землю, и снова донеслась
издалека неустанная работа реки, день за днем, ночь за ночью и век за веком
перетирающей камни.
В самой глубине двора, в противоположной от ворот стороне, стоял у
высокого дувала дом сторожа, где жили те самые двенадцать ребятишек, их
величавая мама, их сохлый, большерукий отец и рыжий пес, охранитель
семейства. Там светился в окне огонек в синеву. Знаменский пошел туда,
угадав по синему отблеску, что там включен телевизор. Как-то не верилось,
что там сейчас смотрят телевизор. Здесь, в горах, у реки Сумбар позабылся
этот телевизор, это повсеместное мерцание, столь много значившее еще недавно
в его жизни.
Но нет, так и есть, семья смотрела телевизор. Дом состоял из двух
частей. Из небольшой комнаты и, видимо, кухни и громадной, как барак,
комнаты, вытянувшейся вдоль дувала. Там-то, в этой комнате, светился в
синеву квадрат окна. Знаменский подошел, заглянув в окно. Вся ребятня, от
старших до малышей, расположившись кто где, но на полу, конечно же, на
коврах, на подушках, на одеялах, а в комнате кроме телевизора, тоже стоящего
на полу, никакой вообще не было мебели, все смотрели сейчас на экран. И мать
тут была, и отец, и пес, мгновенно поднявший тяжелую голову, едва Знаменский
подошел к окну.
Тотчас поднялся глава семьи и вышел во двор, зная, что собака зря не
насторожится. Он увидел Знаменского, не удивился, не обрадовался, не
засуетился, а просто шире распахнул дверь, предлагая войти. Знаменский
вошел. У порога целая выставка стоптанных сандалет открылась. Больших,
маленьких, совсем крошечных. Разулся и Знаменский, в носках пошел по старому
ковру, поклонившись хозяйке дома, всей ребятне и собаке тоже, которая
встретила его изучающим взглядом, но, поизучав, успокоилась и снова опустила
голову на лапы. А Знаменский, отыскав свободное место у стены, сел на ковер,
спиной оперся о стену и стал смотреть на экран. Там что-то очень интересное
происходило, светился экран в уставившихся на него ребячьих глазах, так
распахнутых, что они сами стали маленькими экранами, в них можно было
разглядеть, если вглядеться, происходящее на экране телевизора. А там шел
мультфильм. Уже поздно было, в Москве дети уже спали, а здесь, по "Орбите",
детям еще досказывали вчерашнюю сказку. Это была русская сказка. В ней полно
было снега, высоченные сугробы. А здесь, за стенами комнаты, ступи только во
двор, жар обдаст от прокалившейся за день земли. Медведь и маленькая девочка
подружились на экране. Девочка заблудилась в лесу, среди этих диковинных
деревьев с колючими ветками. Девочку подкарауливала со всех сторон
опасность, волк лязгал зубами, лисица плела интриги, скверная старая ворона
накаркивала беду. Но не бойтесь, ребята, не страшитесь, медведь выручит
маленькую девочку, он ее друг. Она только что, не испугавшись, выручила его,
подошла, разжала, - как только силенок хватило! - капкан, сковавший его
лапу, вернула ему свободу. А он теперь проводит ее домой, охранит от всех
опасностей. Так и должно быть. Друзья проверяются в беде. Зря, волк,
щелкаешь зубами, зря, лисица, путаешь следы и зря, охотник, взводишь курки,
приближаясь к капкану. Друзья выручили друг друга. Ничего не страшно, когда
есть у тебя друг.
Вспыхнул экран, закончив эту мудрую историю, а ребятишки в комнате
радостно загалдели, захлопали в ладоши. И их величественная мама тоже
раз-другой свела ладони, скупо улыбнулся, радуясь за девочку, их строгий
отец. Кажется, улыбнулся и пес, приподняв голову.
А на экран выплыла знакомая, очень знакомая ему милая и молодая
женщина. У него с ней чуть было любовь не началась. И началась бы, если б
куда-то срочно не отбыл, в какую-то из горячих точек планеты, чтобы там,
улыбчиво и смело ведя себя, сообщить о событиях, случившихся за тысячи
километров от Москвы. А когда вернулся, узнал, что эта милая женщина,
умеющая улыбаться не хуже его, - вон как сейчас расцвела улыбкой! - вышла
замуж. Кажется, в третий раз. И все по восходящей идя. За какого-то
космонавта, кажется, вышла. Космонавтов с каждым годом становилось все
больше, их жениховский ранг несколько, разумеется, снижался, но все-таки...
Вспыхнул свет, и ребятишки обратили внимание на гостя. И тотчас узнали
его. Не все, но почти все. Только самые маленькие не узнали, потому что в их
телевизионном мире он уже не мерцал. Но большинство узнало. И знавшие стали
радостно кивать ему, махать, указывая руками и ручонками на экран
телевизора, возбужденно говоря что-то родителям. Странно, никто в Ашхабаде
его не узнал, не сопоставил его нынешнего с этим вот экраном, этой метой
славы всенародной. Он был несопоставим для взрослых, такой, каким стал, с
тем, кем был. Иные и задумывались, мол, где могли его встретить, отчего лицо
его знакомо им, но и только. Экран телевизора и он в нем - такое им в
голову, в зрение их не вмещалось. А ребятишки вот мигом узнали. Сразу же.
Они привыкли к чудесам. Жили в такое время, когда все везде могли очутиться.
Вот снег сейчас к ним пришел. А вот пришел и сидит у стеночки человек из
телевизионного ящика. Взял и вышел из ящика и вошел в их дом.
А теперь взял и поднялся, поклонился, обулся и вышел из их дома. Ничего
особенного... Обыкновенное чудо. Обыкновенная радость.
Знаменский вышел в темноту и в яркое свечение непривычно больших,
близких звезд. Новые звуки пришли в ночной город. В близких горах
пробудилась жизнь. Там подвывали шакалы, не смея еще спуститься в город,
выжидая, когда он окончательно уснет. Это был такой город, где у канав можно
было встретить не собак, а шакалов, где над крышами, закрывая небо крыльями,
мог пролететь, косо садясь, орел, где в шорохе листвы могла поднять точеную
головку гюрза, молниеносная эта смерть, где, неслышно ступая, двигались
патрули пограничников, где, особенно ночью, слышны были звуки жизни "с той
стороны", а там, хоть всего лишь обмелевшая речка делила стороны, там
по-иному звучала жизнь, вскрикивала, плакала и даже радовалась по-иному,
хотя там и там жили туркмены.
Окно в комнате Самохина светилось. Не спал старик. Знаменский решил не
заходить к нему. Он к самому себе сейчас зашел, в недавнее свое. В темноте
ночи ярко светился в его глазах экран телевизора, вспышками шла в этом
экране его былая жизнь. Былая жизнь...
Наутро рванули на вездеходе в Кизыл-Арват. Мчались по пыльной, тряской
дороге, как участники какого-нибудь ралли. Но вездеход тряски не страшился,
а Самохин, схваченный вдруг нетерпением, с готовностью страдал, лишь бы
скорей, скорей. Поспели. За три минуты до отправления примчались к
отходящему на Ашхабад поезду. Быстро попрощались, крепко обнявшись, но не
целуясь, к счастью, этот целовальный обычай в Средней Азии не прижился.
Обнялся Знаменский с усатым летчиком, который зачем-то погрозил ему строго
пальцем.
- Вы о чем? - спросил Знаменский.
- Вообще! Будем друзьями, надеюсь? Ждем вас в Кара-Кале. Такой это у
нас городок, кто раз побывал, еще побывает.
Обнялся Знаменский и с Мередом. И когда обнимался, почувствовал, как
тот сует ему в задний карман брюк какой-то пакет, туда же сует, где уже
лежали конверт летчика и пакет старого туркмена, продавца фисташек. Меред
совал свой конверт, таясь ото всех, таясь и от летчика. Вон оно что, они
работали на Ашира поврозь!
- Не потеряй! - шепнул Меред. - Буду в Ашхабаде, найду. Эх, вырваться
бы! - эти слова он сказал громко и для всех.
- Скорей, скорей! - торопил Самохин. Он уже простился, уже поднялся на
ступени вагона.
И вот они в пути. Странно тоненьким голоском покрикивал приземистый,
промасленный тепловозик, похожий на большого жука. За окнами вагона пустыня,
верблюжья колючка, ветер крутил барханы. Вагон был старый, еще с довоенной,
наверное, поры бегал, он скрипел и постанывал. В вагоне было тесно, он был
забит мешками с дынями, ящиками с виноградом. Владельцы этого товара,
который скоро очутится на ашхабадских базарах, охотнее сидели на полу, чем
на лавках. Поджали ноги и сидели молчаливые, важные, очень картинные в своих
халатах, тельпеках, с лицами вовсе не торговцев, а суровых воинов. Это -
мужчины. А у женщин лица все же были сокрыты, хоть и не укрыты. Конечно, ни
у кого паранджи не было и в помине, но так они как-то спустили платки, так
как-то держали, согнув в локте руки, что лиц их было не видно. Только глаза
громадные посверкивали, рассматривая украдкой.
- Заехали мы с вами, Ростислав Юрьевич!.. - Самохин близко придвинулся
к Знаменскому. - Воистину на край света... А зачем? Или был все же
смысл?.. - Самохин всмотрелся в Знаменского, допытывался взглядом, умно и
зорко глядел.
Знаменский ничего не ответил, только улыбнулся.
- Ну-ну, - покивал старик. - Ну-ну... - Он устало закрыл глаза, застыл
болезненно-оливковым лицом.
Жук-тепловозик отозвался вместо Знаменского, что-то загадочное
прокричав тоненьким, пронзительным голоском. Жара в песках разгоралась,
разжигало там солнце свой костер-пекло.
Он - дома. Эта комнатенка, вросшая в землю, его дом. Он еще не привык
здесь ни к чему, а уже поверил, что это его дом, и сейчас был рад ему, всему
здесь, особенно этим крошечным окошкам, за которыми близко стояли горы. Он
теперь их и поближе узнал. Все тот же Копетдаг, но с противоположной
стороны. Слетал, сбегал, чтобы поглядеть поближе, а теперь вернулся,
отдалился, но все равно они перед глазами - эти горы, и с ними каждое утро
можно будет глазами перемолвливаться, а то и помолиться на них, на извечные
их лики.
В комнате у него произошли кое-какие перемены. Он не успел обжить ее, а
теперь она показалась обжитой. Это, конечно же, Светлана ко всему тут
прикоснулась, Дим Димыч так бы не мог прибрать стол, он у него был завален
папками, картами, а теперь звал к своему крошечному, расчищенному простору:
мол, подсаживайся, журналист Знаменский, давай, пиши, послужу тебе. И
старенькая тахта приободрилась, куда-то подевала свои бугры, став не диваном
тут для всех, а постелью для него, здесь поселившегося. Он не успел, улетая
в Красноводск, выложить вещи из чемоданов, чемоданы так и стояли у стены, в
ряд встав, готовые кинуться снова в путь, но в комнату уже вселился, хоть и
утлый и узкий, но все же шкаф, чтобы туда перекочевали вещи из чемоданов,
если все же останется он здесь, в этой комнате, жить. Чемоданы, барственные
тут и чужие, призывали покинуть эти убогие стены и как можно быстрей.
Прибранный столик, шкаф, тахта, застланная женщиной, предлагали остаться. А
куда ему было уходить? Он присел на стул у стола, провел рукой по столу,
прикидывая, как тут будет его пишущей машинке, плоской "Эрике", быстро
поднялся, раскрыл самый большой чемодан, где была машинка, достал ее и
поставил на стол. Достал еще из чемодана один за другим два магнитофона,
побольше и поменьше, два "Сони", о них корреспонденты пели, переиначив
старинную солдатскую песню: "Наши жены - "Сони" заряжены". Эти ящики тоже
нашли свое место на столе. Что еще? Надо бы бумагу выложить, ручки. А зачем?
Он разве слетал в Красноводск, побывал в Кара-Кале, чтобы отписаться потом?
Кто он? Зачем он? Забылся, выволок все машинки, а они ему не нужны, как и он
сам никому не нужен. Он снова сел к столу, раздумав обживать его, злясь на
себя, что забылся, выволок вот свое прошлое из чемодана.
В дверях встал Дим Димыч, обряженный в фартучек, с кухонным полотенцем
через плечо, спросил:
- Вы как себя приучили после дальней дороги, сперва поесть или сперва
под душ? Воду в бак я налил доверху.
- Сперва под душ, - сказал Знаменский, поднимаясь. - Это Светла
...Закладка в соц.сетях
