Жанр: Драма
Даю уроки
...лично знал, но по
открыткам и книжкам, а этот рослый дядя там был, там ходил.
И улыбалась Светлана, радуясь радости сына, счастливой этой минуте.
Подошел Дим Димыч, еще издали кивая. Предовольный был у него вид.
- А в баню ихнюю заглянули, Ростислав Юрьевич? - спросил он. - У них
там что-то вроде спортивного зала выходило. И баня и гимнастические
упражнения, игры. Умели жить древние! Все проще у них было, на колесницах
передвигались - приметили глубокие колеи от грубых колес на дорогах? - но,
просто-то просто, а жили, кажись, умнее нас, сложных да быстрых. Природнее
жили.
- Да, был и в бане. Нет, там мне не понравилось. Это в Риме бани были
гимнастическими залами, а там, в Помпеях, какие-то маленькие, с низкими
потолками комнаты, крошечный бассейн, выдолбленный в камне, каким-то
подземельем мне показалось это место.
- Ага, вы не учли главного! - обрадовался Дим Димыч. - Зной! Там не
только мылись, там спасались от зноя. Нам бы такую баню! Нет, умели, умели
жить древние.
- По слухам, пировали без меры, - сказал приунывший Ашир, уныло
присевший на свой ящик с бутылками. - Так пировали, что проворонили
извержение, хотя их предупреждали, я читал, предупреждали.
- А мы, Ашир, вот здесь вот, вот тут вот, - затрясся у Дим Димыча
палец, когда он стал тыкать им себе под ноги, - а мы не проворонили?! Собаки
накануне выли, овцы, все отары за три дня уже сбились в гурты, встали голова
к голове и ни с места, а мы - ноль внимания! Нет, люди ничему не умеют
научиться! История не учит, а констатирует! Мы - неразумные! Мы -
беспечнейшие! Мы... Уж и не знаю, как нас обозвать...
Стало тихо. Да, вот тут, на этой земле, погибли у него двое маленьких
детей и в калеку превратилась жена.
- Вы думаете, почему наш мальчик заинтересовался гибелью Помпеи? -
снова заговорил Дим Димыч. - А потому, что он ашхабадец. Не важно, что
землетрясение наше произошло за многие годы до его появления на свет божий.
Не важно! Он на такой же земле живет, как и та - на грозной! Здесь все у нас
нешуточное. И мальчик понимает это. Сердцем понимает. Дети умеют понять
очень многое. Они умнее нас, если хотите. Взрослея, мы теряем, а не
обретаем. Уверен! Теряем, а не обретаем. Они... они ближе к природе...
15
Не удалось застолье с горделивой Светланой Андреевной, присевшей у
краешка стола, снизошедшей до них. Сломался образ. Иной открылась. И она,
иная, не могла быть сейчас рядом с ними, а занялась сыном, который пришел к
Дим Димычу, и тот тоже не мог быть с ними, а занялся мальчиком, у них много
было общих дел, общих интересов, Дим Димыч был мальчику крестным, а немой
этот мальчик был ему из прошлого голосом, памятью его собственных детей,
драгоценным был для него гостем.
Уселись вдвоем у столика, вяло попивая теплое и противное шампанское,
оказавшееся в картонном ящике Розы-джан.
- Лучше бы там и остались, у Розы, - уныло сказал Ашир. - А то жуем ее
плов остывший, который особенно не идет под горячее шампанское. Знаешь, я
заметил, ты понравился мальчику. Что я ни делаю, он со мной ни разу не
улыбнулся. У тебя талант располагать к себе людей. И даже Светлана, - Ашир
понизил голос, - даже она стала смотреть на тебя по-другому. Ты ей свой.
Между вами сами по себе ниточки протягиваются. Тут ничего не поделаешь,
дорогой, тут ничего не поделаешь. Человечество опутано ниточками, которые
тоньше паутины и крепче каната.
Вышла из дома Светлана, ведя сына. Она переоделась, они собирались
уходить. Вчерашний строгий костюм был на ней, но не вчерашней она была,
сломался образ, смягчился, что-то утратила она в глазах Знаменского, но
что-то обрела, поближе ему стала - у него беда, но и у этой женщины беда.
Еще какая! И у Дим Димыча вся жизнь из бед, и у Ашира все скверно, - дом
этот, люди здесь были под стать ему, одним миром мазаны, ему легче тут
дышалось. И горы, и небо, и древняя земля, грозно притихшая, - тут ему и
жить, в мазанке этой, а дальше уже и некуда.
- До свидания, Ростислав Юрьевич! - сказала Светлана, вскинув руку. -
Дима прощается с вами. Нам пора в интернат. К нашему доктору. До свидания,
Ашир!
Ашир вскочил, выпрямился, статным стал, хоть и был в бесформенной
одежде.
- До свидания, Светлана Андреевна! Дима, не забывай старого Ашира! -
Глаза его осветились, и на смуглое лицо вплыл румянец.
Мать и сын ушли, а Ашир все еще стоял, долго стоял, прислушиваясь к их
удаляющимся за дувалом шагам.
- А ты знаешь, Ростислав Юрьевич, что такая женщина, как она, возможно,
единственная во всем мире. - Он сел, налил себе, но пить не стал. - Да, да,
я не шучу. Вот здесь, вот сейчас, из этой хибарки вышла самая лучшая женщина
в мире. Я знаю, что говорю. Я вел ее дело. Я видел ее в унижении. Я видел ее
на суде. Я вижу ее рядом с этим мальчиком. Я все знаю про нее. Она -
удивительная!
- Ты любишь ее, Ашир?
- Зачем спрашиваешь?
- А за что же ее на суд?
- Это пусть она тебе сама расскажет. Она - расскажет. Вот сына привела.
Почему? Как думаешь?
- Я не думал об этом. Сын попросился к Дим Димычу, вот и привела.
- Нет! Она к тебе его привела. Почему?
- Не знаю, Ашир.
- Она не желает, чтобы ты про нее обманывался. Гордая! Вот почему! Нет
ничего прекраснее, чем гордая женщина. Мы унижаем своих женщин, но мы хотим,
чтобы они были гордыми. Ислам очень противоречив, скажу тебе.
- И ты у нас верующий? - попробовал улыбнуться Знаменский.
- Со мной все в порядке, я не верующий. Но ислам - это не только вера,
это и обычаи. Суры Корана, суны Корана. Нет другой религии, которая бы так
вторгалась в жизнь, в быт человека. Каждый шаг расписан. Каждый поступок
оценен. Мы, теперешние, не верим, но мы все еще в плену обычаев, иные из
которых совсем не плохи, иные терпимы, но иные - отвратительны. Да вот хотя
бы одна недавняя история... Ты выпьешь?
- Нет.
- А я выпью. Горячее шампанское - это нечто. Рассказывать?
- Ты же хочешь рассказать.
- Умный. Да, хочу. Так вот... В одном нашем областном городе, тебе не
важно знать, какая это область, - лишнего тебе знать не нужно, - жил да пил
один молодой джигит. У-у, какой джигит! Когда он в Ашхабаде работал, весь
город его знал, все рестораны гудели. Но - уехал, перевелся в родной город,
туда, где родное селение рядом, где родное племя вокруг. Куда меньше
Ашхабада город, куда больше простора. Совсем просторно! Ну, совсем,
понимаешь, совсем! Жена молодая у него была. Приревновал. Убил! И ее, и
любовника! И ничего, оправдали. Понимаешь, совсем просторно! Оправдал наш
советский суд. А потому что и в сурах Корана, и в сунах Корана, и у шиитов,
и у суннитов изменившую жену велено убить, как шелудивую собаку. Изменившую
мужу женщину может и должен побить камнями любой сосед. Так повелевает
обычай. От седьмого века. Но и сегодня. Совсем рядом, в Иране, например. Ты
спросишь, при чем тут Уголовный кодекс и суры и суны? А вот об этом и речь.
Уголовный кодекс - молодой, наши обычаи - сложились в веках... Когда они шли
по базару, их приветствовали, в ресторане им посылали вино. Я затребовал это
дело. Оно и издали не показалось мне слишком простым. Я слишком хорошо знал
убийцу. Если бы он чтил предписания ислама, он бы не был пьяницей, бабником,
картежником, не баловался бы кокнаром или тирьеком, а это - опийный наш
наркотик. Одно возражало другому. Зачем такому убивать? Ну, прогони! Вот тут
как раз наш кодекс подходит. Прогони, возьми другую, третью, пятую. Тут мы
шире ислама. Согласен со мной? А? Выпьешь? Налить?
- Нет.
- Не наскучил мой рассказ?
- Я слушаю.
- Да, я оказался прав в этой истории о ревности, а мы народ ревнивый,
каким-то все неясным было, не стыковалось в деталях. Я доложил, Верховный
суд республики вынес протест по приговору, я сам повел это дело. Для начала
наших ревнивцев взяли под стражу. И это было моей ошибкой. И мой протест, и
моя активная позиция. Тут я повел себя как мальчишка, как стажер. Убийца был
сыном влиятельного в том городе человека. Не велик город, но велик пост.
Месяц не прошел, и я узнал, что оба убийцы снова на свободе. Больными
оказались. До суда, мол, пусть полечатся. Не велик город, но велик пост. И
позор на его голову! Но я и тут повел себя, как мальчишка. Я выпью, пожалуй.
Не осуждаешь, что я все время пью? На меня не действует. Сразу выкипает все.
Жаль, конечно. Да... И вот тут-то нашли в моем сейфе ту самую толстую пачку
денег, о которой я уже говорил. Возможно ли?! В прокуратуре республики?!
Такое?! Но пачку подложили! Клянусь тебе! Ты мне веришь?!
- Да.
- Подложили! Но это еще не все. Мне важно было понять, кто это сделал.
А тем, кто это сделал, важно было понять, готов ли я уняться или полезу на
кинжал. Они ждали, они терпеливо ждали, считая меня умным человеком. А я
действовал, я стал распутывать клубок. Но я заторопился, у меня было мало
времени. А надо было понять, почему они пошли на такую крайность, на такой
риск. Из-за этого ревнивца и гуляки? Ну пусть отсидит два-три года. Нет,
из-за него на такой страшный подлог не пошли бы. Меня знают все-таки. Меня в
Москве знают, в Ленинграде. Они страшно рисковали. Но - кто они? Но - почему
пошли на такое? У меня было мало времени, я спешил, а когда спешишь,
открываешься. Я открылся, стало ясно, что я многое успел узнать, понять, что
я становлюсь действительно опасным. Те, кому я стал опасен уже всерьез, тоже
заторопились. И вот я здесь, перед тобой, Ростик... - Ашир поднялся, держа
стакан в руке, сутулый, жалковатый в повисшей рубахе, в этих штанах
пузырями. Он, кажется, сейчас нарочно себя таким жалким, будто побитым,
подавал, на себя как бы со стороны поглядывая. - Считаешь, что проиграл?
- Считаю, что отобьешься, - не очень уверенно сказал Знаменский. -
Правда-то на твоей стороне...
- Красиво, очень красиво говоришь, товарищ. Как в пьесах. - Ашир
прошелся туда-сюда по дворику, до виноградных лоз дотронулся ладонью, в небо
поглядел, на солнце сквозь свой стакан глянул, прищурившись. Он явно играл,
подтрунивал. - Правда... Ее доказать надо, дорогой товарищ... Добыть... А я,
сам видишь, какой я... Ладно, что унижен, я связан, у меня путы на ногах,
как у непокорного верблюда. - Он вдруг к Знаменскому наклонился, обдав
горячкой своей, жар шел от него, спросил жарким шепотом: - Ты поможешь мне,
Ростик?..
Ростик... Ростик... Его вовлекали в какую-то явно рискованную историю,
его опять "повели", взяв, даже схватив за руку, а все-то он Ростик,
Ростик...
- Мало мне своих забот, Ашир? - Знаменский откачнулся от него, от этого
жара в нем. - И что я могу?
- У тебя связи.
- Какие там связи?! Где был, где очутился? Ровня мы!
- Нет, тут ты не прав. - Ашир снова уселся на свое место, спокойным
вдруг стал, не пригубив, отставил стакан, насмешливо, колко поглядывая на
Знаменского. - У тебя, Ростик, всё куда хуже, чем у меня. У меня совесть
чиста. Есть разница?
- Ну и убирайся тогда, если ты такой благополучный! Пей! Гуляй!
- Не злись. И я не пью и не гуляю. Но это хорошо, что ты так думаешь.
Пусть и все так думают. А я работаю. Но мне нужна помощь, Ростик. Пойми, я
стреножен. Мне шагнуть никуда не дают! Я думал, вот приехал человек,
которому надо заслужить доверие, вернуть назад доверие... Я подумал, надо
познакомиться с этим человеком... Может быть, не все уже кончено для него?..
Мы познакомились... Ты еще не конченый человек, Ростик... Ты избалованный
человек... Ты жил как в сказке... В той, в такой, где нет правил, где все
можно... Там не кисельные берега у вас, там вообще нет берегов... Но... К
счастью... Я так думаю, насколько знаю людей, а я знаю людей, со сколькими в
грязи вывалялся, я думаю, что ты не безнадежен... Я решил, ты согласишься
мне помочь...
- Так вот зачем Дим Димыч сдал мне свою комнату? Ну и ну!
- Не злись. У Дим Димыча свои планы касательно и тебя, и меня, и
Светланы, и маленького Димы, и вообще вселенной. Он строит души. У меня
планы поскромней. Мне нужно, чтобы Ростислав Юрьевич Знаменский слетал через
недельку-другую в Москву. На денек. Всего лишь на денек. К себе домой.
Навестить жену. Это так естественно. Ну и, заодно, встретился бы там кое с
кем из влиятельных своих приятелей. Да что приятели, у тебя же тесть
министр. Вот этот уровень мне и нужен. Мне нужно, чтобы мое письмо дошло до
самого верха. Понял?! К Самому! Вот и все, что от тебя требуется, Ростик.
- Сам бы и слетал. Тем более, как ты утверждаешь, тебя в Москве знают.
- Мне нельзя. Чудной человек, совсем, смотрю, наивный человек.
Международником был? Совсем, смотрю, наивный международник. Вот тебя и
повели.
- И сейчас ведут. Это так, ведут!
- Не злись. Пойми, я на крючке. Каждый мой шаг под присмотром. Ну,
полечу, если в самолет пустят, ну, прилечу, если долечу. Кто я? А, этот Ашир
Атаев из Ашхабада, выгнанный за взятки! Кто меня выслушает? Жалобщик...
Обиженный... Дежурный по прокуратуре возьмет брезгливо письмо, он его и
закроет, а то и перешлет сюда, в Ашхабад. И тогда... - Ашир вскрикнул,
сжался, обеими руками схватившись за живот, будто кто вонзил ему туда нож. И
такая боль развела его губы в яростный оскал, что почудилось: убит человек.
Но вот он и снова распрямился, даже ухмыльнулся кривовато, взял стакан,
жадно стал пить.
- Тогда пойди в ЦК, - сказал Знаменский. - Пробейся на прием. Тут-то
тебя действительно каждый знает.
- И каждый знает, что меня еще будут судить, если не пожалеют, знают,
что я спиваюсь. Вон какой! Кто станет со мной разговаривать? А вот то, что я
пришел в ЦК, а вот про это кое-кто узнает... И тогда!.. - Он снова, но уже
медленным движением, прижал ладони к животу. - Нет, никуда не денешься, ты
мне нужен, Ростик. И еще больше стал нужен, когда подвернулся этот случай с
этим Посланником. Удача! Счастливый случай! Если, конечно, ваша поездка
состоится. Но думаю, что состоится. Как думаешь?
- Глупые затеи всегда удаются. Этот глупый Посланник, пожалуй, клюнул
на твой чал.
- Он не глуп, Ростик, ты ошибаешься. Он просто несчастный, смертельно
больной старик. Ах, как ты плохо разбираешься в людях! Баловень! Баловень!
- Ну, хорошо, про Москву мне хоть что-то понятно, но в этой поездке -
что я могу для тебя сделать?
- Еще больше, чем в Москве. Мне не хватает сведений. Ты их мне
привезешь, тебе их передадут. Я думал, что мне пригодятся твои связи, теперь
ты поработаешь у меня и связным.
- Если соглашусь, Ашир.
- Как это? Как это не согласишься? Ты - кто? - Ашир перегнулся к
Знаменскому через стол. - Ты задумывался, кто ты?.. Знаю, задумывался. Все
время об этом думаешь. Ты - о своей беде, я - о своей. Но... я же сейчас даю
тебе возможность послужить Родине... Громкое слово сказал? Нет, такое самое,
какое нужно! Тебе повезло, я считаю. Это опасно, учти. Могут убить, учти.
Тебе очень повезло, я считаю!
- Да, увлекательно говоришь. - Улыбка все же и тут пришла к Знаменскому
на помощь. Не до улыбок было, а он так широко улыбнулся, что и Ашир не
удержал губы, оскалился.
- Ах, какой! - восхитился Ашир. - Ах, баловень, баловень судьбы! Учти,
если проболтаешься, если струсишь, меня в одну минуту ликвидируют. А мне
нельзя исчезать из жизни. Мне - нельзя! Понял?!
- Что же это все-таки за страсти-мордасти? Торгаши? Всерьез? Взятки?
Если это не убийство из-за ревности, то из-за чего же?
- Наркотики, друг, наркотики, - сказал Ашир, осторожно оглядываясь и
шепотом.
- Какие еще наркотики? Ты что, в Колумбии, в Сингапуре, в Гонконге?
- Не кричи ты! Тише удивляйся... Я - у нас, я - здесь...
- У нас - наркотики? Торговля наркотиками? Может, скажешь, мафия?
- Может быть... Может быть... Это и выясняю.
- Ашир, да меня погонят с такими мыслями! Скажут, свихнулся я у вас от
жары. Скажут, связался с сумасшедшим!
- Не кричи, прошу тебя! Да, да, мы привыкли думать, что у нас ничего
подобного даже и быть не может. Привыкли так думать... А привыкать ни к чему
нельзя. Опасно! Ведь нас атакуют. Гляди, сколько всего понаползло к нам. И
ползет, все ползет, наползает. А мы приучили себя думать, что мы всегда вне
опасности. Война? Ядерная? Да, про это мы беспокоимся. Но разве эти вещи,
вещи, вещи, которые, как вражеские солдаты, заскакивают в наши дома, разве
это не военные действия против нас? Ты не спорь, ты послушай. Мы и тебя
почти проиграли, такого вот, как ты есть. А ты разве у нас один такой? В
рулетку потянуло поиграть?! Война это! Сражение! И почти нами проигранное,
раз тебя погнали из партии. Почти!
- Да не ори ты!
- Да, да, я забылся. Прости. А эти вопли на танцульках, эти
извивающиеся тела, зашедшиеся девчонки? И ты думаешь, среди них нет уже тех,
кто и с наркотиками познакомился? Есть, есть. Курят всякую самодельщину.
Колются. Да, да! Ходят по рукам и порошочки. Мода! Видишь ли, мода! Как у
них там, как на Западе! Им можно, а нам нельзя?.. Это проигранные нами
сражения, Ростик. Это - война! Не могут развязать ядерную, страшатся,
придумывают вот такую вот, ползут, наползают. Мода! И мода может обернуться
войной.
- Ты считаешь, что сюда к вам ввозят наркотики? Откуда? Это не так-то
просто. Уж я-то знаю. Был момент, проскакивали через нашу страну транзитом,
но теперь... Уж тут-то я получше тебя осведомлен. Все каналы пресечены.
Досматриваем железно.
- Говори, говори, хорошо говоришь, приятно слушать. Но зачем ввозить?
Разве здесь, на нашей земле, никогда не рос мак? Мак! Тише, тише... - Ашир
прихлопнул ладонью рот, будто произнес невесть какое страшное слово. И уж
совсем перешел на шепот: - И разве морфин, алкалоид опийного мака так уж
трудно изготовить? В любой прилично оборудованной аптеке это могут сделать.
Разумеется, тайно, в неурочное время. И разве героин, самый страшный из
наркотиков, не является синтетическим препаратом, производным морфина? Но он
более токсичен, вызывает необратимую наркоманию. Понимаешь, необратимую! И
достаточно для какой-нибудь дуры, для какого-нибудь болвана пяти-шести
порошочков, десятка самодельных сигарет, чтобы они стали не-об-ра-ти-мы-ми!
Понимаешь?! Война! Проигранное сражение!
- Ты не сгущаешь краски, Ашир?
- Вот! Наше любимое выражение! Сгущаешь краски!.. Ах, как мы любим
покой! Но война, если уж не ядерная, она в башках у наших врагов, она им
нужна, необходима. И они будут искать, выискивать любые лазейки для нее. Мы
еще понаглядимся! - Ашир умолк, понурился, он все сказал. Нет, еще не все.
Он поднял голову, выпрямился, чтобы еще что-то важное сказать, решающее
разговор: - Между прочим, тот ревнивец и убийца был в своем городе
директором аптеки. Он, видишь ли, в свое время окончил фармакологический
институт. Как окончил? Трудно сказать. Купил, возможно, диплом. Но... у него
была аптека, он заведовал аптекой. Между прочим, жена могла знать о его
делах. И вот она-то, приревновав, а он давал поводы, могла пригрозить ему
разоблачением. И... А мак? У нас есть такие уголки в просторах наших, где
клочок макового поля вполне может затеряться. У нас ли, у соседей наших, в
какой-нибудь Каракалпакии, еще где-нибудь. Мы обширная страна. И этот мак у
нас может давать три урожая, тем более что для опийного молочка нужен как
раз недозревший мак. И даже с воздуха не всегда углядишь, то ли весной, то
ли летом, то ли осенью этот маковый лоскуток. Все же я потребовал
вертолетный досмотр. Я - поспешил... - Он замолчал, поник. Вот теперь он все
сказал.
Как говорится, нельзя пошутить, чтобы шутка не обернулась чем-то
серьезным. Застольный треп, шутливая затея, а вот уже и выправлена
Знаменскому командировка, ему вменено сопровождать ответственного работника
Комитета по туризму, ему и билет на самолет вручен. Клюнул на загадочный
напиток чал бывший Посланник Самохин. И так увлекся, развил такое ускорение,
что уже на следующий день очутился Знаменский в аэропорту, чтобы лететь в
Красноводск вместе с Самохиным.
Их отвез туда Алексей, провожал очень обрадованный этой командировкой
для друга Захар Чижов. Трое суток прошло - и вот уже нашлась для Ростика
работа. Удача!
Летели дневным рейсом, на ТУ-154, летевшим до Москвы, но с посадкой в
Красноводске.
Очередь, вытянувшаяся на посадку, напоминала базарный ряд, где торгуют
дынями, арбузами и виноградом всех цветов и оттенков. Очередь благоухала, а
люди в ней уже успели притомиться и даже не от зноя, а от тяжести своей
благоухающей продукции, которую они приволокли в аэропорт в мешках, ящиках,
сумках, частью сдав все это в багаж, а частью перетаскивая в руках. Базарная
толпа. Даже осы тут появились, всегдашние на базарах в виноградном ряду. От
них отмахивались, изнемогая от зноя. А за решеткой ограды медленные
протягивались тела лайнеров, этих чудотворящих созданий. Ведь чуть больше
трех часов пройдет - и базар здешний, прихватив даже и ос, перекочует в
Москву. Или не чудо?
В изнемогшей толпе хорошо чувствовал себя один только Александр
Григорьевич Самохин. Во-первых, жара была целебна для него, он в это верил.
Во-вторых, он совершил поступок, а это всегда ободряет мужчину. И наконец,
он действительно поверил в загадочный этот чал. А вдруг?! Самохин был
оживлен, говорлив, приосанился, молодо поводил своими выжелтившимися
глазами, провожая проходивших женщин. Он беседовал с Захаром Чижовым, с
ровней себе, предоставив Знаменскому общество водителя Алексея. Дистанция
сразу же была установлена. А иначе нельзя. Самохин и билет себе велел
выправить в салоне возле кабины летчиков, хотя в этом рейсе и не было
первого класса, традиционно полагающегося для дипломатов высоких рангов. А
все-таки салон-то первый. И иначе нельзя. Послабил в одном, в другом - и вот
уж ты сдвинут, отодвинут. Возможно, об этом и беседовал сейчас Самохин с
Захаром Чижовым, втолковывая ему законы устойчивости, остойчивости в
житейском море, заодно обсуждая и стати проходящих женщин, подтверждая своим
женолюбием свою жизнеспособность. Захар томился, это и издали было видно. Но
он был на службе сейчас, он провожал важного гостя, ему надлежало
выслушивать и терпеть.
Не терял времени и Алексей. Он таинственно отвел Знаменского в
сторонку, спросил, понизив голос:
- Ростислав Юрьевич, а вы, по заграницам ездя, бывали на
высокопоставленных приемах? Какие там банкеты?
- В чем дело? Зачем тебе эти банкеты, Алексей?
- Не мне, одному влиятельному человеку нужна консультация.
- Какая же? - Знаменский вполслуха слушал Алексея, высматривая, не
покажется ли в толпе Ашир. Он же о каком-то поручении ему вчера толковал, он
и затеял эту поездку, подбил старика. Но Ашира не было, а вот-вот начнут
впускать в узкий предбанник, где пассажиров станут просвечивать и
промагничивать. Это был внутренний рейс, досмотр будет поверхностным, не
столь тщательным, как, скажем, на аэродромах Лондона или Парижа, где еще и
повелось пассажиров обнюхивать, именно так, собаки стали обнюхивать,
особенно если ты не улетаешь, а прилетаешь. Собаки эти были натасканы на
наркотики. Так неужели же и у нас?..
- Нет, не верю! - вслух вырвалось у Знаменского.
- Вы о чем? - удивился Алексей. - Я правду говорю, влиятельный человек.
И он велел узнать у вас, как правильно рассаживать народ за банкетным
столом. Ну, кто в голове, кто по правую, кто по левую. Какой, так сказать,
порядок-распорядок.
- Зачем ему это? Он кто, твой человек? - Знаменский вытянул шею.
Кажется, или померещилось, через площадь перед зданием аэропорта, где сейчас
плавился асфальт, промелькнула сутуловатая длинноногая тень.
- О, большой в городе человек! - уважительно построжал лицом Алексей. -
Зубной техник. Всем у нас, кто при деньгах, зубы в золото обрядил. Юбилей у
него. Хочет, чтобы всё, как в лучших домах.
- Зубной техник - это все же не посол, не находишь? - Нет, не появлялся
Ашир. А уж отворились двери, уже первые торопыги протиснулись на досмотр. -
Да ты спроси Самохина, он же настоящий Посланник.
- Устаревший! - отмахнулся Алексей. - Вы - моднее.
- Ладно, вернусь, расскажу. Мне - пора на посадку.
- Пока хотя бы в общих чертах, - не отставал Алексей, идя следом за
Знаменским. - Глядите, он мне одну коронку уже поставил... - Алексей широко
открыл рот, пальцем приподнимая губу, показывая новенькую золотую коронку в
ряду его отличных, хищномолодых зубов. - А мне еще две нужно. Погонит, если
не узнаю.
- Так у тебя же замечательные зубы, дуралей, - сказал Знаменский, еще
раз, в последний раз высматривая в толпе Ашира.
- Мода! Мода! Ну что вам стоит намекнуть, Ростислав Юрьевич, где кто
сидит. Ведь я у него в руках, зубы-то подпилены.
- Ну, Алексей... Значит, так, посол-дантист, он же хозяин дома, сидит
не в голове стола, а посредине. Понял, посредине! Послиха, дантистиха, стало
быть, сидит насупротив него. Стол должен быть прямоугольный. Запомнил? -
Знаменский уже подходил к дверям, за которыми начинался досмотр. И снова
глянул: нет, не было нигде Ашира. - Ну, а гости... - Знаменский вступил в
проем дверей. - Вернусь, доскажу. А вообще-то, рассаживайтесь по степени
нахальства. Ближе к хозяину и по правую понахальнее. Понял? До встречи,
Алексей! Жаль мне твои зубы!
- Что передать дамам, Ростислав Юрьевич?
- Дамам?! А! Передай, чтобы ни в коем случае не поддавались моде!
Знаменский махнул, прощаясь, рукой Захару, - их р
...Закладка в соц.сетях
