Жанр: Драма
Даю уроки
...азъединила толпа, - и
вступил под подкову досмотра, в триумфальную эту арку конца нашего столетия,
отмеченного терроризмом, угоном самолетов и вот еще и провозом наркотиков.
Но это не у нас, это там, у них. Сгущает краски Ашир! Говорил, пугал, просил
помочь, а сам даже не явился.
В самолете Знаменский сел рядом с таким принаряженным мужчиной, какие
только в Латинской Америке могли бы повстречаться. Зной, в самолете просто
парильня, а сосед и в пиджаке и даже в жилете, и конечно же платочек торчит
из кармашка, и галстук не устрашился нацепить. Латиноамериканец, и все тут.
Но личико российское, лукавое, и хоть и молодое, но уже изморщиненное
страстями. Знаменский вспомнил себя вчерашнего, каким явился в МИД. И
устыдился. Таким же почти и явился. Разве что без жилета и без галстука. Но
сегодня он уже иным был. Он в путь отправился в старых джинсах, в свободной
рубахе, в башмаках, в которых было хожено-перехожено.
Знаменский рассматривал, но и его рассматривали.
- Рубашечка, гляжу, фирменная, - сказал латиноамериканец. - Джинсята,
гляжу, доведены до кондиции. Ох, эта наша простота из валютного магазина!
Послушайте, где я вас мог встречать? Кстати, познакомимся, лететь-то три с
лишним. Петр Сушков. Кинодраматург. Здесь, в этой печке природной, у меня
фильмик испекается. Знаете, совсем неплохая тут студия. С традициями.
Иванов-Барков... Алты-Карлиев... Мансуров... Теперь вот братья Нарлиевы...
Но где же все-таки, где я мог вас встречать? В доме кино? Нет, не то
видение! Иным зрением я вас помню. А? Будем знакомы! - Этот общительнейший
кинодраматург протягивал Знаменскому руку, улыбаясь всеми своими
жизневедующими морщинками. Что ж, и Знаменский откликнулся улыбкой, врубил
свое обаяние.
- Ростислав Юрьевич Калиновский, - назвал он себя, взяв для этого
случая девичью фамилию матери. Он так и раньше при случайных знакомствах
поступал, чтобы избежать удручающих этих разговоров о его профессии, когда
случайный знакомец узнавал, что повстречался с журналистом-международником
Ростиславом Знаменским, лицо которого - ах, вот вы кто?! - он видел по
телеку, - ну, как же, как же.
- Калиновский?.. Калиновский?.. - задумался кинодраматург Петр Сушков и
вдруг хохотнул. - Чуть было не спросил вас, а не родственник ли вы того
Кастуся Калиновского, про которого был очень знаменитый некогда фильм
смастерен. Так и назывался: "Кастусь Калиновский". Но незапамятных времен
лента. Только природный киношник, только вгиковец, а мы во ВГИКе изучали
историю кино, может вспомнить этот боевик.
- Кстати, а возможно, и родственник, - сказал Знаменский.
Мог бы не говорить этого, но бес попутал, он все же был тем, кем был,
продолжал оставаться самим собой, ну как было не ухватиться за такую
великолепную возможность чуть-чуть вот, пусть и перед мимолетным знакомцем,
совсем чуть-чуть не побахвалиться. Впрочем, это даже не бахвальством было,
это истиной было. Его мать была из знатного польского рода Калиновских.
Конечно, быльем все это поросло, шляхетство это, но мама гордилась. И дома у
них, в их небольшой квартирке в старом доме московском, в двух тесных
комнатках, изо всех углов, со всех стен глядели на маленького Ростика, на
подрастающего Ростика и на совсем взрослого Ростика его усатые, горделивые
прапрадедушки и томные, с осиными талиями прапрабабушки. Шляхта! Может, и не
родня вовсе. Как узнать, где добыт портрет, с кого писан. Но мать
утверждала, что Ростик похож вот на этого лыцаря и совершенно такие же у
него глаза, как вот у этой юной паненки из семнадцатого прославленного века.
- Да, ну?! - изумился Сушков. - Разве Кастусь Калиновский не
вымышленный герой?!
- Конечно, нет. Это древний польский род. Были в нем и гетманы,
воеводы, были и повстанцы. Как же вы там историю изучали кино, если не
знаете, кто у вас вымышленный, а кто доподлинный?
- А какая разница? Мы изучали не историю персонажей, а как фильм
сделан. Помнится, в ленте про вашего родственника нас особенно занимал
параллельный монтаж при погонях. Это еще от Гриффита пошло, от этого
американского реформатора кино. Слыхали про такого? Десятые, двадцатые годы
нашего века. Заря кинематографа.
- Тот, что открыл Дороти и Лилиан Гиш? После него был Мак Сеннет,
кажется. Это тогда началась слава Голливуда, возникли студии "Юниверсэл" и
"Метро-Голдвин-Мейер"?
- Господи, да вы же культурнейший человек! - возликовал Петр Сушков. -
Кто кроме киношников, да и из нас-то немногие, может знать такое! Вы - кто?
Изнываю от любопытства!
- Никто.
- О, инкогнито?! Не хотите, чтобы узнали? И так простенько совсем
оделись. Но, увы, и из простого прет. Рубашечка, повторяю, фирменная,
джинсы - тоже. Впрочем, не это тряпье вас выдало, оно доступно нынче
каждому. Нет, не это вас выдало, дорогой товарищ правнук Кастуся.
- Что же меня выдало?
- Вообще-то, многое. Но прежде всего эти вот часики золотые на вашей
руке. Заветные часики с фирменной подковкой на циферблате. "Омега"! И
золотая "Омега". Это же номерной экземпляр. Такие, из золота, такие
пронзительно плоские, убийственно скромные, внемодные и обморочно дорогие
носят на запястьях исключительно миллионеры. Или не так? И вдруг в самолете,
следующем из Ашхабада, на руке соседа я вижу такую вот любопытнейшую деталь.
Вы, конечно, бывали за границей?
- Бывал.
- А на Капри?
- Был и на Капри.
- Эх, инкогнито! Да кто же из наших, из советских, бывал на этом
островке миллионеров?! Единицы! Но взысканные, взысканные единицы.
- Вот вы были.
- Понял вас, сэр. Я не выгляжу слишком уж взысканным. Понял! Да, я был.
Но я - киношник. А киношники причудливой судьбы люди. Куда нас только не
заносит! Да, был. Собирались снимать фильм о Горьком. Ну, на три дня
командировали предполагаемого режиссера и предполагаемого автора сценария.
Валюта - в обрез, срок - ничтожный. Мы даже не сумели найти на Капри за эти
три дня, а где же там жил Максим Горький. Показали один дом, но внутрь не
пустили, на воротах было начертано: "Кани мордачи!" - "Злые собаки". Мы и не
сунулись. Показали еще какую-то гостиницу. Жил ли, нет ли, а нам уже уезжать
пора. Но все-таки Капри я поглядел. Так вот, на этом курортном островке
миллионеров, когда слонялся по улицам, глядя на богатейшие витрины,
прикидывая, что могу купить на свои лиры, и убеждаясь, что ровным счетом
ничего, ну, ни единой даже безделушечки, обратил я внимание на гулявших там
старух. Знаете, этих американок с седыми кудельками и высохшими икрами?
Железные старухи! Они бегали по острову как молоденькие. Глазками
постреливали на мужчин, честное слово. Но не в этом суть того, что я тогда
подметил. А подметил я, что старушки эти были наипростейшим образом одеты, в
жалких легоньких платьицах бегали, в чуть ли не в шлепанцах и на босу ногу.
Им было так удобней, старому телу вольготней, ведь на Капри была жара. Что
удобно, то и надели. Но... - Сушков воздел указательный палец. - Внимание!
Внимание! Но... на каждой из этих старушенций, одетых как нищенки, в ушах
ли, на запястьях ли, на подагрических ли их пальцах, висели, надеты или
вздеты были целые состояния. Мол, знай наших! Платьишко пятидолларовое - для
тела, а браслетик тысяч на сорок долларов - для престижа. Чтобы не спутали,
и верно, с какой-нибудь беднячкой. Вот что я тогда подметил. То же самое и с
вами... Совсем простенько одет человек, но - "Омега". И золотая, заметьте. А
вы говорите - никто!
- Никто, никто, именно так, - покивал, разжигая свою улыбку,
Знаменский. - А часы, что ж, подарок жены.
- И где же это раздобываются такие жены? Вы - москвич?
- Да.
- Она будет вас встречать? На "мерседесе" домой покатите, угадал?
- Не угадали, Петр. Я схожу в Красноводске.
- Вон как! Да там же сейчас сто градусов в тени! Причем, замечу, тени
нет.
- И все-таки схожу именно там.
- Так, так... Значит, вы еще загадочней, чем я думал. Но все-таки
Калиновский?
- Все-таки Калиновский.
- Княжеский род, что ни говори?
- Что ни говори. Мама утверждает, что Калиновские были знатнейшими
шляхтичами в одном ряду с Вишневецкими и Потоцкими.
- Да... Но "Омега" не из шестнадцатого века, как я полагаю?
- Тогда вроде этой фирмы еще не было.
- В том-то и дело! Так вы в командировке здесь? И вас погнали в такую
наижарчайшую пору? Экстренный случай? Угадал, вы - ревизор?! Ловите
жуликов?! Сейчас это модно. Ловят и ловят! Что, в Красноводске какой-то
торгаш крупно попался? Вы уж простите меня, что я допытываюсь... Профессия!
Сюжетики! Судьбишки! Вот ваша "Омега" - это уже сюжетик. Нет, не ревизор?
Да, не похожи, это я так, не подумавши ляпнул. Режиссер? Актер? Тогда бы я
вас знал. Все дело в том, дорогой Ростик, ох, простите, что я так,
по-приятельски, все дело в том, что если я кого-то хоть раз углядел своими
глазками, то это уже навсегда, как фотография. А я вас где-то да углядел. И
вот томлюсь, хочу вспомнить. И к тому же "Омега"... Не признаетесь? Не
раскроете инкогнито?
Но тут Знаменского выручил радио-женский голос, уведомляющий
пассажиров, следующих до Красноводска, что самолет идет на посадку и
необходимо пристегнуть ремни.
- Пойду к своему шефу, - сказал, поднимаясь, Знаменский. - Он в первом
салоне.
- Сбегаете? Допек я вас? - Сушков поднялся, протянул руку, морщинками
бывалыми применьшив и без того маленькое и прелюбознательнейшее свое
личико. - Простите, молю, но - профессия! А мы еще встретимся! Пароль донер!
Нес па?
- Мэй би, мэй би... - подхватив сумку, Знаменский быстро пошел по
проходу. Ну и духота в этом самолете! Взмок весь. И уши заложило. Самолет
круто шел на посадку. В окошечках замелькала синева, изумительная синева.
Это было Каспийское море. Не поверилось, что там, внизу, тоже злобствует
зной. Синева эта его утешила, ободрила.
17
Позади прибрежная скалистая гряда, - в скалы, теснимый морем, и
врезался этот город, - позади немыслимое хитросплетение труб громадного
нефтеперегонного завода, позади эта чужедальщина для глаз, будто ты где-то
вблизи Эр-Риада или Эль-Файюма, и вот уже сидят они в гостиничном ресторане,
где никакой чужедальщиной и не пахнет, разве что запах остывшего бараньего
жира укоренился тут, а запах этот не из самых приятных. Но на столе перед
ними большой графин с мутновато-белым напитком. Это - чал.
- Вот мы и в государстве Чал! - наливая в пиалушку этот мутноватый,
жидко изливающийся напиток, провозгласил Самохин. Он осторожно приблизил к
губам пиалушку, испил, страшась, коротко сглотнув, и замер, ожидая
мгновенной смерти или мгновенного исцеления. Но не случилось ни того, ни
другого.
- Пейте, пейте, я раздобыл для вас изумительный чал, наисвежайший, от
самой красивой верблюдицы! Мне позвонили из Ашхабада и дали указание.
Во-первых, показать вам все перспективные курортные места, во-вторых,
обеспечить любым транспортом, включая вертолетный, в-третьих, наладить
снабжение чалом. Я решил, что "в-третьих" важнее, чем "во-первых" и
"во-вторых", ибо через желудок проходят все караванные тропы. Пейте, пейте,
наш уважаемый Александр Григорьевич! Смелей, это не девушка! Чал не
обманывает!
Кудрявый, весело кругоголовый человек, не шибко молодой, но
молодоглазый и улыбчивый, все эти слова произносил с напором, раскатывая в
них "р" и сглатывая "л", отчего слова как бы выпархивали из его сочных,
смугловато-красных жизнелюбивых губ. Он их встретил в аэропорту, этот
человек, торжественно представившийся заведующим всей культурой города -
порта Красноводск. Он их и сопроводил в лучшую гостиницу города, - а была ли
тут другая? - разместил в лучших номерах, в люксах, разумеется, явно проявив
душевную тонкость, ибо и шефу и его помощнику он добыл одинаковые номера. Но
тут сыграла роль мгновенная симпатия, которую взаимно ощутили друг к другу и
он, и Знаменский, совпали их улыбки и отворились их души. Самохин же был
сановен, мало доступен, изнутри надут. Роль играл. Нравилось ему быть
начальником. Но чал смягчил его. Все-таки врачеваться же сюда прибыл, а
врачуясь, мягчают.
- Почему, дорогой Меред, вы особенно подчеркнули, что чал от красивой
верблюдицы? - спросил Самохин, еще разок коротко сглотнув. - Разве это имеет
значение? - Он поставил пиалу, начал вслушиваться в себя, замерев,
полузакрыв глаза.
- Громадное! Наигромаднейшее, уважаемый Александр Григорьевич! - Меред
не позволил себе улыбнуться, только на Знаменского скосил лукавые глаза,
приятельски чуть-чуть ему подмигнув. - Красивое только и лечит! Возьмем, к
примеру, ту же девушку... Какая разница, в конце концов, какое у нее лицо?
Если вдуматься! Но мы тянемся к красоте, ибо это главный закон гармонии. А
гармония, не мне вам объяснять, уважаемые москвичи, главный закон жизни. Я
правильно говорю?
- Вы где учились, Меред? - смеясь, спросил Знаменский. - Не на
философском ли факультете?
- Выше, выше поднимайте, дорогой Ростислав.
- Может, в академии общественных наук? - спросил Самохин. - У нас? В
Москве?
- Выше, выше поднимайте, уважаемый Александр Григорьевич!
- В инспектуре ЦК? - спросил Самохин, повнимательнее глянув на Мереда.
- Это, конечно, совсем высоко! - Меред почтительно свел ладони. - Но я
еще выше учился.
- Ну, брат! - радуясь этому веселому малому, наиграл изумление
Знаменский. - Разве есть что выше?
- Есть, дорогой! - Меред выждал, округлил глаза, таинственно понизил
голос. - Я у жены учился. И учусь. А она у меня секретарь обкома. - Он
развел руки, уронил голову. - Вы знаете, что это за наука - каждый день,
каждый день, каждый день? И ночью тоже! Нет, это вам не академия
общественных наук! Что академия?! А вообще-то я окончил семилетку и курсы
киномехаников.
- Так, так, очень забавно излагаете, - сказал Самохин и позволил себе
улыбнуться, тем более что чал, который он потягивал, кажется, начинал
завоевывать его доверие. - А теперь определим нашу программу. Я бы хотел
прежде всего встретиться с руководством.
- Прежде всего мы встретимся с шурпой, - сказал Меред и молитвенно
повел носом. - Слышите благоухание? Несут! Шурпа - это суп, где встретились
барашек и козленок. Какой там суп! Это - блаженство! На три пальца огненного
жира! Под шурпу можно выпить бутылку водки и никто не заметит, что ты пьян!
- Три пальца жира?! - ужаснулся Самохин.
- А для начала икорка паюсная, рыбка горячего и холодного копчения...
Все наше, все дарит нам Седой Каспий! Прошу!
Две официантки с двух подносов сгружали на стол пленительнейшую еду,
эти дары Седого Каспия, разом смешавшие свои царственные запахи. Официантки
действовали быстро, споро, отмелькали их полные руки, и женщины удалились,
отмелькав внушительными бедрами, а на столе, на скучной только что скатерти
возникла скатерть-самобранка с яствами.
- Прошу! Скромный завтрак... - Меред даже голову свою круглую и
кудрявую вобрал в плечи, таким скромным считал он свое угощение. - На
скорую, как в России говорят, руку... Вам что налить, Александр Григорьевич,
"кубанскую", "столичную"?
- Но я страшусь жира! Какая там водка?! - Бедный Самохин утратил всю
свою сановность. - Мне бы творожку немного...
"Смертельно больной старик..." - вспомнились Знаменскому слова Ашира. И
вспомнилась расплавленная площадь перед аэровокзалом, на которой померещился
Ашир Атаев. Померещился, не явился. А они вот здесь, слуги его затеи. И чал
на столе. Но еще и эта еда замечательная, которая старику страшнее яда.
- Чал все снимет, - сказал Меред. - А страшиться надо только змеиного
укуса и предательства друга.
- Из лекций жены? - спросил Знаменский.
- Н-е-е-т! Это народное. Жена меня учит марксизму-ленинизму.
- Да?! - оживился Самохин. - А! Икорки я все же отведаю! Но
копченостей - ни за что! И не упрашивайте! Это главные мои враги!
- Главные наши враги - сомнение в своих силах и робость при исполнении
желаний! - провозгласил Меред. - Так выпьем же, друзья, чтобы эти враги
никогда не мешали нам в ответственный момент!
- Шутник вы, шутник, я гляжу! - Самохин судорожно тер ладони над
столом, не решаясь и уже почти решаясь протянуть руку к чему-либо из этих
яств. - А! Рюмочку я все же выпью! Крохотульную!
- Чал все снимет, - сказал Меред.
- Да, обучен ты совсем не худо, - сказал Знаменский. - И все жена?
- Зачем про жену спрашиваешь? Нельзя спрашивать про жену! Нет, это еще
до нее. Киномеханик - тоже наука. Везде свой человек. Даже грабитель в пути
не остановит. Он знает, что человек везет фильм к чабанам. Я прошел большую
школу, друзья. Потому я такой веселый, что я такой ученый. А жена, что жена?
Я - несчастный человек. Я не могу вас пригласить к себе домой. В туркменском
доме хозяин муж. А как я, скажите, могу быть хозяином в своем доме? Нет,
конечно, не совсем несчастный человек, но все-таки я немножко неудачно
женился. Меня оправдывает только то, что тогда она была всего лишь
инструктор райкома комсомола. Выпьем, дорогие москвичи! Мои заботы - не ваши
заботы!
- Александр Григорьевич, вам не стоит, пожалуй, - сказал Знаменский,
глядя, как мучается старик.
- Да, да! Вы правы, правы! - Самохин отдернул от рюмки руку. - А вы
пейте! Пейте! Я хоть посмотрю! Мне легче делается, когда смотрю, как пьют.
Будто сам пью! Эх, рыбки золотые, подружки мои заклятые!.. Отгулял,
отгулял...
- Слово даю, я не враг вам, чал все снимет, - сказал Меред. - Но лучше
не пейте, если не верите. Без веры ни в чем нет радости. А мы давайте
выпьем, Ростислав Юрьевич! Какие у вас часы замечательные! "Омега"! Не люблю
дорогие вещи. Жена говорит, что дорогая вещь хуже аркана.
- Это из уроков марксизма-ленинизма? - усмехнулся Самохин.
- Именно! У меня замечательная жена! Но я несчастный человек...
Поехали!
Они вдвоем выпили, разом опрокинув рюмки, а Самохин схватил свою
пиалушку с чалом и стал пить, судорожно глотая. Бедный, бедный старик... Он
вдруг вскочил, бодро объявив:
- Идея! Пойду, вздремну часок. Хоть и недолог был полет, но перепад
давлений ощутим. К морю спустились, как с горы. Всего часок, и я буду, как
огурчик. - Счастливый, что может улепетнуть от этого стола, где все будто
помечено было для него скрещенными костями и черепом, Самохин даже
помолодел, уверенными стали его движения. - А графинчик с чалом прихвачу. И
малюсенький кусочек икорки. Что еще? - Глаза его всматривались и меркли,
всматривались и меркли, всюду натыкаясь на скрещенные кости и череп. - Все!
Долой соблазны! - Он подхватил графин, пиалушку, отмахнулся в последний миг
от тарелки с икрой и бодро, прямо держась, важно ступая, отбыл.
- Долой соблазны... - Меред долгим взглядом проводил старика. - А если
их долой, так зачем тогда жить? - Меред перевел свои навыкате глаза,
веселые, смеющиеся, на Знаменского. - Зачем, спрашиваю? Ешьте шурпу,
дорогой. Ее надо горячей есть. Все надо горячим есть, что снято с огня, и
все надо горячим ощущать, что сжал в ладонях... За соблазны! Чтобы не
убегать от них! Никогда! До последнего вздоха!
- Где я? В Грузии? - Знаменскому было легко с этим человеком, у
которого уже и седина пробилась в крутых завитках его смоляной шевелюры,
которому и жилось, наверное, не просто, томил его этот перепад высот в
семейной жизни, но веселость жила в нем не наигранная, приветливость была в
нем от души.
- Ты в Туркменистане, дорогой! Про Грузию почти уже все известно, землю
роют, чтобы еще что-нибудь узнать. Про нас еще почти ничего не знают. Мы -
загадочный народ. Ты в ссылке у нас? Ну, ну, я знаю. Нами получены все
сведения - и о Посланнике этом больном и о тебе. Иначе нельзя, вы будете у
самой границы. Так вот, ты пока в ссылке у нас. Много русских, еще до
революции, так попадали к нам. И многие, очень многие не умели нас понять.
Они считали дни, чтобы уехать. Они жили у нас с полузакрытыми глазами. Что
можно разглядеть такими глазами? Зной! Песок! Скорпионов и змей! Но те, кто
приехал жить, а не отбывать срок наказания, те начинали любить эту суровую
землю, нас, туркмен, начинали любить. И понимать! Мы заслуживаем открытого
сердца. Ты как к нам приехал, отбывать или жить?
- Вот и ты, Меред, взял меня за руку и повел, - потускнев, сказал
Знаменский. - Все меня учат, все меня учат... Что ж, заслужил. Поделом. А я
думал, ты веселый человек, Меред, без учительских этих ноток. Сказалось
все-таки влияние жены? Ее наука? Выпьем-ка лучше, раз перешли на "ты". Вот
за это и выпьем.
- Обидел тебя? Не хотел. Разве я учил? О, не хотел! Прости
великодушно. - Меред, моля о прощении, провел ладонями по лицу и свел их под
подбородком. Замер так, нешуточно моля глазами, гася в них веселье, что не
легко ему было сделать, ибо веселье, веселость, готовность к смеху
укорененно жили в них.
- Прощаю, прощаю. Перетерпеть надо. Полоса!
- А, не простил! Понимаю, тебе трудно. Очень трудно. Думаешь, я не могу
понять?
- Не знаю. Ну, понял. Жить-то мне дальше. Я вот про тебя понял, что
трудно тебе, хоть ты и шутя жаловался. Но жить-то дальше тебе.
Они глянули друг на друга через влагу глаз, разом вдруг рассмеялись.
- А, тебе тоже нельзя позавидовать! - сказал Меред и покрутил над
головой рукой, замысловатое что-то начертав в воздухе. - Жена - дочь
министра, скажу, это тоже не подарок!
- Все знаешь про меня.
- Все! А как же? На самую границу повезем. Слушай, а я тоже азартный, в
очко однажды двести рублей проиграл. Хотел тельпек еще проиграть, но друг не
дал, оттащил в сторону, кушаком связал руки. Он был сильнее меня. У тебя там
рядом не было сильного друга? В Каире?
- Все знаешь про меня.
- Почти. Один процент. Девяносто девять процентов не знаю. Никто ни про
кого больше одного процента не знает. Согласен? Сами мы про себя знаем, ну
на два, ну на три процента. Как поступим через минуту, не знаем. Кого
полюбим, кого возненавидим, не знаем. Вот вздрогнет сейчас под нами земля,
что станем делать? Не знаем! Может, я тебя спасу, а может, ты меня, когда
станут падать стены. Народ - загадка, но и человек - загадка. Согласен?
- Ты такой мудрый, что с тобой даже спорить нет смысла. Один процент,
говоришь?
- Ну два, ну, уступаю, три.
- А суры, а суны ваши - там же все расписано.
- О чем ты?! Потому и расписано, что аллах нам не доверяет. Вот он не
велел нам пить, а мы пьем. Что аллах? Жена мне запрещает пить, а я пью. Она
мне партийный выговор обещает. Я ее собираюсь поцеловать, а она от меня
отстраняется - опять, говорит, от тебя этим отвратительным араком несет,
смотри, говорит, получишь ты у меня выговор с занесением в учетную карточку.
И где, где это говорится, друг?! Я несчастнейший человек!
- Не страшись, чал все снимет.
- А запах? Его не скроешь, выключив торшер... Скажи, тебе понравился
Ашир? Сильный человек, да?
- Какой Ашир? - Вся наука, все навыки, вся осторожность, весь этот
набор предупредительных в себе сигналов - все сейчас вспомнилось и зазвенело
в Знаменском, упреждая, остерегая, призывая к осмотрительности,
осторожности, лукавству, умолчанию, - чего там еще? - словом, всему тому,
без чего твоя работа за границей, даже если ты вовсе не дипломат, а
журналист, не стоит и гроша. Но разве тут была заграница? Разве этот славный
малый, весело сейчас его рассматривающий, иностранец? Нет, не заграница, но
пограничная зона, заступив которую, можно погубить Ашира Атаева, одним
неосторожным словом можно погубить, поскольку этот Ашир Атаев начал, похоже,
нешуточный бой с нешуточным противником. - Какой Ашир, дорогой? - И
Знаменский с таким недоумением ответно уставился на Мереда, что сам себя про
себя похвалил.
- Хорошо ответил! - похвалил его и Меред. - Хорошо глядишь!
Притворяешься хорошо. Ну ладно, когда будем уезжать, передам тебе на вокзале
письмо для Ашира. Он звонил мне. Из Кара-Калы вы поедете поездом, вот там,
на вокзале, и дам тебе письмо.
- Не пойму, о чем ты толкуешь, дорогой Меред? - сказал Знаменский. -
Мне никто никаких поручений не давал, никаких писем брать мне не поручено.
Ты не спутал чего-нибудь?
- Правильно, правильно отвечаешь! - Меред просто любовался
Знаменским. - Письмо я тебе все-таки передам, а ты уж сам решай, куда его
деть. Не доверяешь мне? Молодец! Хотя обидно, конечно. Неужели я похож на
провокатора?
- Ты похож на очень славного парня, Меред. Но...
- Правильно, правильно отвечаешь. Немного приподниму завесу... Совсем
немножко... Чтобы ты хоть чуть-чуть поверил мне... Доверие нужно даже не нам
с тобой, а этой шурпе. Ее нельзя хлебать за одним столом, не доверяя друг
другу. В старину враги не садились за один стол, а если садились, не
притрагивались к еде, боялись отравы. Недоверие - это отрава.
- Я верю тебе, Меред, но... Действительно, хорош супчик, - Знаменский,
обжигаясь, начал есть. - Ну и горяч!
- Чурек бери. Шурпа медленно остывает, жир мешает. Ее надо с хлебом
есть, и не спеши глотать. Так вот, наш Ашир собирает сведения, где у нас по
Туркмении высаживается мак. Он, понимаешь, карту маковых посевов решил
нарисовать. Совсем агрономом стал, когда из прокуратуры прогнали. Ну, а я
кое в чем ему тут помогаю. У меня много друзей, во всех наших городах и
селениях можно найти мо
...Закладка в соц.сетях
