Жанр: Драма
Часы
... насколько она
выше Китти, и обнимает ее. Китти колеблется, потом позволяет себя обнять. Она
сдается. Она не плачет. Лора чувствует, как она отказывается от сопротивления и
отдается ей. Вот так, думает она, наверное, чувствует себя мужчина, обнимающий
женщину.
Китти обхватывает Лору за талию. Лора переполнена эмоциями. Вот Киттин страх и
Киттино мужество, Киттина болезнь. Вот ее груди. Вот ее большое, практичное
сердце, вот ее внутренний свет - глубокий розовый свет, рдяно-золотистый,
пульсирующий, непостоянный, то густеющий, то снова рассеивающийся; вот глубинная
сущность Китти, центр ее центра, непостижимая суть, о которой мечтает всякий
мужчина (и прежде всего Рэй), то, к чему он стремится, чего так мучительно ищет
ночами. И все это здесь, при свете дня, в Лориных объятиях. Импульсивно,
неожиданно для самой себя Лора наклоняется и целует Китти в макушку, долгодолго.
Она вдыхает аромат Киттиных духов и хрустяще-свежий запах ее светлокаштановых
волос.
- Все нормально, - шепчет Китти, - правда.
- Я знаю, - отзывается Лора.
- Если уж на то пошло, меня гораздо больше волнует Рэй. Я не представляю, как он
справится.
- Забудь о Рэе на минуточку, - говорит Лора. - Слышишь меня? Просто забудь!
Китти кивает, прижимаясь к Лориной груди. Кажется, что на безмолвный вопрос дан
безмолвный ответ. И на Лоре и на Китти лежит бремя беды и свет благословения,
обеих связывают общие тайны и борьба, которую им приходится вести ежеминутно. И
та и другая вынуждены играть чужую роль в жизни. Обе живут в постоянной осаде.
Обе взяли на себя тяжкий труд решения огромных задач.
Китти поднимает голову, и их губы соприкасаются. Обе сознают, что происходит.
Они просто прижимаются друг к другу губами не целуясь.
Китти отстраняется первой.
- Ты очень хорошая, - говорит она.
Лора разжимает объятья и делает шаг назад. Она зашла слишком далеко, они обе
зашли слишком далеко, но первой отстранилась не она, а Китти. Киттино поведение
объясняется страхом. Настоящая темноглазая хищница - Лора. Непредсказуемая,
ненадежная иностранка. Лора и Китти молча соглашаются, что дело обстоит именно
так.
Лора переводит взгляд на Ричи, который по-прежнему стоит на кухне с красным
грузовичком в руках. Он не отрываясь наблюдает за ними.
- Пожалуйста, не волнуйся, - говорит Лора. - Все будет нормально. Китти держится
спокойно и грациозно.
- Ты ведь знаешь, что делать, да? Просто дай ему вечером полбанки консервов и
время от времени поглядывай, есть ли у него вода. Утром его покормит Рэй.
- В больницу тебя Рэй отвезет?
- Мм-м.
- Не волнуйся. Я здесь за всем прослежу.
- Спасибо.
Китти быстро оглядывает комнату с выражением унылого одобрения на лице, как
будто решила все-таки купить этот дом, а уж потом как-нибудь привести его в
порядок.
- Я пошла, - говорит она.
- Я позвоню тебе завтра в больницу.
- Хорошо.
Китти изображает что-то вроде улыбки, поворачивается и уходит.
Лора остается со своим мальчиком, глядящим на нее с тревогой, недоверием и
обожанием. Она ощущает жуткую усталость; больше всего ей хотелось бы сейчас
вернуться в постель, к книге. Мир, окружающий мир кажется вдруг каким-то
оглушенным, поблекшим, далеким. Есть эта жара, упавшая на улицы и дома; есть
цепь магазинов, которую тут принято именовать даун-тауном; есть супермаркет,
аптека, химчистка; есть косметический салон и лавка канцелярских
принадлежностей; есть "файв-энд-дайм"[10]; есть одноэтажная свежеоштукатуренная
библиотека с газетами на деревянных столбиках и книгами, дремлющими на полках.
...жизнь; Лондон; вот эта секунда июня...
Лора отводит сына обратно в гостиную и снова приставляет его к пирамидке из
цветных деревянных кубиков. Затем возвращается на кухню, берет торт и без
колебаний отправляет его с блюда из непрозрачного мутно-молочного стекла в
помойное ведро. Он падает с удивительно звучным шлепком; желтая розочка
размазывается по внутренней стенке ведра. Лора испытывает невероятное
облегчение, как будто ослабили стальной обруч, сжимавший грудь. Можно
попробовать еще раз. На стенных часах всего пол-одиннадцатого. У нее масса
времени, чтобы испечь новый торт. Без крошек в глазури. Надпись она сначала
наметит зубочисткой, а розочки оставит напоследок.
Миссис Вульф
Она читает корректуру вместе с Леонардом и Ральфом, когда Лотти сообщает о
приезде миссис Белл с детьми.
- Быть не может, - восклицает Вирджиния, - ведь сейчас только половина третьего.
Они же должны были приехать в четыре.
- Они здесь, мэм, - настаивает Лотти своим слегка деревянным голосом. - Миссис
Белл прошла прямо в гостиную.
Марджори поднимает глаза от пачки книг, которую она обвязывает бечевкой (в
отличие от Ральфа она беспрекословно выполняет подобные поручения, вызывая у
Вирджинии смешанное чувство признательности и брезгливости).
- Как полтретьего? - говорит она. - Я надеялась уж все закончить к этому
времени.
Вирджиния старается не выказать раздражения, которое она всегда невольно
испытывает от звука ее голоса.
- Я не могу бросить работу, - отрубает Леонард. - Я появлюсь в четыре часа, как
и было условлено, и если Ванесса до тех пор еще не уедет, мы увидимся.
- Не беспокойся, я ею займусь, - говорит Вирджиния, вставая и стараясь не думать
о своем затрапезном халате и неуложенных волосах. Это моя родная сестра,
напоминает она себе, и все равно спустя столько лет, после всего, что случилось,
ей хочется произвести впечатление на Ванессу. Ей хочется, чтобы Ванесса подумала
про себя: "А коза-то отлично выглядит".
На самом деле Вирджиния выглядит далеко не отлично и уже мало что может с этим
сделать, но к четырем часам она хотя бы привела в порядок волосы и переоделась.
Следуя за Лотти наверх, она с трудом удерживается от искушения взглянуть в
овальное зеркало, висящее в коридоре. Однако удерживается. Расправив плечи,
Вирджиния входит в гостиную. Ее зеркалом, как всегда, будет Ванесса - ее корабль
и зеленая полоска берега, заросшая виноградниками, где воздух дрожит от
пчелиного гуда.
Вирджиния кротко целует Ванессу в губы.
- Дорогая, - обращается она к сестре, придерживая ее за плечи, - если я так рада
видеть тебя уже сейчас, представь, в каком бы я была восторге, если бы ты
приехала вовремя.
Ванесса хохочет. У нее волевое лицо, слегка воспаленная розоватая кожа. Она на
три года старше Вирджинии, но выглядит моложе, и обе это знают. Если в облике
Вирджинии есть что-то от суховато-аскетических фресок Джотто, то Ванесса скорее
похожа на статую из розового мрамора, изваянную мастеровитым, но не слишком
значительным художником эпохи позднего барокко. Ванесса - откровенно земная,
даже декоративная фигура, сплошь округлости и завитки; ее лицо и тело выполнены
в нежной манере с несколько сентиментальным расчетом продемонстрировать такую
избыточность и щедрость человеческой плоти, при которой она уже начинает
граничить с эфемерностью.
- Извини, - говорит Ванесса, - просто мы закончили свои лондонские дела гораздо
раньше, чем я предполагала, и нам оставалось либо сразу ехать к тебе, либо до
четырех колесить по Ричмонду.
- А куда ты дела детей? - спрашивает Вирджиния.
- Дети в саду. Квентин нашел на дороге умирающую птицу, и они решили, что ее
нужно отнести в сад.
- Да, тут старая тетя Вирджиния не конкурент. Пойдем к ним?
Ванесса берет Вирджинию за руку, как могла бы взять за руку одного из своих
детей. Есть что-то столь же раздражающее, сколь и уютно-притягательное в
Ванесенных собственнических инстинктах, в этой ее убежденности, что совершенно
нормально приехать на целых полтора часа раньше, чем тебя звали. И вот она
здесь; вот ее рука. Эх, если б Вирджиния хотя бы успела причесаться.
- Я снарядила Нелли в Лондон за засахаренным имбирем к чаю, - сообщает она. -
Так что примерно через час мы станем счастливыми обладателями имбиря и хорошей
порции Неллиного недовольства.
- Нелли переживет, - бросает Ванесса.
Да, думает Вирджиния, вот правильный тон - непреклонный и в то же время
покаянно-милосердный, - вот как нужно разговаривать со слугами и с сестрами.
Везде требуется талант, в таких вещах тоже. Ванессиной легкости стоило бы
поучиться. Можно приехать раньше или опоздать, обронив мимоходом, что так вышло.
Можно взять другого за руку с чувством материнской уверенности. Можно объявить,
что Нелли переживет, показав тем самым, что ты прощаешь и прислугу, и хозяйку. В
саду Ванессины дети сгрудились около розовых кустов. Как удивительны эти три
нарядно одетых существа, три жизни, возникшие из ничего. Кажется, это было
только что: две юные сестрицы обнимаются, тянутся друг к другу губами, и вдруг
буквально через миг две замужние немолодые женщины стоят на газоне перед
группкой детей (конечно, Ванессиных, все - Ванессины, у Вирджинии детей нет и
уже не будет). Вот степенный красавец Джулиан; вот Квентин с вечно пылающими
щеками и с птицей (дроздом) в красных руках; вот маленькая Анжелика, присевшая
на корточки чуть поодаль от братьев, перепуганная, зачарованная этой горсткой
серых перьев. Много лет назад, когда Джулиан был еще младенцем, а Вирджиния и
Ванесса придумывали имена детям и персонажам в романах, Вирджиния посоветовала
Ванессе назвать будущую дочь Клариссой.
- Привет, подкидыши, - говорит Вирджиния.
- Мы нашли птичку, - сообщает Анжелика. - Она болеет.
- Это я уже поняла, - отзывается Вирджиния.
- Она еще жива, - заявляет Квентин важным тоном ученого. - Может быть, нам
удастся ее спасти.
Ванесса сжимает руку Вирджинии. Ну вот, думает Вирджиния, смерть перед чаем. Что
положено говорить детям или кому бы то ни было в таких случаях?
- Мы можем постараться, чтобы ей было удобно, - говорит Ванесса, - но этой птице
пришла пора умереть, и тут уж ничего не поделаешь.
Так швея обрезает нитку. Вот вам, дети, не меньше, но и не больше. Ванесса не
станет специально расстраивать своих детей, но и обманывать их тоже не будет,
даже из жалости.
- Надо сделать для нее коробку, - говорит Квентин, - и отнести в дом.
- Не стоит, - говорит Ванесса. - Ведь это не ручная птица, и я уверена, что ей
бы не хотелось умирать в доме.
- Мы устроим похороны, - радостно восклицает Анжелика. - Я буду петь.
- Она еще не умерла, - резко обрывает ее Квентин.
Благослови тебя Господь, Квентин, думает Вирджиния, кто знает, может быть, когда
я сама буду лежать на смертном одре, только ты и останешься со мной до конца,
только ты и будешь держать меня за руку, в то время как все остальные уже начнут
тайком репетировать надгробные речи.
- Нужно сделать ей травяную постель, - говорит Джулиан. - Анжи, нарви немножко
травы.
- Хорошо, Джулиан, - отзывается Анжелика и начинает послушно вырывать пучки
травы.
О Джулиан, Джулиан! Существуют ли более убедительные доказательства того, что
принцип неравенства заложен в самом основании мироздания, чем Ванессин
пятнадцатилетний сын Джулиан? Джулиан грубовато-добродушный, сильный,
величественный. Его грациозно-мускулистая жеребячья красота так естественна, как
будто красота - фундаментальное человеческое состояние, а не отклонение от
нормы. Квентин (благослови его Господь) уже сейчас, в свои тринадцать лет,
несмотря на всю свою ироничность и ум, - типичный коренастый краснощекий
полковник Королевской кавалерии, а идеально сложенная пятилетняя Анжелика скорее
всего утратит свою нервную молочную миловидность вместе с молодостью. Первенец
Джулиан настолько бесспорный лидер, настолько очевидное воплощение всех самых
потаенных надежд семьи, что Ванессу трудно обвинять в пристрастности.
- Может быть, положим ей несколько роз? - предлагает Вирджиния Анжелике.
- Да, - отвечает Анжелика, продолжая возиться с травой, - желтых. Перед тем как
отправиться с Анжеликой за розами, Вирджиния задерживается еще на мгновение - ее
ладонь по-прежнему в ладони Ванессы, - глядя на Ванессиных детей, как смотрят в
пруд: нырнуть - не нырнуть. Вот, думает она, вот настоящее свершение; вот что
действительно останется после того, как причудливые эксперименты в прозе упакуют
и упрячут подальше вместе со старыми фотографиями, бальными платьями и
фарфоровыми тарелками с томными бабушкиными пейзажами.
Она освобождает руку, встает на колени рядом с Анжеликой и помогает ей
приготовить смертное ложе для дрозда. Квентин и Джулиан стоят рядом, но ясно,
что именно Анжелика - главный организатор похорон, с чьими идеями по поводу
убранства и ритуала нельзя будет не считаться. В некотором смысле вдова здесь
именно Анжелика.
- Ну вот, - говорит Вирджиния, когда они с Анжеликой заканчивают сооружение
маленького травяного холмика, - я думаю, ей будет удобно.
- Ты думаешь, это "она"? - спрашивает Анжелика.
- Да. Самки крупнее и чуть более блеклые, чем самцы.
- А вдруг она высиживала птенцов? Вирджиния колеблется.
- Не думаю, - говорит она наконец. - Да и как это теперь узнаешь?
- Когда она умрет, я поищу яйца.
- Хорошо. Гнездо может быть где-нибудь под крышей.
- Я их найду, - говорит Анжелика, - и выведу. Квентин хохочет.
- Ты что, сама на них будешь сидеть? - спрашивает он.
- Ну и глупый же ты! Я ж тебе сказала, я их выведу.
- А, - говорит Квентин, и Вирджиния не глядя знает, что Квентин с Джулианом про
себя смеются над Анжеликой, а заодно, может быть, и над ней самой. Даже сейчас,
в двадцатом веке, смерть по-прежнему в умелых руках мужчин, которые добродушно
подсмеиваются над женщинами, сооружающими смертные одры и рассуждающими о
возрождении частиц теплящейся жизни, затерянной в пейзаже, посредством
волшебства или даже простого напряжения воли.
- Ну что ж, - говорит Вирджиния, - кажется, все готово.
- Нет, - возражает Анжелика, - еще розы.
- Верно, - соглашается Вирджиния, с трудом сдерживаясь, чтобы не запротестовать
и не потребовать, чтобы сначала положили птицу, а розы расположили вокруг нее
уже после. Ясно ведь, что поступить следует именно так. И если бы не присутствие
Ванессы с мальчиками, она бы обязательно начала спорить с пятилетним ребенком по
этому поводу.
Анжелика берет одну из сорванных ими желтых роз и аккуратно кладет ее на край
травяного холмика. Потом добавляет к ней еще одну, потом еще и еще, пока не
получается подобие кольца из бутонов, колючих стеблей и листьев.
- Красиво, - говорит Анжелика, и, как ни удивительно, так оно и есть. Вирджиния
с неожиданным восхищением разглядывает это скромное ложе из цветов и колючек,
этот дикий смертный одр. Она бы сама хотела лежать на таком.
- Ну, давай положим ее теперь, - мягко предлагает она Анжелике.
Вирджиния наклоняется к Анжелике, чувствуя, что они связаны сейчас общей тайной.
Есть некая сила, которая их сейчас объединяет, они соучастники, и их сиюминутные
отношения, не являясь впрямую ни отношениями между матерью и ребенком, ни
эротическими, тем не менее содержат в себе элементы и того и другого. Их сейчас
связывает некое понимание. Понимание, которое трудно выразить словами. Вирджиния
чувствует это кожей, как погоду, но, вглядевшись внимательнее в лицо Анжелики,
по ее отсутствующему взгляду убеждается, что девочке эта игра уже начинает
надоедать. Она сделала кроватку из роз и травы, и теперь ей хочется как можно
быстрее разделаться с птицей и отправиться на поиски гнезда.
- Да, - соглашается Анжелика.
Уже в пять лет она научилась изображать поддельный энтузиазм по отношению к
делам, которые ее абсолютно не интересуют, тогда как в действительности ей
хочется, чтобы ее похвалили и отпустили на все четыре стороны. Квентин
опускается на колени и бережно, невероятно бережно кладет птицу на траву. О,
если бы все мужчины были грубыми, а женщины - нежными, о, если бы все было так
просто! Вирджиния думает о Леонарде, хмурящем брови над корректурой с твердой
решимостью вычистить не только все ошибки наборщиков, но расправиться с
бездарностью в принципе. Она думает о Джулиане на Узе, вспоминает, как он с
закатанными по локоть рукавами сидел на веслах и как ей показалось, что именно в
тот день, в тот миг он перестал быть ребенком и превратился в мужчину.
Квентин убирает руки, и Вирджиния видит, что птица лежит, плотно подтянув крылья
к бокам, небольшим компактным комочком. Вирджиния понимает, что она мертва, что
она умерла еще в ладонях у Квентина. Впечатление такое, что она хотела сжаться
как можно сильнее. Темнеют черные бусины ее открытых глаз, серые лапки, крупнее,
чем можно было предположить, поджаты и подвернуты внутрь. Ванесса подходит и
говорит:
- Теперь нужно оставить ее в покое. Мы сделали все, что могли.
Младших детей не приходится просить дважды. Анжелика, задрав голову, начинает
кружить у дома в надежде обнаружить гнездо под застрехами. Квентин вытирает руки
о свитер и уходит в дом, чтобы вымыть их с мылом. (Видимо, он считает, что птица
оставила у него на ладонях некий след смерти. Неужели он верит, что от него
можно избавиться с помощью английского мыла и тетиного полотенца?) Джулиан
остается стоять в почетном карауле над птичьим трупиком вместе с Вирджинией и
Ванессой.
- Анжи так возбудила идея гнезда, - говорит он, - что она даже забыла пропеть
свою молитву.
- Получается, что раз мы приехали раньше времени, - говорит Ванесса, - нам
сегодня чаю вообще не дадут?
- Дадут, - отвечает Вирджиния. - У меня есть все, что нужно. И помощь Нелли нам
совершенно не требуется.
- Ну, тогда... - говорит Ванесса, разворачивается и идет к дому вместе с
Джулианом, который берет мать под локоть. Вирджиния еще на мгновение
задерживается над мертвой птицей в ореоле из роз. Похоже на шляпку. Нечто вроде
недостающего звена между дамской шляпкой и смертью.
Она сама хотела бы лежать вот так. Несомненно хотела бы. Ванесса с Джулианом
могут заниматься своими делами, пить чай, путешествовать, а она, Вирджиния,
Вирджиния, уменьшившаяся до размеров дрозда, позволила бы себе превратиться из
угловатой сложной женщины в украшение на шляпке, в дурацкую неодушевленную вещь.
Кларисса, думает она, на самом деле не невеста смерти. Кларисса - смертный одр,
на который эту невесту положат.
Миссис Дэллоуэй
Кларисса ставит в вазу букет желтых роз. Потом относит ее в гостиную на
журнальный столик, отступает на шаг, сдвигает вазу на несколько сантиметров
влево. Она устроит самый лучший прием, на какой только способна. Все это не
будет иметь ни малейшего отношения к вечности, будет на сто процентов земным,
самым что ни на есть тривиальным, но и совершенным в своем роде. Она проследит,
чтобы Ричарда окружали люди, которые его действительно ценят и любят (зачем она
позвала Уолтера Харди? Непростительная слабость!); позаботится о том, чтобы он
не переутомился. Это ее дань, ее дар. Что еще она может ему предложить?
Гудение домофона застает ее на пути в кухню. Кто бы это мог быть? Привезли
заказ, о котором она забыла, или агент из бюро обслуживания решил забросить
часть продуктов? Она нажимает на кнопку переговорного устройства.
- Кто там?
- Это я - Луи.
- Луи?
Кларисса отпирает входную дверь. Конечно, это Луи. Никто из ньюйоркцев не
позволил бы себе вот так запросто позвонить в дверь, не предупредив сперва о
своем визите по телефону. Так никто не делает. Она открывает дверь и выходит в
холл с особым, почти головокружительным чувством, таким сильным и не похожим на
все остальные, что некоторое время назад она просто окрестила его именем Луи.
Это странное чувство включает в себя смесь преданности и вины, приязни и чего-то
вроде волнения перед выходом на сцену, а также непоблекшую надежду, что Луи
наконец-то принесет новость столь сногсшибательную, что невозможно вообразить не
только ее истинный масштаб, но даже ее примерное содержание.
И вот, вынырнув из-за угла, перед ней появляется Луи. Прошло уже - сколько? -
да, пять лет, а он все такой же. Все тот же наэлектризованный бобрик седых
волос, все та же хищная, слегка разболтанная походка, тот же небрежный стиль в
одежде, который почему-то в его случае кажется оправданным. Его юношеский шарм,
его тяжеловесная, львиноподобная величавость испарились с поразительной
внезапностью почти двадцать лет назад, и возник Луи нынешний: седой, жилистый,
полный скрытых, загнанных внутрь эмоций; возник, как маленький неказистый
человечек, выпрыгнувший из башни танка, чтобы объявить, что именно он, а не этот
неповоротливый монстр, сровнял с землей вашу деревню. Вдруг оказалось, что Луи,
прежний объект вожделений, такой и всегда был таким: совершенно безвредный,
скромный театральный педагог.
- Вот так, - говорит он.
Они обнимаются. Отстранившись, Кларисса замечает, что в серых близоруких глазах
Луи стоят слезы. У него всегда глаза были на мокром месте. Гораздо более
сентиментальная и эмоциональная Кларисса вообще не плачет, хотя ей часто
хочется.
- Ты давно приехал? - спрашивает она.
- Позавчера. Я вышел пройтись и вдруг понял, что стою на твоей улице.
- Я ужасно рада тебя видеть.
- Я тоже, - говорит Луи, и его глаза опять увлажняются.
- Ты как будто знал, когда приехать. Сегодня у нас Прием в честь Ричарда.
- Серьезно? По какому поводу?
- Ему дали Карруцеровскую премию. Неужели ты ничего не слышал?
- Дали что?
- Это поэтическая премия. Очень престижная, между прочим. Странно, что ты не
слышал.
- Что ж Браво, Ричард.
- Надеюсь, ты придешь. Он страшно обрадуется.
- Думаешь?
- Уверена. Слушай, а почему мы здесь стоим? Проходи.
Она постарела, думает Луи, следуя за Клариссой к двери ее квартиры (восемь
шагов, поворот, еще три шага). Она постарела, думает удивленный Луи. Это всетаки
произошло. Фантастическая вещь - гены: тело живет, живет много лет,
практически не меняясь, и вдруг как-то сразу - за год-два - капитулирует перед
старостью. Луи странно, что он не испытывает ничего, кроме грусти, никакого
удовлетворения от этого сравнительно резкого заката Клариссиной неестественно
затянувшейся молодости. Сколько раз он фантазировал на эту тему. Это его
единственный шанс отыграться, его реванш! Он столько лет провел рядом с
Ричардом, так любил его, так старался, а в результате Ричард посвящает свои
последние годы написанию романа о женщине с роскошной квартирой на Западной
Десятой улице. Ричард пишет целый многостраничный роман об этой женщине (в одной
из глав на пятидесяти с лишним страницах подробно излагается, как она выбирает
себе лак для ногтей, который в конце концов так и не покупает), а старина Луи
задвинут в хор. Луи отводится всего один короткий эпизод, в котором он уныло
сетует на дефицит любви в мире. Вот и все; вот и вся награда, и это после почти
пятнадцатилетней совместной жизни в шести разных квартирах, после всех объятий,
после того, как он трахал Ричарда до потери сознания; после тысячи ужинов
вдвоем, после путешествия в Италию и того часа под деревом. И после всего этого
Луи запомнится как печальный зануда, мямлящий что-то о недостатке любви.
- Ты где остановился? - спрашивает Кларисса.
- У Джеймса в тараканьем мотеле.
- Неужели он все еще там?
- Некоторые продукты все еще там. Я заметил коробку с макаронами, которую сам
затаскивал на склад пять лет назад. Он уверяет, что это не так, но я точно
помню: это та самая коробка с вмятиной в углу.
Луи дотрагивается до носа кончиком указательного пальца (сначала с одной
стороны, потом с другой). Кларисса поворачивается к Луи. "Ты только посмотри на
него!" - говорит она, и они снова обнимаются. Они стоят так почти целую минуту
(он прикасается губами к ее левому плечу, потом меняет положение и припадает к
правому). Первой отстраняется Кларисса.
- Выпьешь чего-нибудь? - спрашивает она.
- Нет. Да. Стакан воды.
Кларисса идет на кухню. Она все такая же непроницаемая, такая же невыносимо
светская. Вот в этой квартире, думает Луи, Кларисса провела все последние годы.
В этих комнатах, вместе со своей подругой (или партнером, или как там они это
называют), отсюда уходит на работу, сюда возвращается. И так день за днем плюс
театры, вечеринки.
Как все-таки, думает он, мало любви в мире.
Луи делает четыре шага и входит в гостиную. Он снова здесь, в этой большой
прохладной комнате с окнами в сад, глубоким диваном и дорогими коврами. В том,
как выглядит их квартира, по мнению Луи, виновата Салли. Тут чувствуется ее
влияние, ее вкус. Салли и Кларисса обитают в некоем образцово-показательном
жилище представителей высшего класса Уэст-Виллидж; так и видишь некоего
"специалиста", бродящего по комнатам с блокнотом в руке: французские кожаные
кресла - есть; стеклянный журнальный столик - есть; стены льняного цвета,
увешанные ботаническими репродукциями, - есть; книжные полки, заставленные
сувенирами, привезенными из заграничных путешествий, - есть. Даже
эксцентричности - зеркало в раме, обклеенной морскими ракушками, с барахолки;
обшарпанный южноамериканский сундук, расписанный плотоядными наядами, - кажутся
не случайными, кик будто художник-постановщик, осмотрев все, воскликнул: нет,
нет, нет, пока неубедительно, нужно еще что-то, какие-то вещи, которые бы
действительно дали нам представление об этих людях.
Кларисса возвращается с двумя стаканами воды (газированной, со льдом и лимоном),
и Луи вдруг вспоминает запах сосен, травы и гниловатой воды Уэлфлита
тридцатилетней давности. Сердце подпрыгивает у него в груди. Да, она постарела,
но - что толку это отрицать - ее суровое обаяние, ее немного жестокая
аристократическая сексапильность все еще при ней. Она по-прежнему элегантна. Ее
по-прежнему окружает аура героини прерванного романа, и, глядя на нее,
разменявшую шестой десяток, в этой тускловатой, дорого обставленной комнате, Луи
вспоминает фотографии юных солдат с мужественными открытыми лицами, безмятежных
парней в военной форме, не доживших до двадцати и продолжающих жить
олицетворением несбывшихся надежд в фотоальбомах или в рамках на ночных
столиках, - красивые, уверенные в себе ребята, не отягощенные размышлениями о
собственной роковой судьбе, тогда как живые таскаются на нелюбимую работу,
занимаются осточертевшим бытом, перемогают бездарные отпуска. Луи кажется, что
Кларисса похожа сейчас на такого солдата. Она как будто смотрит на стареющий мир
откуда-то из прош
...Закладка в соц.сетях
