Жанр: Драма
Часы
... этом. Ральф и прочие скоро покинут их ради
большого мира - никто не тешит себя иллюзиями, что они вечно будут прислуживать
в типографии. Леонард бывает деспотичным, бывает несправедливым, но он ее
партнер и защитник, и она не предаст его ради неоперившегося красавца Ральфа или
Марджори с ее голоском волнистого попугайчика.
- На восемь страниц - десять ошибок, - сообщает Леонард. У него такие глубокие
складки вокруг рта, что в них поместится монетка.
- Хорошо, что вы их заметили, - говорит Вирджиния.
- Чем ближе к середине, тем их больше. Как ты думаешь, низкое качество письма
действительно притягивает беды?
- О, как бы я хотела жить в мире, устроенном таким образом! Сейчас я хочу чутьчуть
проветрить голову, потом приду и включусь.
- Мы здорово продвинулись, - говорит Ральф, - наверное, к вечеру закончим.
- Нам крупно повезет, - бросает Леонард, - если мы закончим к вечеру через
неделю.
Его взгляд суровеет; щеки Ральфа приобретают еще более ярко выраженный пунцовый
оттенок. Да, конечно, думает она, Ральф допустил небрежность при наборе. Но
правда - спокойная, приятно округлая почтенная дама в подобающем ее возрасту
сером платье - сидит между этими двумя господами. Правда не с юным пехотинцем
Ральфом, ценящим литературу, но еще и - если не больше - бренди с печеньем,
ожидающие его после работы; добродушным, заурядным Ральфом, не пытающимся - и
нелепо на это рассчитывать - довести до совершенства одно из заурядных дел
заурядного мира. Правда, увы, и не с Леонардом, ярким, неутомимым Леонардом,
отказывающимся признавать, что пропущенный абзац - еще не конец света,
Леонардом, который превыше всего ставит творческие свершения и тиранит
окружающих в искренней уверенности, что ему по плечу изменить мир, искоренить
всякую разболтанность и бездарность.
- Я убеждена, - говорит она, - что можно придать книге более или менее
приемлемый вид и все-таки встретить Рождество.
Ральф улыбается с таким неприкрытым облегчением, что у нее возникает позыв
щелкнуть его по носу. Он переоценивает ее сочувствие, она сказала это не ради
него, а ради Леонарда, подобно тому, как ее мать могла объявить пустяком
неловкость слуги за ужином, уверяя, ради своего мужа и гостей, что в разбитой
супнице ничего не было, - ибо ни у кого не должно возникать сомнений в прочности
созданного ими круга терпимости и любви, в том, что все они - в полной
безопасности.
Миссис Браун
Жизнь; Лондон; вот эта секунда июня.
Она берет сито и начинает просеивать муку над голубой миской. За окном - узкая
полоска травы, отделяющая их дом от дома соседей; тень птицы мелькает на
ослепительно белой оштукатуренной стене соседского гаража. Лору внезапно
охватывает радость от этой промелькнувшей птичьей тени и чередования зеленых и
ярко-белых полос. Стоящая перед ней бледно-голубая миска - слегка выцветшая,
меловая, с узором из белых листьев по краю. Листья одного размера,
стилизованные, развернутые под одинаковыми углами, и есть какая-то замечательная
уместность в том, что в углу одного из них маленькое треугольное клеймо. В миску
красиво падают белые пряди мучного дождя.
- Ну вот, - говорит она Ричи. - Хочешь посмотреть?
- Хочу.
Опустившись на колени, она показывает ему миску с просеянной мукой. - Теперь
нужно набрать четыре чашки. Ой, а ты знаешь, сколько это? Он поднимает четыре
пальца.
- Правильно, - говорит она, - умница.
Она, кажется, так и проглотила бы его сейчас от избытка любви, как когда-то - до
замужества и перехода в другую веру (мать никогда ее не простит, никогда), -
обмирая от восторга, брала в рот облатку. Ее теперешнее неприкрытое обожание в
чем-то сродни аппетиту.
- Какой же ты славный, умненький мальчик, - говорит она.
Ричи улыбается; он с жадностью смотрит на нее. Она смотрит на него. Замерев, они
смотрят друг на друга, и в этот миг она есть именно то, чем кажется со стороны:
беременная женщина, стоящая на коленях рядом со своим трехлетним сыном, умеющим
считать до четырех.
Она и ее идеальный образ неожиданно совпадают. Сейчас она собирается испечь
именинный торт, всего лишь домашний торт, но в ее воображении он ничем не хуже
торта с глянцевой сверкающей журнальной фотографии, а может быть, даже лучше,
еще роскошней. Она представляет, как из простейших ингредиентов сделает торт,
обладающий идеальными пропорциями и величием замка или египетской пирамиды. Ее
торт будет вызывать чувство радости и широты, подобно тому, как хороший дом
дарит нам чувство комфорта и безопасности. Вот так же, наверное, думает она,
должны чувствовать себя художники или архитекторы (нескромное сравнение, она
понимает, может быть, даже глупое, и все-таки), стоя перед холстом, камнем,
краской или жидким цементом. Ведь даже такая книга, как "Миссис Дэллоуэй",
когда-то была всего лишь стопкой белой бумаги и пузырьком чернил. Это только
торт, напоминает она себе. И все-таки. Торты тортам рознь. Держа в руках миску с
просеянной мукой в чисто прибранном доме под калифорнийскими небесами, она в
этот миг - так ей верится - переживает блаженное предвкушение, подобное
предвкушению романиста, написавшего первую фразу будущей книги, или архитектора,
приступающего к работе над чертежом будущего здания.
- Ну, давай, - обращается она к Ричи, - ты начинаешь.
Она протягивает ему сверкающую алюминиевую кружку. Впервые в жизни ему доверили
такое серьезное дело. Лора ставит перед ним на пол другую миску - пустую. Он
держит кружку обеими руками.
- Давай, - повторяет она.
Направляя руки Ричи, она помогает ему погрузить кружку в муку. Кружка входит
легко, без усилий; сквозь ее тонкие стенки он ощущает шелковистую
мелкозернистость просеянной муки. Над миской всплывает маленькое облачко мучной
пыли. Мать с сыном поднимают кружку. Мука каскадами ниспадает с ее серебристых
стенок. Лора велит Ричи держать кружку ровно и одним ловким ударом ладони
сбивает небольшой крупитчатый излишек - теперь мука лежит гладким белым слоем
точно вровень с краями кружки. Ричи продолжает сжимать кружку обеими руками.
- Замечательно, - говорит она. - А сейчас нужно пересыпать это в другую миску.
Ты справишься, как тебе кажется?
- Да, - отвечает он без большой уверенности. Он слишком остро чувствует
единственное и неповторимость этой кружки с мукой. Одно дело, когда тебя просят
перенести через улицу кочан капусты, и совсем другое, если это только что
чудесным образом обретенная голова рильковского Аполлона[8].
- Что ж, приступай! - командует она.
Он осторожно подносит кружку к другой миске и оцепенело замирает над ее
поблескивающим белым кратером (на сей раз это бледно-зеленая миска чуть меньшего
размера с идентичным узором из белых листьев по верхнему краю, следующая из
набора мисок, вкладывающихся одна в другую). Ему понятно, чего от него ждут: он
должен высыпать муку в пустую миску, но вдруг это не так, вдруг он что-то
перепутал и теперь все испортит; вдруг, перевернув кружку, он совершит что-то
непоправимое, нарушит и без того хрупкое равновесие. Он хочет взглянуть в лицо
матери, но боится отвести взгляд от кружки.
- Давай, давай переворачивай, - говорит она.
Торопливым, испуганным движением он переворачивает кружку. Какую-то долю секунды
мука медлит, затем высыпается. Она падает сплошным потоком, образуя горку,
повторяющую в слегка разъехавшемся виде форму кружки. Вверх, почти касаясь его
лица, взлетает новое облако, побольше, и, повисев несколько секунд, тает. Он, не
отрываясь, смотрит вниз в поблескивающую белую с кремовым оттенком внутренность
миски, на результат своих трудов: белый крупитчатый холм, испещренный крошечными
тенями.
- Упс, - говорит мать.
Он в ужасе оборачивается к ней. Его глаза наполняются слезами.
Лора вздыхает. Откуда в нем такая трепетность, откуда эта готовность предаться
беспричинному раскаянью? Почему с ним нельзя ни на секунду расслабиться? На
мгновенье - всего на мгновенье - облик Ричи меняется: становится больше и ярче.
Его голова увеличивается. Кажется, что вокруг него мертвенно-бледное свечение. И
ей хочется исчезнуть - не причинить ему зло, нет, этого она бы никогда себе не
позволила, - но просто исчезнуть, чтобы почувствовать себя свободной, ни в чем
не виноватой, ни за что не отвечающей.
- Нет, нет, - говорит Лора. - Все замечательно. Ты все сделал абсолютно
правильно.
В его улыбке - почти сумасшедшее облегчение и внезапное самодовольство. В глазах
по-прежнему стоят слезы.
Слава богу - значит, всего-то требовалось чуть-чуть его похвалить. Она снова
вздыхает. Потом ласково гладит его по волосам.
- Ну что ж, - говорит она, - будешь насыпать следующую?
Он кивает с такой простодушной, такой обезоруживающей горячностью, что у нее
дыхание перехватывает от нежности. Она испечет торт, вырастит сына - и то и
другое представляется вдруг совсем нетрудным. Она любит его чистой,
бесхитростной любовью, как и положено матери; она не испытывает к нему
раздражения, не хочет от него убежать. Она любит мужа и дорожит замужеством.
Кажется вероятным (не кажется невероятным), что она незаметно для себя перешла
невидимую границу, до сих пор отделявшую ее от той женщины, какой ей всегда
хотелось стать. Не кажется невероятным, что сейчас, в этот самый будничный
момент на этой кухне с ней произошло удивительное событие: она стала собой. Ведь
она так долго и упорно к этому стремилась, так в это верила и вот обрела,
наконец, способность быть счастливой, как ребенок в некий волшебный миг
научается удерживать равновесие на двухколесном велосипеде. Все будет хорошо.
Она перестанет унывать, перестанет грустить по упущенным возможностям и
нереализованным талантам (да и есть ли они у нее на самом деле?). Она сохранит
верность сыну, мужу, дому и долгу, всем своим дарам. Она будет хотеть второго
ребенка.
Миссис Вульф
Она шагает по Арарат-роуд, обдумывая самоубийство Клариссы Дэллоуэй. Кларисса
полюбит - женщину. Точнее, девочку, да, девочку, с которой познакомится, сама
еще будучи девочкой; это будет страсть из тех, что вспыхивают в ранней
молодости, когда искренне кажется, будто любовь и всякие "идеи" - твое личное
открытие, что-то, чего до тебя именно так никто никогда не переживал и не
осознавал; в тот краткий период, когда можно делать и говорить практически все
что угодно: дерзить, набрасываться с кулаками, отказаться от предлагаемого
будущего ради другого, гораздо более грандиозного и безумного, коим ты была бы
обязана исключительно себе самой, а не какой-нибудь старой тете Елене,
проводящей вечера в насиженном кресле и рассуждающей вслух, стоит или не стоит
юным девицам читать Платона и Морриса. Девочка Кларисса полюбит другую девочку,
думает Вирджиния. Она будет мечтать о невероятном, мятежном будущем, но, в конце
концов (как конкретно это произойдет, сказать пока трудно) опомнится и выйдет
замуж за подходящего мужчину.
Да, она опомнится и выйдет замуж.
Она умрет нестарой. Возможно, ее самоубийство будет спровоцировано какой-то
мелочью (надо только, чтобы получилось убедительно: трагично, а не фарсово).
Но, разумеется, это произойдет не скоро, и к тому времени, как Вирджиния
доберется до этого пункта, многое прояснится. В данный момент, гуляя по
Ричмонду, она пытается сосредоточиться на Клариссиной первой любви. На этой
девочке. Порывистой и пленительной. Она будет срезать головки георгин и штокроз
и пускать их в большие чаши с водой, вызывая бурные протесты тетушек, - именно
так поступала всегда сестра Вирджинии Ванесса.
Вирджиния проходит мимо крупной женщины, которую часто видит в окрестных
магазинах, - подозрительной пожилой дамы с большой сумкой из декоративного
гобелена и двумя мопсами на коньячного цвета поводках. Дама подчеркнуто не
обращает на нее никакого внимания, что явно указывает на то, что Вирджиния опять
говорила вслух. Да, теперь она и сама как будто слышит обрывок фразы о
"протестах тетушек", струящийся за нею, как шлейф. Ну и что в этом такого, в
конце-то концов? Вирджиния резко оборачивается, готовая спокойно отразить
брошенный исподтишка взгляд пожилой дамы, но встречается только с влажными
глазами сопящего мопса, озадаченно оглянувшегося на нее через светло-коричневое
плечо.
Она доходит до Квин-роуд и поворачивает назад к дому, думая о Ванессе и
срезанных цветочных головках, плавающих в чашах с водой.
Ричмонд, конечно, еще лучше других, но все-таки, как ни крути, это типичный
пригород со всеми соответствующими приметами: заоконными ящиками для цветов;
живыми изгородями-, домохозяйками с мопсами; ходиками, гулко отбивающими часы в
пустых комнатах. Вирджиния думает о любви к девочке. Она ненавидит Ричмонд и
мучительно скучает по Лондону, по центральным улицам больших городов. Ричмонд,
где ее держат последние восемь лет, полностью лишен всякой странности и
непредсказуемости - собственно, поэтому ее сюда и привезли. И действительно, она
тут почти свободна от головной боли, голосов и приступов гнева. Ее единственное
желание - поскорей вернуться к опасностям городской жизни.
На ступеньках Хогарт-хаус она останавливается, чтобы припомнить, кто она такая.
Многолетний опыт научил ее, что нормальность обязательно предполагает что-то
вроде ролевого поведения даже не столько ради мужа и слуг, сколько ради крепости
собственных убеждений. Она - писательница, Леонард, Нелли, Ральф и прочие -
читатели. Героиня данного романа - спокойная, умная, тонко чувствующая женщина,
перенесшая тяжелую болезнь, поправившаяся и теперь готовящаяся к переезду в
Лондон, где она будет давать приемы и делать визиты, писать утром и читать днем,
обедать с друзьями, стильно одеваться. Есть подлинное искусство в создании
нужной атмосферы за чаем и ужином, в этой воодушевляющей правильности. Мужчины,
конечно, могут гордиться своими неподдельно страстными рассуждениями о судьбах
человечества, могут считать войну и поиск Бога единственно достойными темами
большой литературы, но она уверена, что английская литература по-настоящему
изменилась бы только в том случае, если бы мужские репутации зависели от
правильного выбора шляпы.
Кларисса Дэллоуэй, думает она, покончит с собой из-за чего-то такого, что со
стороны будет представляться сущим пустяком. Провалится устроенная ею вечеринка,
или муж в энный раз не заметит предпринятых ею усилий по самосовершенствованию и
дальнейшему благоустройству их семейного гнездышка. Фокус в том, чтобы передать
огромность и абсолютную реальность Клариссиного отчаяния при кажущейся мелкости
и незначительности повода; убедить читателя, что домашние поражения для нее - то
же, что проигранные баталии для какого-нибудь генерала, и воспринимаются столь
же катастрофично.
Вирджиния входит в дом. Она полностью контролирует персонаж по имени Вирджиния
Вулф и в качестве такового персонажа снимает и вешает плащ, а затем спускается к
Нелли на кухню обсудить меню будущего обеда.
На кухне Нелли раскатывает корж. Нелли всегда тождественна самой себе, всегда
большая и красная, величественная и недовольная, как будто славный век
благопристойности и изящества, в котором прошла вся ее жизнь, кончился - причем
навсегда - минут за десять до вашего прихода. Вирджиния просто не может на нее
надивиться. Как ей удается никогда не забывать свою роль, как она умудряется
всякий день и час оставаться собой и только собой?
- Здравствуйте, Нелли, - говорит Вирджиния.
- Здравствуйте, мэм.
Нелли так сосредоточена на корже, словно под ее скалкой проступают слабо
видимые, но все же читабельные письмена.
- Это пирог к обеду?
- Да, мэм. Я решила приготовить пирог с мясом. У нас оставалась баранина. Я
хотела с вами посоветоваться, но вы были так заняты.
- Пирог с бараниной - это прекрасно, - отзывается Вирджиния, хотя ей с трудом
удается остаться в образе. В еде нет ничего плохого, напоминает она себе.
Главное, не думать о разложении и фекалиях, не думать об отражении в зеркале.
- На первое - суп из кресс-салата, - сообщает Нелли, - потом пирог, а на сладкое
эти, как их, желтые груши, если, конечно, вам не хочется чего-нибудь эдакого.
Ну вот: вызов брошен. Если вам не хочется чего-нибудь эдакого. Покоренная
амазонка, стоя на берегу реки в шкурах убитых и освежеванных ею животных,
швыряет грушу к золотистым туфелькам королевы со словами: вот, возьмите. Если
вам, конечно, не хочется чего-нибудь эдакого.
- Груши - это то, что нужно, - отвечает Вирджиния, хотя, разумеется, груши
совсем не то, что нужно, во всяком случае, сегодня.
Если бы Вирджиния относилась к своим обязанностям более внимательно, она бы
непременно зашла утром на кухню и обсудила с Нелли обеденное меню. И тогда можно
было бы иметь на десерт что угодно: бланманже, суфле, те же груши, кстати
сказать. Вирджинии ничего не стоило в восемь часов спуститься на кухню и
объявить: "Давайте не будем сегодня мудрить. На десерт - груши". Но вместо этого
она на цыпочках прокралась в свой кабинет, опасаясь, что ее писательское
вдохновение (этот хрупкий импульс, это яйцо, рискованно удерживаемое на кончике
ложки) не переживет столкновения с одним из Неллиных настроений. Нелли, конечно,
чувствует это и, предлагая груши, напоминает Вирджинии о своем могуществе, о
своем знании ее секретов и о том, что королевам, предпочитающим размышлениям о
благосостоянии подданных разгадывание головоломок в своих будуарах, нечего
привередничать - пусть довольствуются тем, что дают. Вирджиния разминает в
пальцах кусочек теста.
- Вы помните, что сегодня в четыре приезжает Ванесса с детьми? - спрашивает она.
- Да, мэм.
Нелли мастерски подхватывает раскатанное тесто и выкладывает его на противень.
Это ловкое, отработанное движение напоминает Вирджинии пеленание ребенка, и на
миг она снова ощущает себя девочкой, с яростью и благоговением наблюдающей за
безошибочными действиями матери.
- Кстати, еще нужно купить китайский чай и засахаренный имбирь, так мне кажется.
- Китайский чай? Имбирь?
- Ванесса последний раз была у нас больше двух недель назад. Мне бы хотелось,
чтобы к чаю было что-нибудь получше, чем вчерашние остатки.
- Да, но тогда, получается, надо ехать в Лондон. Здесь этого не купишь.
- Поезда уходят раз в полчаса, автобусы - раз в час. Нам все равно наверняка еще
что-нибудь нужно в Лондоне.
- Это-то да. Но просто сейчас уже полдвенадцатого, а обед не готов. Миссис Белл
приезжает в четыре. Вы ведь сказали, в четыре?
- Совершенно верно. Я имела в виду четырехчасовой поезд, до которого еще почти
пять часов. Сейчас восемь минут двенадцатого. Поезд, уходящий из Ричмонда в
двенадцать тридцать, доставит вас в Лондон в начале второго. Вы спокойно купите
чай и имбирь, в два тридцать сядете на обратный поезд и в самом начале
четвертого будете здесь. По-моему, времени больше чем достаточно. Или я
ошибаюсь?
- Нет, не ошибаетесь, - говорит Нелли.
Она берет из миски репу и ловким ударом ножа отсекает кончик. Вот так же, думает
Вирджиния, она бы хотела перерезать мне горло, походя, словно убийство всего
лишь очередное хозяйственное дело, которое нужно успеть закончить до ночи.
Именно так Нелли зарезала бы ее, быстро и умело, как стряпает, следуя рецептам,
выученным настолько давно, что, кажется, она родилась с этим знанием. Да, она бы
с радостью полоснула Вирджинию по горлу - Вирджиния не выполняет своих прямых
обязанностей, а отдуваться приходится ей, Нелли Боксолл, взрослой женщине, и за
что? За то, что посмела предложить груши. Ну почему ей так тяжело иметь дело со
слугами? Ее мать была в этом отношении просто неподражаема. Ванесса тоже. Почему
в общении с Нелли ей никак не удается быть одновременно твердой и дружелюбной,
почему она так и не научилась управлять ее чувствами? Вирджиния отлично знает, с
каким видом ей следует появляться на кухне, как должны быть развернуты плечи,
каким должен быть ее тон: доброжелательным, но не допускающим фамильярности, -
так бонны обращаются к своим любимым воспитанникам. А почему бы нам не придумать
чего-нибудь поинтереснее, чем просто груши. Мистер Вулф сегодня не в духе, и
боюсь, одними грушами его расположения не вернуть. Это же так просто!
Она подарит Клариссе Дэллоуэй чудесную способность ладить со слугами, особое
умение сочетать чуткость и силу. Слуги будут ее боготворить; будут стремиться
сделать больше, чем она просит.
Миссис Дэллоуэй
Войдя в подъезд, Кларисса (с цветами в руках) сталкивается с выбегающей на улицу
Салли. На какую-то долю секунды она видит Салли, как увидела бы, будь они
незнакомы. Салли бледная, седая, стремительная женщина с суровыми чертами лица,
килограммов на пять худее, чем следовало бы. Вид этой "незнакомки" вызывает у
Клариссы прилив нежности и смутного, болезненного неодобрения. Какая она милая,
думает Кларисса, и нервная. Только вот желтое ей нельзя носить, даже этот
глубокий горчичный тон.
- Ого, - говорит Салли, - какие чудные цветы! Они быстро целуются в губы. Они
вообще не скупятся на поцелуи.
- Ты куда? - спрашивает Кларисса.
- В город. Ланч с Оливером Сент-Ивом. Разве я тебе не говорила? Я не помню,
говорила или нет?
- Нет.
- Прости. Надеюсь, ты не против?
- Разумеется, нет. Это же замечательно: ланч с кинозвездой!
- Я так все отдраила, самой страшно.
- Туалетная бумага есть?
- Навалом. Я буквально на пару часов.
- Пока.
- Красивые цветы, - говорит Салли. - Знаешь, мне как-то не по себе.
- Ну, это, наверное, из-за ланча со знаменитостью.
- Да нет, дело не в Оливере. Просто получается, что я тебя бросаю.
- Что за ерунда! Все в порядке.
- Ты уверена?
- Иди спокойно. Счастливо!
- Пока.
Они снова целуются. В какой-нибудь более подходящий момент она попробует убедить
Салли изъять из обращения этот горчичный пиджак.
Проходя через холл, она вспоминает о волне радости - кстати, чем она была
вызвана? - накатившей на нее чуть больше часа назад. Сейчас, в одиннадцать
тридцать теплого июньского утра этот холл похож на вход в царство мертвых. В
нише безмолвствует огромная ваза; охряный, тусклый свет бра мутно отражается в
ламинированных плитках светло-коричневого мозаичного пола. Даже не на царство
мертвых, а на что-то еще более унылое - в смерти хотя бы есть обещание покоя и
освобождения. А тут только медленно клубящаяся пыль, бесконечно долгие дни,
вечный охряный свет и волглый, слегка химический душок, перебить который сможет
лишь откровенный запах старости и потерь, обманутых ожиданий, Ричард, ее
несостоявшийся любовник и лучший товарищ, все глубже и глубже погружается в
пучину бессилия и безумия. Ричард не сможет составить ей компанию в старости,
как ожидалось.
Кларисса заходит в квартиру, и странным образом ей сразу становится лучше. Чуть
лучше. Нужно готовиться к приему. Какое-никакое, а дело. Это ее, точнее, их с
Салли дом, и, хотя они живут тут уже почти пятнадцать лет, она до сих пор не
привыкла к его красоте и к тому, как сказочно им повезло. Два этажа и сад в
Уэст-Виллидж! Разумеется, они богаты, неприлично богаты по каким угодно меркам,
кроме, может быть, нью-йоркских. У них оказались свободные деньги, и по
счастливому стечению обстоятельств им достались эти облицованные сосновыми
планками комнаты со створчатыми окнами, распахивающимися в кирпичное патио с
изумрудным мхом в неглубоких каменных углублениях и круглым фонтанчиком,
принимающимся послушно лепетать, стоит лишь тронуть выключатель. Кларисса несет
цветы на кухню. На столе записка от Салли: "Ланч с Оливером. Я тебе говорила?
Вернусь не позже трех. ХХХХХ". Вдруг Кларисса перестает понимать, где находится.
Ей кажется, что это не ее кухня. Это кухня ее знакомой, довольно симпатичная, но
не в се вкусе, пропахшая чужими запахами. Она живет не здесь, а в том доме, где
дерево ласково трется листьями о стекло и кто-то опускает иглу на виниловую
пластинку. А тут, на этой кухне, за стеклянными дверцами шкафа покоится, подобно
священной утвари, девственная стопка белых тарелок. На разделочной мраморной
панели - старые терракотовые горшки, покрытые глазурью разных оттенков темножелтого.
Эти вещи не имеют к ней никакого отношения, хотя она и узнает их.
Сейчас, чувствует Кларисса, здесь присутствует ее призрак, самая живая часть ее
существа, которую труднее всего уничтожить и сложнее всего определить, та часть,
которая полностью лишена собственнического инстинкта и, как турист в музее, с
отрешенным интересом разглядывает глазурованные горшки, мраморную панель с
одинокой хлебной крошкой, хромированный кран с дрожащей каплей, которая
набухает, вытягивается и, наконец, падает. Все эти вещи они купили когда-то
вместе с Салли - Кларисса отлично помнит их походы по магазинам, - но сейчас они
выглядят какими-то фантастически необязательными, и кран, и мраморная панель, и
горшки, и белые тарелки. Это просто случайный набор вещей - одна, другая, или
да, или нет, и абсолютно ясно, что она с легкостью могла бы оставить эту жизнь,
этот произвольный мир комфортабельных пустот. Ей бы ничего не стоило
выскользнуть из него и вернуться в другой, где нет ни Салли, ни Ричарда, а есть
только некая сущность Клариссы, девочки, превратившейся в женщину, все еще
полную сил и надежд. Ей абсолютно ясно, что ее грусть и одиночество вместе с их
скрипучими подпорками - цена, которую она платит за то, что притворяется, будто
живет в этой квартире в окружении этих вещей, с нервной и доброй Салли, и что
если она сбежит, то будет счастлива. И больше чем счастлива - она станет самой
собой. На какое-то мгновение ее охватывает чувство чудесного одиночества и
безграничных возможностей.
Затем это чувство уходит. Не изгоняется, не гибнет, а именно уходит, как поезд,
который прибывает на маленькую загородную станцию и через несколько минут вновь
исчезает за поворотом. Кларисса освобождает цветы от бумажной обертки и кладет
их в раковину. Она испытывает горечь и невероятное облегчение. На самом деле это
ее квартира, ее коллекция глиняных горшков, ее семья, ее жизнь. И другой ей не
надо. Все нормально. Не чувствуя ни депрессии, ни эйфории, она - такая, какая
есть, уважаемый сотрудник издательства, успешливая женщина Кларисса Воган,
организатор п
...Закладка в соц.сетях
