Жанр: Драма
Часы
...риема в честь знаменитого смертельно больного писателя -
возвращается в гостиную прослушать сообщения на автоответчике. Вечеринка пройдет
лучше или хуже. В любом случае потом они с Салли поужинают. И лягут.
На автоответчике незнакомый голос служащего банкетной фирмы (у него какой-то
странный акцент - что, если он новичок?) подтверждает доставку в три. Одна из
приглашенных просит разрешения привести с собой свою гостью, а другой сообщает,
что вынужден утром уехать из Нью-Йорка к другу детства, у которого на фоне СПИДа
неожиданно развилась лейкемия.
Раздается щелчок, и автоответчик выключается. Кларисса нажимает кнопку обратной
перемотки. На ланч позвали одну Салли - этим, видимо, и объясняется ее
забывчивость. Клариссу Оливер Сент-Ив, герой и ниспровергатель моральных норм,
не пригласил. Если бы Оливер - шумно дебютировавший в "Ярмарке тщеславия", а
затем снятый с главной роли в дорогостоящем триллере - не был голубым
активистом, продолжай он изображать крутого гетеросексуала в фильмах группы "Б",
он никогда бы, конечно, не стал таким популярным. Салли познакомилась с ним на
модном ток-шоу для высоколобых (она была одним из продюсеров), куда Оливера в
жизни бы не позвали, будь он простым исполнителем ролей второго плана в
примитивных боевиках. Оливер пригласил только Салли, хотя Кларисса тоже виделась
с ним несколько раз и на одном благотворительном вечере они - как ей
вспоминается - даже вели долгую и на удивление откровенную беседу. К тому же она
женщина из романа, разве это не интересно? (Впрочем, книга, конечно,
провалилась, да и Оливер вряд ли любит читать.) Как бы то ни было, Оливер не
сказал Салли: "Обязательно приведите с собой эту интересную женщину, с которой
вы живете". Возможно, он считает, что Кларисса всего лишь жена, просто жена.
Кларисса возвращается на кухню. Она не ревнует к Салли - все не так дешево, - но
чувствует, что невнимание Оливера Сент-Ива - показатель общего убывания интереса
к ее персоне, и - неловко в этом признаваться - это задевает ее даже сейчас,
когда она готовится к приему в честь большого художника, которому, может быть,
не суждено дожить до будущего года. Какая же я заурядная, думает она, просто
ужас! И все же. Это неприглашение - мини-демонстрация способности мира обойтись
без нее. То, что Оливер Сент-Ив пренебрег ее обществом (пусть даже не
сознательно, пусть просто по забывчивости), чем-то похоже на смерть - в той же
мере, в какой детская диорама исторического события в обувной коробке похожа на
само это событие. Да, это всего-навсего крохотная, аляповатая, хрупкая поделка,
сплошь клей и войлок. И все же. Нет, это не провал, говорит она себе. И нет
ничего унизительного в том, чтобы стоять сейчас в этом доме, обрезая цветочные
стебли. Это не провал, но от тебя требуется все больше и больше усилий, чтобы
просто быть, чтобы испытывать благодарность и чувствовать себя счастливой
(жуткое слово!). На тебя больше не смотрят на улицах, а если и смотрят, то без
всякого сексуального интереса. Тебя не приглашает на ланч Оливер Сент-Ив. За
узким кухонным окном грохочет огромный город. Ссорятся любовники, кассирши
тренькают своими кассовыми аппаратами, молодые люди бродят по магазинам в
поисках новых платьев и пиджаков, старуха под аркой Вашингтон-сквер выпевает
свое и-и-и-и-и, а ты обрезаешь розу и ставишь ее в вазу с горячей водой. Ты
честно пытаешься быть в это мгновение на этой кухне с цветами; пытаешься любить
эти комнаты просто потому, что они твои, и потому, что прямо за ними холл с его
коричневым полом и вечно горящими коричневыми лампами. Потому что даже если бы
дверь того трейлера открылась, находившаяся там женщина - будь это Мерил Стрип,
Ванесса Редгрейв или Сьюзен Сарандон - была бы всего лишь женщиной в трейлере,
не более, и ты все равно не смогла бы сделать то, что хотела. Ты не смогла бы
броситься к ней, обнять ее и заплакать. А как чудесно было бы порыдать в
объятьях этой испуганной, усталой, бессмертной женщины. Что-то самое главное в
тебе живо сейчас на этой кухне точно так же, как живы Мерил Стрип и Ванесса
Редгрейв в этот миг, когда с Шестой авеню доносится грохот автомобилей и
серебристые лезвия ножниц врезаются в сочный темно-зеленый стебель.
Тем летом, когда ей было восемнадцать, казалось, что возможно все. Казалось
совершенно естественным поцеловаться на берегу пруда с мрачновато-суровым лучшим
другом, а потом спать вместе, странным образом сочетая похоть и целомудрие, мало
заботясь о том, что это значит. Конечно, думает она, без дома вообще ничего бы
не было. Не окажись они в этом доме, они бы и дальше курили косяки, болтая о
том, о сем в общежитии Колумбийского университета, оставаясь просто приятелями.
Не было бы дома - не было бы и всего остального. А началось все с фатального
столкновения престарелых родственников Луи с продуктовым фургоном на окраине
Плимута, в результате чего родители Луи предложили ему и его друзьям провести
лето во внезапно опустевшем доме с еще свежим салатом в холодильнике и
беспризорной кошкой, которая со все возрастающим нетерпением приходила к
кухонной двери проверять наличие объедков. Именно дом и погода - какая-то
экстатическая нереальность всего происходящего - превратили дружбу с Ричардом в
довольно мучительную форму любви, а впоследствии привели Клариссу на эту ньюйоркскую
кухню с итальянским кафельным полом (ошибка, плитка оказалась холодной
и маркой), где она стоит теперь, обрезая цветочные стебли и стараясь - без
большого успеха - не слишком переживать из-за того, что Оливер Сент-Ив, голубой
активист и несостоявшаяся кинозвезда, не позвал ее в гости.
Это не было предательством, конечно нет, просто расширением границ возможного.
Она не требовала верности от Ричарда - боже упаси! - и не хотела отнять Ричарда
у Луи. И у Луи вроде бы не было на этот счет никаких сомнений (или, по крайней
мере, он их отгонял), хотя бесконечные раны, которые он наносил себе тем летом
различными садовыми орудиями и столовыми ножами, и тот факт, что ему дважды
пришлось обращаться за помощью (наложением швов) к местному врачу, тоже,
конечно, не могли быть случайностью. Шел 1965 год; казалось, чем больше любви
расходуешь, тем больше ее прибавляется. Именно так. А в таком случае почему бы
не заниматься сексом со всеми подряд, при условии, конечно, что ты хочешь их, а
они - тебя? И когда Ричард, продолжая с Луи, начал с ней, казалось, что так и
нужно, казалось, что это правильно. И не то чтобы секс и любовь не таили в себе
никаких проблем. Например, у них с Луи ничего не вышло. Луи не привлекала
Кларисса, а ее совершенно не тянуло к Луи, несмотря на всю его хваленую красоту.
И он, и она любили Ричарда, и он и она хотели Ричарда, собственно, только это их
и объединяло. Не все люди созданы друг для друга, и они с Луи не были настолько
наивны, чтобы переть напролом, не считая одной ночи - они оба были под кайфом, -
окончившейся полным фиаско в постели, которую Луи всю оставшуюся часть лета
делил исключительно с Ричардом, если, конечно, тот не был с Клариссой.
Сколько раз с тех пор она пыталась представить, что могло бы произойти, если бы
она не ушла тогда, если бы вернула Ричарду его поцелуй на пересечении Бликер и
Макдугал, если бы они вместе уехали куда-нибудь (куда?) и она не купила
благовония и куртку из альпаки с пуговицами в форме раскрывшихся розовых
бутонов. Не исключено, что эта несостоявшаяся жизнь оказалась бы гораздо богаче
и невероятнее той, что они получили. Почему-то трудно расстаться с грезами о
том, что это ненаступившее, отвергнутое ими будущее могло привести их в сады и
просторные солнечные комнаты Франции или Италии; что оно было бы полно измен и
беспощадных сражений, что это была бы великая и прочная любовь, выросшая из
такой обжигающей и такой глубокой дружбы, что она будет сопровождать их до
могилы, а может быть и дальше. Они могли бы попасть в совсем другой мир. Ее
жизнь могла быть столь же непредсказуемой и опасной, как сама литература.
А может быть и нет, думает Кларисса. Просто тогда я была такой, какой была
тогда, сейчас такая, какая сейчас: респектабельная дама с хорошей квартирой,
стабильным и нежным браком, устраивающая прием. Стоит зайти в любви слишком
далеко, говорит она себе, и потеряешь гражданство в той стране, которую ты сама
для себя создала. Так и будешь плавать из порта в порт.
И все-таки трудно до конца избавиться от ощущения упущенной возможности.
Впрочем, что может сравниться с воспоминаниями об общей молодости! Может быть,
дело просто в этом? Ричард был тем человеком, которого Кларисса полюбила в самый
многообещающий момент своей жизни. Ричард в обрезанных джинсах и шлепанцах стоял
рядом с ней в сумерках на берегу пруда. Он назвал ее миссис Дэллоуэй, и они
поцеловались. Его губы прижались к ее губам, его язык (возбуждающий и какой-то
фантастически родной - она никогда его не забудет) робко пробирался все дальше и
дальше, пока она не встретила его своим. Они поцеловались и обошли пруд. Потом
поужинали и порядком выпили. Клариссин экземпляр "Золотого дневника"[9] лежал на
белой облупившейся прикроватной тумбочке в мансарде, где она пока еще спала в
одиночестве; Ричард еще не приходил туда проводить с ней альтернативные ночи.
Казалось, это было началом счастья, и Клариссу до сих пор - больше чем через
тридцать лет - поражает, что так оно и было, что этот поцелуй, прогулка,
предвосхищение ужина и книги и были ее единственным опытом счастья. Ужин давно
забыт, Лессинг затмили другие писательницы и писатели, и даже секс, когда они с
Ричардом достигли этой стадии, получился пылким, но неуклюжим и не
удовлетворяющим, скорее благодушным, чем страстным. Действительно незамутненным
в Клариссиной памяти и через три с лишним десятилетия остается поцелуй в
сумерках на полоске мертвой травы и прогулка вокруг пруда под аккомпанемент
комариного звона. В этом было какое-то ни с чем не сравнимое совершенство,
отчасти связанное с тем, что, казалось, оно обещало большее. Теперь она знает,
что это и было мгновением счастья. Единственным опытом счастья в ее жизни.
Миссис Браун
Торт получился совсем не таким впечатляющим, как она мечтала. Она старается не
особенно расстраиваться по этому поводу. В конце концов, это всего лишь торт,
говорит она себе. Всего лишь торт. Они с Ричи покрыли его глазурью, и теперь - с
легким чувством вины пристроив сына к другому занятию (с этим он все равно бы не
справился, только грязь развел) - она украшает торт по периметру желтыми
розочками из специального тюбика и выводит белой сахарной глазурью "С днем
рождения, Дэн". И все-таки торт, который она себе представляла, был другим,
совсем не похожим на то, что получилось. В общем-то, ничего страшного, просто ей
рисовалось что-то гораздо более грандиозное, намного более значительное. Она
надеялась - нельзя этого не признать, - что торт окажется роскошнее и
праздничнее, чудеснее. А он вышел каким-то слишком скромным, и не только в
смысле размеров, но вообще, во всех отношениях. Он выглядит как-то подилетантски.
Он хороший, говорит она себе. Он хороший и всем понравится. Само
его несовершенство (крошки, застрявшие в глазури; некрасивое "н" в слове "Дэн",
чересчур тесно прижавшемся к розочке) только добавляет ему обаяния. Она моет
посуду. Она думает о других делах.
Она застелет кровати, пропылесосит ковры. Она завернет в подарочную бумагу то,
что купила мужу: галстук и новую рубашку - дороже и элегантнее тех, что он сам
себе покупает; зубную щетку с волосками из свиной щетины, кожаный треугольный
несессер с маленькими ножничками, чтобы он брал его с собой в командировки. Он
будет в восторге или сделает вид, что в восторге, присвистнет и скажет: "Ну, это
уж слишком!", когда увидит дорогую рубашку и галстук. Он горячо расцелует ее -
за каждый подарок отдельно, - приговаривая, что ей не нужно было так тратиться,
что он не заслужил таких замечательных вещей. Почему, недоумевает она, кажется,
будто ему можно подарить что угодно, вообще все что угодно, а реакция всякий раз
будет примерно одинаковой? Почему ему искренне не хочется ничего сверх того, что
у него уже есть? Почему он так постоянен в своих стремлениях и восторгах, в
своей привязанности к работе и дому? Это добродетель, напоминает она себе. Часть
его трогательности (она никогда не произносит этого слова в его присутствии, но
про себя определяет Дэна именно как милого и трогательного мужчину, тем более
что видела его в самых интимных ситуациях: поскуливающим во сне, сидящим в
ванной с душераздирающе невинным, съежившимся до какого-то рудиментарного
отросточка пенисом). Замечательно, замечательно и трогательно, напоминает она
себе, что счастье ее мужа абсолютно не зависит от чего-то преходящего, а связано
исключительно с ней, с ее присутствием в этом доме, с ее мыслями о нем.
Ей не удался торт, но муж все равно ее любит, говорит она себе. Более или менее
по тем же причинам, что и подарки: потому что их подарили с добрыми намерениями,
потому что они уже есть и потому что они являются частью того мира, в котором ты
никогда не требуешь больше, чем имеешь.
Так чего же ей нужно? Чтобы над ее подарками и тортом глумились? Разумеется,
нет. Ей нужно, чтобы ее любили. Она хочет быть матерью, спокойно читающей своему
ребенку; она хочет быть женой, умеющей идеально накрыть на стол. У нее нет ни
малейшего желания быть несчастной, чудаковатой, закомплексованной, вечно
обиженной, одинокой и угрюмой особой, которую кое-как терпят, но не любят.
Вирджиния Вулф положила камень в карман пальто, вошла в реку и утопилась.
Лора не позволит себе превратиться в психопатку. Она застелет кровати,
пропылесосит комнаты и приготовит праздничный ужин. И не будет расстраиваться по
пустякам.
Кто- то стучится в дверь. Лора домывает последнюю тарелку, Сквозь белую пленку
дверной занавески она различает смутный силуэт Китти: размытый абрис ее светлокаштановых
волос, розоватое пятно ее лица. Лора сглатывает, охваченная внезапным
страхом, почти паникой. К ней пришла Китти. А она непричесанная и в халате.
Слишком уж она похожа сейчас на несчастную домохозяйку. С одной стороны, ей
хочется броситься к двери, с другой -затаиться у раковины и, не шевелясь, стоять
там до тех пор, пока Китти не сдастся и не уйдет. Не исключено, что так бы она и
поступила - замерла, задержав дыхание (интересно, снаружи ее видно или нет?), -
если бы не Ричи, вечный соглядатай, вбежавший на кухню с красным пластмассовым
грузовичком и радостно-тревожным криком, что кто-то стучит.
Лора вытирает руки кухонным полотенцем, расшитым красными петухами, и идет
открывать. Это всего лишь Китти, говорит она себе, ее подруга, живущая через два
дома от них. Ничего особенного не происходит, люди время от времени заглядывают
друг к другу в гости. И вовсе не важно, насколько тщательно ты причесана, какой
на тебе халат и как выглядит испеченный тобой торт.
- Привет, Китти, - говорит она.
- Я не вовремя? - спрашивает Китти.
- Конечно, вовремя. Заходи.
Китти входит, излучая ауру чистоты и домашней мудрости, вооруженная особым
набором нервных и страстных жестов. Китти привлекательная, крепкая, не
худенькая, большеголовая женщина на несколько лет моложе Лоры (с некоторых пор
все почему-то хоть чуть-чуть да моложе). Небольшие близко посаженные глаза и
аккуратный носик образуют оптический центр ее круглого лица. В школе она
принадлежала к разряду тех честолюбивых, напористых, не слишком красивых, но
зато прекрасно обеспеченных и физически сильных девочек, которые просто за счет
своей железобетонной самоуверенности заставляли видоизменить местные
представления о привлекательности таким образом, чтобы они тоже могли им
соответствовать. Именно Китти и другие девочки ее типа - непрошибаемо-спокойные,
с волевыми чертами лица, активные, способные на величайшую преданность и
чудовищную жестокость - были королевами всевозможных фестивалей, лидерами групп
поддержки, звездами школьных спектаклей.
- У меня к тебе просьба, - говорит Китти.
- Ради бога, - говорит Лора. - Присядешь на минутку?
- Мм-мм. - Китти садится за кухонный стол, поприветствовав Ричи дружелюбным,
слегка выпроваживающим кивком. Ричи, заняв относительно безопасную позицию около
плиты, смотрит на нее подозрительно, даже сердито (зачем пришла?). Китти, у
которой нет своих детей (уже начались всякие разговоры), не пытается очаровывать
чужих. Она открыта, пожалуйста, но сама не сделает и шага навстречу.
- Кофе еще не остыл, - говорит Лора. - Хочешь чашечку?
- Спасибо.
Лора наливает кофе себе и Китти. Она с досадой косится на торт - надо было
убрать его с глаз долой. В глазури крошки; буква "н" в "Дэн" сплющилась, наехав
на розочку.
- Ух ты, - говорит Китти, перехватив Лорин взгляд, - ты торт испекла.
- У Дэна сегодня день рождения.
Китти встает и подходит к Лоре. На Китти белая блузка с короткими рукавами,
зеленые клетчатые брюки и соломенные шлепанцы, слегка поскрипывающие при ходьбе.
- Ты смотри-ка, - говорит она.
- У меня не слишком богатый опыт по этой части, - говорит Лора. - Не думай,
кстати, что так уж легко писать по глазури.
Она надеется, что сумела придать голосу весело-беспечный, обаятельнонаплевательский
тон. Как ее угораздило начать с розочек, когда даже идиоту ясно,
что начинать надо было с надписи? Она вынимает из пачки сигарету. Она из тех
женщин, что курят и пьют кофе по утрам, растят детей, дружат с такими, как
Китти, и не особо печалятся по поводу несовершенства своих тортов. Она
закуривает.
- Симпатичный, - говорит Китти, разрушая ее хрупкий образ женщины с сигаретой.
Торт симпатичный, как детский рисунок, чья милость и трогательность - следствие
точно такого же душемутительного, щемящего несоответствия между замыслом и
наличными способностями. Существуют лишь две возможности, понимает Лора: либо
быть талантливой, либо, что называется, не брать в голову. Либо ты делаешь
сногсшибательный торт, либо закуриваешь, объявляешь, что подобные подвиги не для
тебя, наливаешь себе еще одну чашечку кофе и заказываешь торт в булочной. Лора
чувствует себя как публично провалившийся подмастерье. Результатом ее стараний
явилось нечто "симпатичное", тогда как должно было получиться (неловко в этом
сознаваться, но она надеялась именно на это) прекрасное.
- А когда у Рэя день рождения? - спрашивает она, просто чтобы не молчать.
- В сентябре.
Китти возвращается к кухонному столу. Тема торта исчерпана. Лора следует за ней
с чашками. Китти нужны подруги (детская непосредственность и постоянная легкая
обескураженность ее мужа не особенно котируются в большом мире, не говоря уже о
проблеме затянувшейся бездетности), и поэтому она то и дело заглядывает к Лоре,
просит ее о мелких одолжениях. При этом обе прекрасно понимают, с какой
безжалостностью издевалась бы Китти над Лорой, будь они ровесницами и учись в
одном классе. В другой жизни, между прочим, не столь уж не похожей на эту, они
были бы врагами, но в этой, полной сюрпризов и хронологических сбоев, Лора вышла
замуж за героя войны, легендарного парня из Киттиного выпускного класса, и
нежданно-негаданно попала в аристократки, подобно невзрачной и уже не юной
немецкой принцессе, оказавшейся на троне рядом с английским королем.
В действительности Лору удивляет другое: то, насколько она дорожит дружбой с
Китти. Китти великолепна в той же степени, в какой Лорин муж мил. Великолепие
Китти сродни совершенству кинозвезды: ее окружает та же золотистая тишина,
сопровождает то же чувство расширенного мгновения. Подобно кинозвезде она
обладает не вполне правильной красотой и кажется почти заурядной и в то же время
фантастически яркой, как Оливия де Хэвиленд или Барбара Стэнвик. Она пользуется
невероятным успехом.
- Как Рэй? - спрашивает Лора, ставя перед Китти чашку кофе. - Я что-то его не
вижу.
Киттин муж - Лорин шанс сократить разрыв в счете, повод предложить Китти свое
сочувствие. Не то чтобы брак Китти с Рэем был полным мезальянсом, нет, но Рэй
как бы Киттина версия Лориного торта в увеличенном виде. Он был Киттиным парнем
в старших классах. Играл в школьной сборной по баскетболу и продолжал играть
неплохо, но не слишком зрелищно в университете Южной Каролины. Провел семь
месяцев в плену на Филиппинах. Теперь он какой-то загадочный функционер в
департаменте водоснабжения и электроэнергии и в свои тридцать лет наглядно
демонстрирует, как бравые парни мало-помалу и без видимых внешних причин
превращаются в потасканных, дряблых дядек. Рэй коротко стрижен, надежен,
близорук; полон всевозможных жидкостей. Он легко и обильно потеет. Когда
говорит, в уголках рта всегда пузырится слюна. Лора представляет (невозможно не
представлять), что, занимаясь сексом, он, наверное, извергает целые реки, в
отличие от скромных выбросов се собственного мужа. Почему же тогда нет детей?
- С ним все в порядке, - отвечает Китти. - Рэй есть Рэй. Он не меняется.
- Как и Дэн, - говорит Лора с аффектированной нежностью в голосе. -
Фантастические ребята, правда?
Она вспоминает о купленных ею подарках, подарках, которые он оценит, даже очень
оценит, но которые ему, в сущности, не нужны. Почему она вышла за него замуж? По
любви; из чувства вины; от страха одиночества; из патриотизма. Просто он был
слишком трогателен, слишком добр, слишком простодушен, слишком приятно пах. И
потом, он столько всего перенес. И он хотел ее.
Она кладет руку на живот.
- Это точно, - отзывается Китти.
- А ты когда-нибудь думала, откуда в них столько энергии? Я хочу сказать, Дэн
как бульдозер. Его, кажется, ничем не свернешь.
Китти пожимает плечами, театрально закатывая глаза. Они с Лорой похожи сейчас на
закадычных подружек-старшеклассниц, обсуждающих мальчиков, которым уже
подыскивается замена. Лоре хочется задать Китти один вопрос, но она никак не
может его должным образом сформулировать. Это имеет отношение к ощущению своей
роли в жизни и - что еще труднее выразить - к яркости и одаренности. Ей хотелось
бы спросить, ощущает ли Китти себя необычной, могущественной и неуравновешенной,
как, наверное, ощущают себя художники. Полной видений и гнева, призванной прежде
всего к созиданию. Чего? Вот всего этого: кухни, праздничного торта, этого
разговора. Этого спасенного мира.
- Нам бы правда нужно собраться, - говорит Лора. - Мы уж сто лет не виделись.
- Чудный кофе, - замечает Китти, сделав глоток - Ты какой покупаешь?
- Не знаю. Подожди, что я говорю, знаю, конечно. "Фолджерс". А ты?
- "Максвелл Хаус". Он тоже хороший.
- Мм-м.
- Но мне хочется перейти на что-нибудь новенькое. Сама не знаю почему.
- Ну... Вот "Фолджерс".
- Да, он хороший.
Китти с глуповатой наигранной сосредоточенностью разглядывает содержимое чашки.
Сейчас она похожа на обычную женщину, сидящую за кухонным столом. Вся ее
чудесность куда-то улетучилась; можно легко представить себе, какой она будет в
пятьдесят: с кожей как тисненая юфть, толстой, мужеподобной, с кривоватой
ухмылкой рассуждающей о своем браке, одной из тех женщин, о которых обычно
говорят: Знаете, в молодости она была довольно хорошенькой. Мир уже незаметно
начал оттеснять ее в сторону. Лора тушит сигарету в пепельнице, хочет было
зажечь новую, но передумывает. Она способна между делом сварить приличный кофе,
умело ухаживает за сыном и мужем; в их доме никто ни в чем не нуждается, никто
не чувствует себя ничьим должником, никто не страдает. Она беременна вторым
ребенком. Ну и что с того, если она не слишком хороша и не является образцовой
хозяйкой?
- Итак, - обращается она к Китти, сама удивляясь жесткости своего тона. Не
голос, а сталь.
- Н-да... - говорит Китти.
- Что-то случилось? В чем дело?
Какое-то время Китти сидит неподвижно, глядя на Лору невидящим взором. Она ушла
в себя. Так сидят среди случайных попутчиков в поезде.
- Я ложусь в больницу на пару дней, - говорит она наконец.
- Что с тобой?
- Пока неясно. Какое-то новообразование.
- О господи.
- У меня внутри, понимаешь?
- Не совсем.
- В матке. Они хотят проверить, что это.
- Когда?
- Сегодня днем. Доктор Рич сказал, что откладывать не стоит. Я хочу попросить
тебя покормить собаку.
- Конечно. А все-таки что именно говорят врачи?
- Только то, что я сказала. Что там какое-то новообразование и нужно посмотреть.
Может быть, из-за этого все проблемы с беременностью.
- Понятно, - говорит Лора, - ну, если это опухоль, они, наверное, ее просто
удалят, и все.
- Врач сказал, что нужно посмотреть. По его словам, для серьезного беспокойства
оснований нет, но проверить нужно.
Лора смотрит на Китти. Та сидит не плача, молча и неподвижно.
- Все будет в порядке, - говорит Лора.
- Да. Возможно. Я стараюсь не дергаться. Какой смысл дергаться?
Лора испытывает острую жалость и нежность. Китти - победительница, Китти -
королева Весны сидит перед ней больная и напуганная. Вот ее симпатичные золотые
часики, вот ее продолжающаяся жизнь. Лора, как и большинство, полагала, что дело
в Рэе с его загадочной работой в мэрии; с его пузырящимися капельками слюны; с
его галстуком-бабочкой и бурбоном. Китти до сегодняшнего дня казалась яркой и
трагической фигурой - опорой мужа.
Мужчины слишком часто меняются к худшему (мало кто любит это обсуждать). И
женщины безропотно сносят колкости и хмурое молчание, приступы депрессии,
пьянство. Китти казалась настоящей героиней.
Выяснилось, однако, что проблема в Китти. Лора знает или думает, что знает, что
на самом деле причин для беспокойства более чем достаточно. Она видит, что Китти
и Рэя вместе с их аккуратным маленьким домиком захлестывают волны несчастья; они
уже почти накрыли их с головой. Может быть, Китти и не доведется стать той
бодрой, бархатистой пятидесятилетней дамой.
- Подойди сюда, - говорит Лора так, как могла бы сказать своему сыну, и - словно
Китти и вправду ее ребенок, - не дожидаясь, пока та послушается, подходит
первой. Она берет Китти за плечи и, преодолев мгновенное чувство неловкости,
склоняется к ней, почти складываясь при этом пополам, сознавая,
...Закладка в соц.сетях
