Жанр: Драма
Дети россии
...рузья так и не поняли, для чего его арестовали, если не
хотели наказывать, а если не хотели наказывать, зачем продержали в подвале почти
двое суток.
- Потому, что я не саботажник, а большой лодырь, - нашел в себе силы Иван для
шутки, - вот и посадили в холодную.
Он долго не мог заснуть в ту ночь, хотя накануне не сомкнул глаз. Его била
нервная дрожь. Только сейчас, оказавшись в бараке с товарищами, он понял,
насколько близко подошла к нему смерть, коснулась черным крылом, но почему-то не
ударила.
Фашисты хвастались по лагерному радио, что их войска подошли к Сталинграду, а
Москва, дескать, давно уже взята. На проверках комендант лагеря повторял:
"Сталинград - капут! И скоро вся Россия - капут!" Но в лагере в изобилии были
немецкие газеты, и военнопленные, читая их, видели между строк: фашисты держат
на Волге целую армию, значит, не так уж им там легко, и совсем Сталинград - не
"капут".
Иван тоже не верил газетной брехне. Уже объявляли однажды немцы о падении
Москвы. А что вышло из этого? Дали фрицам пинка от столицы. И хорошего пинка. Об
этом, конечно, лагерное начальство умолчало, но среди пленных словно ветром
пронеслось: "Устояла Москва!" Узники были гораздо более осведомлены о внешних
событиях, чем хотелось эсэсовцам, потому что в лагерь прибывали новички, кроме
того, налаживалась и связь с волей. Да и уроки Карбышева не прошли даром для
тех, кто общался с ним в том или ином лагере, кто учился у него анализировать
сводки продвижения немецких войск и таким образом предполагать почти точно
действия наших армий. И какова бы ни была газетная трескотня, пленные были
уверены - Сталинград борется, советские войска сражаются отчаянно и не
собираются отступать, ибо как еще иначе объяснить такие слова в немецкой газете:
"Иногда вражеский натиск настолько силен, что его не сразу удается остановить.
Но даже в таких угрожающих ситуациях присутствие духа и хладнокровие наших
мужественных солдат не позволяют противнику добиться решающего успеха".
И все- таки Ивану было тревожно. Сталинград! От него до родных мест рукой
подать, и, может, немцы заняли Смирновку? Как там сестра Надя, где братья
Алексей и Саша? Воюют ли, живы ли? Где Надин муж -Петр Жидков, ставший Ивану
вторым отцом?
Мысли тяжело ворочались в голове, не давали уснуть, а больше всего тревожила
одна, самая давняя и больная: вдруг, узнав, что Иван в плену, хуторяне признают
его предателем, мол, что еще ждать от сына раскулаченного, дескать, заговорила в
нем кулацкая кровь.
В январе 1943 года немцы злобились особенно. Лагерное начальство вещало по
радио, что бои на Волге идут успешно, потому что там сражается доблестная 6-я
армия. Потом по радио сообщили, что Сталинград пал, но непонятно было, почему
спирепствовали охранники. Обычно все было наоборот - при удачном наступлении
охрана устраивала себе праздник, а тут вдруг объявили траур. Из лагерных
громкоговорителей звучала скорбная музыка, охранники были пьяны, но не горланили
развеселые песни, а били каждого, кто подворачивался под руку, часто забивая
насмерть. Эсэсэвцы говорили: "Хороший русский - это мертвый русский", - потому и
"превращали" плохих русских в хороших. Но как ни старались фашисты скрыть
причину траура, в лагере все же дознались - под Сталинградом 6-я армия Паулюса
разгромлена. Теперь стала понятна злоба фашистов - в такой "котелок" немецкие
войска еще ни разу не попадали.
Иван часто уносился мыслями туда, где прошло его раннее детство, туда, где он
упрямо шел навстречу своей мечте - упасть вновь спиной в ковыль и смотреть на
опрокинутую чашу неба. И часто ему снился тот путь - от Караганды до Смирновки.
... До Уфы Ване спокойно ехалось. Красноармейцы, стосковавшиеся по семьям,
старались теплом своих душ
обогреть русского мальчишку, невесть как попавшего в Казахстан - иного тепла в
стылом вагоне не было. А поезд все дальше и дальше шел на север.
Митрич, так звали пожилого красноармейца, который помог Ване вскочить в
теплушку, опекал мальчишку с первой минуты. Он делился с Ваней своим немудрящим
походным пайком, устроил рядом с собой на нарах, сколоченных из не струганных
досок в три яруса, ночью прикрывал мальчишку своей видавшей виды шинелью. Иногда
клал шершавую ладонь на затылок Вани, ерошил волосы, и Ваня затихал, как
котенок, от этой скупой мужской ласки. А потом, уткнувшись в шинель, пахнущую
ветром, травой, порохом, крепким потом и еще чем-то неведомым, тихонечко
всхлипывал, вспоминая отца.
Ваня сразу проникся доверием к Митричу и вновь, как тетке Варваре, но уже
сознательно рассказал о себе, о своих думах, недетских сомнениях. Митрич долго
молчал, попыхивая трубкой - он, в отличие от других бойцов курил коротенькую
трубку, и даже, если она была пуста из-за отсутствия табака, Митрич все равно не
выпускал ее, крепко сжимая зубами мундштук. Наверное, и в бой с басмачами он шел
с трубкой в зубах. И Ване это очень нравилось.
- Что ж, Ванюха, ты молодец, домой едешь. Авторитет надо там завоевывать, где
обделался дерьмом, - задумчиво, выслушав исповедь мальчишки, наконец, произнес
Митрич. - Надо делом доказать, что ты наш, советский.
- Да чем же мы виноваты? - вскинулся мальчишка. - Ведь не кулаки мы, дядя
Митрич!
- Ну-ко, не гоношись, - степенно осадил красноармеец Ваню, - Знашь, дыма без
огня не быват, можа и виноват твой батька.
- Да не виноват он, дядя Митрич! - горячился Ваня. - У нас всего-то конь был да
верблюд, да корова. А изба - худая-прехудая.
- Эге, парень, у других-то небось и этого не было. Вона сказывал, что у вас и
сепаратор был, а ведь он денежек стоит. Значит, середняки вы были, а от
середнятства до кулацтва - один шаг. Засосет собственность, и пропал человек.
Станет он сквалыгой, кулаком или еще, черт знат, кем. А вот то, что вы с братом
не обиделись на родну совецку власть, то вы, прямо слово - молодцы. И правильно
домой едешь - где родился, там и пригодился. И не боись ты этой паскуды
Чурзиной. Она одна, а нас, кто правильно совецку власть понимат - много. А что
вас не ре...не ребы...- Митрич споткнулся на каком-то незнакомом Ване слове. Потом
сердито сплюнул и продолжил: - Не оправдали, так, верно, письмо ваше затерялось,
не дошло до товарища Сталина. Эва - Россия-то большая, а писем туды-сюды -
пропасть. А ежели и добралось ваше письмо до Москвы, так ведь у него дел
невпроворот, а помощники-то, поди, нерадивые. Как ты думаешь?
Ваня молчал. Ведь именно об этом он размышлял так часто. И Миша тоже. Хотя
никогда братья не вели речь на такую тему.
- Так что, Ванюха, ты сердца на людей не держи. Мало ли чего в нашей жизнюхе
быват. Главное, будь сердцем крепок. Уразумел? - и Митрич ласково потрепал Ваню
по плечу, отчего Ваня, вспыхнув, прижался щекой к руке солдата, и тут же
отвернулся, чтобы не увидел Митрич блеснувшей в его глазах слезы.
Пыхтя, пуская клубы пара, "Максим Горький" дотащил наконец эшелон до Уфы. Ваня,
прощаясь с Митричем и всеми бойцами, с кем ехал несколько суток, чуть не плакал.
- Слушай, Ванюха, - смущенно топтался рядом с мальчишкой Митрич, - а может, ты
поедешь со мной? Доедем до Москвы, а там до Костромы рукой подать, я же
костромской ткач. У меня домик там есть, трое сорванцов растут. Старший,
аккурат, как ты, вы с ним друзьями будете. Ничо, прокормимся!
Ваня зарделся от удовольствия, но решительно ответил:
- Нет, дядя Митрич, ты же сам говорил, что я молодец, раз домой еду. Буду, как
ты говорил, дома доброе имя зарабатывать.
- А ежели сестры дома нет? Куды потом?
- Как это - нет? Весной мы от нее письмо получили. Вот другое меня волнует - как
ее муж меня примет, он мужик неплохой, да ведь я ему не родной сын. Как
встретит, не знаю.
- А ты не горюй, Ванюха! Хата у тебя есть. Коли развалилась, так подправишь с
зятем, уж тут-то он тебе поможет. Вот и заживешь. Прощай Ванек!
Митрич крепко обнял Ваню, вскочил в теплушку, потому что эшелон медленно
тронулся в путь, крикнул:
- Ежели плохо будет - приезжай!
- Прощай, Ваня, - махали руками и другие бойцы, привыкшие к парнишке за
прошедшие дни.
Ваня сутки просидел на вокзале в Уфе, пока не увидел, что по вокзалу идет
дежурный и громко кричит в рупор:
- Граждане, подходит поезд на Ростов! Кому в Саратов, Сталинград - приготовиться
к посадке! Кому в Самару - тоже!
Ваня выскочил на перрон, смотрел восторженно на проплывающие мимо зеленые новые
вагоны.
- Дядь, - обратился он к дежурному, - а на этом поезде можно доехать до
Сталинграда?
- Можно, - кивнул дежурный.
Едва поезд остановился, Ваня бросился к первому вагону, попросил рыжеусого
проводника, стоявшего возле вагона:
- Дяденька, возьмите меня до Сталинграда! Там у меня мама болеет, мне домой
очень надо!
- Проходи, проходи, малец, - даже и не взглянул на него проводник.
- Тетенька, - бросился Ваня к следующему вагону. - Дяденька!...
Он пробежал состав от начала до хвоста, но никто не захотел взять его в вагон.
Ваня стоял на платформе, слезы были готовы брызнуть из глаз.
- Сынок! - крикнул кто-то, но Ваня даже не оглянулся: наверняка не к нему
обращаются.
- Паренек, - сказали уже сзади.
Ваня оглянулся и увидел очень худую, сгорбленную старушку. - Сынок, - попросила
она, - помоги узлы донести, а то у меня, старой, уж и силы нет.
- А куда?
- Да в первый вагон, вон, глянь-ка, правильно ли?
Ваня взял в руки картонный красноватый билетик. В голове мелькнула мысль
умчаться с билетом прочь, спрятаться где-нибудь, а потом на ходу вскочить в
вагон. "Нет, это нехорошо", - осек сам себя мальчуган.
- Хорошо, бабаня! - и взвалил на плечи самый большой узел, рукой подхватил
другой.
Старушка показала билет рыжеусому проводнику. Он и глазом не повел в сторону
Вани, который, кряхтя, влез на подножку вслед за старушкой.
Ваня помог старушке найти свободное место, а сам двинулся к выходу, но едва
мальчишка поравнялся с пустым купе, другая мысль пронзила его, и Ваня
вскарабкался проворно на багажную полку, прижался к самой стенке, когда кто-то
швырнул на полку чемодан. Поезд тронулся. Ваня ухватился за болт, торчавший из
стенки вагона, чтобы не упасть. Паровоз медленно, пробуксовывая колесами,
потянул за собой состав.
- Еду! - чуть не крикнул Ваня. - Еду! Ура!
Он сжался в комочек, вытащил один из двух последних сухарей, которые дали ему в
дорогу красноармейцы, и принялся с наслаждением, как сахар, сосать, откусывая
маленькие кусочки и дробя их языком.
Незаметно для себя Ваня уснул. Проснувшись, стал слушать, о чем говорят
пассажиры внизу, вычеркнул из своей путеводной бумажки несколько названий,
радуясь, что додумался сделать такой список, когда их семью везли в Казахстан.
Кинель, Самара... Как хорошо! Все ближе и ближе Сталинград! Так ехал он целый день
то засыпая, убаюканный плавным покачиванием вагона, то просыпаясь. К ночи он
крепко уснул, разметался во сне и очнулся от визга:
- Батюшки-боже! Караул! Убивають! - пронзительно кричал кто-то внизу, и Ваня
спросонок еле сообразил, где он находится, но увидев, что на полке нет одного из
узлов, понял, что столкнул тот узел вниз, и похолодел от мысли: "Сейчас меня
поймают!"
Он дернулся, втиснулся спиной в стенку, но неловко двинул ногой по чемодану, и
тот рухнул вниз. Вслед за тем в купе раздалась забористая брань, и через секунду
прямо в глаза Ване глянул белобрысый лохматый парень в черной косоворотке.
- А, это ты, - произнес он буднично, словно увидел старого знакомого.
- Дяденька, миленький, пожалуйста, не выдавайте, я без билета, - забормотал
Ваня, и парень, понимающе кивнув, стал спускаться вниз, но вверх уже лез
сноровисто проводник, прибежавший на крик.
- Да тут "заяц"! Ну-ка иди сюда, иди, я те говорю! - он цепко ухватил Ваню за
рукав и стащил вниз. - А ведь это ты просился ко мне вагон, пострел, -
пригляделся проводник к мальчику. - Сейчас я тя на первом полустанке ссажу,
сопливец ты этакий! - он потащил мальчугана за собой, толкнул в свое купе:
- Сиди здесь. В Саратове тя ссажу. Готовься. Да в милицию ишо сдам. Вдруг ты
жулик какой? Вдруг тебя милиция разыскивает? Вот в милиции, и разберутся.
Проводник сдержал слово - не высадил паренька на первом полустанке, довез до
Саратова, и едва поезд остановился, потащил Ваню в отделение железнодорожной
милиции. Улыбчивый дежурный милиционер, посмеиваясь, повел Ваню по коридору в
камеру, которая называлась "капезе", то есть камера предварительного заключения,
как объяснил милиционер по дороге. Открывая дверь в камеру, он сказал:
- Ничего, парень, переночуешь здесь, а утром разберемся, что ты за птица.
В камере было темно, пахло чем-то нехорошим.
Привыкнув к темноте, Ваня увидел трех человек. Один сидел, уткнув голову в
колени, на нижних нарах: то ли думал, то ли спал. Напротив него расположились
двое стариков. Старуха бранила вполголоса старика, а тот лениво отругивался и
вскоре завалился спать. Ни один из них не обратил внимания на Ваню.
Паренек взобрался на верхний ярус, положил под голову пиджак и попытался
заснуть. Но ему не спалось, и он вытащил последний сухарь, съел его, размышляя о
будущем. Он боялся как бы из-за него не было неприятностей у Миши, ведь уехал
Ваня самовольно, никого не предупредив в комендатуре, куда Миша ходил
еженедельно отмечаться.
Утром, как только загремел засов, Ваня ринулся к двери. На пороге стоял другой
милиционер, не вчерашний. Этот был хмурый и злой. Ваня попросил:
- Дяденька, отпустите меня, я ни в чем не виноват!
Милиционер и бровью не повел, буркнул:
- Живо выходите! - и махнул в сторону коридора. - А ты, Черный, чего
развалился? - крикнул он, увидев, что один из задержанных не пошевелился, и
приказал Ване: - Толкни его, спит что ли, урка чертов!
Ваня подошел к парню, осторожно дотронулся до его плеча. Тот приподнял голову,
полоснул мальчика злым взглядом, встал и пошел не спеша к дверям.
- Вперед! - скомандовал милиционер, вынимая из кобуры пистолет. - И не вздумайте
бежать. Я вас догонять не буду, а пуля враз догонит!
- Ой, страсти-то какие! - перекрестилась старушка, а молчун повел глазом на
милиционера и первым вышел в коридор.
Милиционер привел задержанных к большому серому зданию, приказал входить.
Стоявшему за дверями дежурному доложил:
- К Петрову!
- Веди! - кивнул дежурный.
- Иванцов! - вдруг раздался чей-то насмешливый голос. - Кого это ты доставил?
- Товарищ Петров! - охранник вытянулся, глядя на спускавшегося по лестнице в
вестибюль молодого человека в милицейской форме. - Товарищ Гавриленко приказали
доставить арестованных в ваше распоряжение!
- Эх, Иванцов, ну что вы за люди с Гавриленко? - покачал головой Петров. - Вопервых,
это всего-навсего задержанные до выяснения обстоятельств, а не
арестованные. Во-вторых, где вы их набрали? В детдоме или среди инвалидов? Втретьих,
и это самое важное - я просил доставить одного Черного! С остальными вы
могли разобраться на месте. Ты чего натворил, парень? - обратился Петров к Ване.
- Я? Ничего, меня с поезда сняли, без билета ехал, - ответил Ваня.
- Из дома сбежал?
- Нет, домой еду. В Сталинград. У меня деньги украли вместе с вещами на вокзале,
вот и залез в поезд тайком.
- Да были ли у тебя деньги, парень? - засмеялся Петров. - Не из детдома сбежал,
нет?
Ваня отрицательно замотал головой.
- Ладно, Иванцов, отпусти малого, видишь, перепуганный какой. А этих двоих - в
дежурку, потом по одному ко мне, - указал Петров на стариков. - Черного - ко мне
в кабинет!
Ваня выскочил из страшного дома и бегом припустил по улице. Бежал, пока не
запыхался. Лишь потом остановился и начал расспрашивать, как добраться до
вокзала. Ему очень хотелось есть, но ни сухарей, ни денег у него уже не было. И
вдруг заметил грязную собачонку. Она зажала что-то в лапах и жадно грызла. Ваня
пригляделся и увидел, что возле собачонки - связка вяленой рыбы. Ваня схватил
палку, бросил ее в собаку, Та, взвизгнув, бросилась прочь, а рыба осталась на
земле. Ваня схватил связку и помчался в другую сторону, словно боялся, что
собака догонит его и отберет добычу.
Он и не заметил, как выскочил на берег реки. Широкая и серая, она спокойно текла
мимо мальчика. Ваня знал, что Саратов стоит на Волге, значит, это - Волга?
Ваня спустился к воде, умылся, почистил пиджак, стряхнул пыль с брюк. Потом
промыл рыбу и уселся на камень. Ох, до чего же вкусной оказалась рыба, никогда
он такой не едал!
Ваня съел только одну рыбину, запил ее речной водой, а остальное распихал по
карманам, решив, что дня на два ему еды хватит. Он брел берегом реки, ежась от
холода, потому что был одет явно не по осени - в один костюм. Иногда он
присаживался, опускал руку в холодную воду и вновь брел бесцельно дальше по
течению, пока не вышел на окраину города прямо к паромной стоянке. Он вспомнил,
что их везли от Эльтона до какой-то переправы, потом ссадили с поезда и
перевезли на пароме на другой берег, доставили на вокзал и вновь погрузили на
поезд. Ваня хлопнул себя по лбу, выхвалил бумажку из кармана и стал читать
названия:
- Кайсацков, Гмелинка, Красный кут, Приволжский... Саратов! Саратов! Может, это
было здесь?
- Молодой человек, молодой человек! - послышалось сзади. - Помогите, пожалуйста!
Ваня оглянулся и увидел спешащую по тропинке к переправе девушку с чемоданом в
руке. Подойдя к Ване, она спросила:
- Вам на другую сторону надо?
- Куда - на другую?
- К поезду на Астрахань. Идемте скорее, а то паром сейчас отойдет.
- Тетенька, а до Эльтона на этом поезде доехать можно?
Девушка покраснела. Ваня - рослый и широкоплечий не по годам, хотя и худой,
показался ей, вероятно, сначала намного старше, и обращение Вани ее явно
смутило.
- Ну какая я вам тетенька?
Теперь смутился Ваня.
- Эльтон проезжать тот поезд будет? - вновь спросил он, глядя под ноги.
- Наверное, впрочем, я точно не знаю. Ну помоги же! - уже строго сказала
девушка.
Ваня подхватил ее чемодан и быстро пошел к парому, говоря девушке на ходу:
- Если хотите, я вам до поезда чемодан донесу, до самого вагона, - мгновенно
созрело решение, когда он вспомнил, как проник в поезд в Уфе.
- Да-да, - закивала девушка, - если вам не трудно.
- Не трудно, только, - Ваня замялся, - не можете ли вы купить мне билет на
паром, а то у меня... Крупная купюра - десять рублей! - выпалил он.
- Ну, десять рублей - не такая уж и крупная купюра, - улыбнулась девушка, - но я
куплю вам билет.
Ваня почувствовал, что краснеет все сильнее, и еще быстрей зашагал к переправе.
Едва сели на паром, как паромщик спустился на палубу небольшого пароходика,
вошел в рубку, и тотчас заработал торопливо движок. Малютка-пароходик отвалил в
сторону, трос натянулся, пароходик поднатужился и паром, сначала медленно,
нехотя, отошел от берега, а потом стал разгоняться.
Ваня помог девушке занести вещи в вагон, попрощался с ней и быстро пошел к
выходу, но не вышел на песчаную насыпь, где стояло несколько провожающих, а
перешел в другой вагон, потом в третий, где еще никого не было, нырнул под
лавку.
Вскоре кто-то зашел в вагон, и молодой женский голос произнес:
- Давай здесь сядем. Как хорошо - никого в вагоне нет.
- Ладно, - согласился мужчина.
Двое сели как раз на скамью, под которой прятался Ваня, а ему вдруг так
захотелось чихнуть, что он схватил себя крепко за нос одной рукой, а другой
зажал рот, затаился, чтобы ни вздохом, ни шорохом не выдать себя. Наконец поезд
тронулся, застучал на стыках. Ваня вздохнул свободнее. В вагон так больше никто
и не вошел, и Ваня решил обнаружить себя:
- Эй, - тихонько вымолвил он, - эй!
- Ой, кто там? - испуганно взвизгнула девушка.
Парень быстро наклонился, чиркнул спичкой. Спросил:
- Ты чего там прячешься?
- Денег нет на билет, вот и спрятался.
- Вылазь, нет никого в вагоне.
- Ага, я вылезу, а проводник - тут как тут, и опять высадит. Нет уж, лучше здесь
полежу, если вы меня не выдадите.
- Не выдадим, - засмеялся парень. - Откуда едешь?
- Из Караганды.
- Ого! - удивился парень. - А куда?
- В Эльтон к сестре. Там хутор наш недалеко.
- А нам в Астрахань, - сообщил парень.
- Вы скажете мне, когда будем к Эльтону подъезжать, говорят, ночью Эльтон будет,
а то как бы не проехать мимо.
- Ну, если не заснем, так скажем, - пообещал парень.
Ваня заснул, как ему показалось, всего на минутку, а уже кто-то потряс его за
плечо:
- Эй, парнишка, вылазь, Эльтон твой скоро!
Ваня встрепенулся, выбрался из своего убежища, отряхнулся, огляделся и увидел,
сто вагон почти полон пассажиров. Он поблагодарил парня и девушку и стал
осторожно пробираться к выходу. Его сердце билось радостными толчками, ноги
подкашивались то ли от волнения, то ли от слабости. Стоя за спиной пожилой
проводницы, вглядывался в проплывающие мимо темные улицы, старался в очертаниях
домов узнать знакомые места, ведь раза три бывал в Эльтоне с отцом.
Ступив на деревянный перрон, Ваня решил не дожидаться утра, сразу же идти в
Смирновку. Но вот в какой она стороне? Перрон был пуст, он - единственный, кто
сошел с поезда в Эльтоне. Дежурный помаячил в голове поезда, и сразу исчез, как
только поезд тронулся.
Ваня подергал дверь вокзала. Заперто. Обойдя вокруг здания, увидел свет в одном
окне, а рядом с окном - дверь. Ваня потянул за ручку, дверь открылась, и он
вошел в просторную комнату, где сидели железнодорожники, пили чай.
- Чего тебе, парень? - спросил, отдуваясь, один. Рядом с ним на столе - фуражка
с красным верхом и жезл: белый круг с черной каемкой на ручке. - Чего тебе? Если
поезд нужен, то опоздал, только что отправили.
- Я спросить хочу, - Ваня сглотнул голодную слюну, неотрывно глядя на буханку
хлеба, лежавшую на столе, на кружки с чаем.
"Хлеб. Душистый, наверное, и мягкий", - подумал он.
- Не подскажете, как до Смирновки добраться?
- Дождись утра, может, кто-нибудь и будет оттуда на подводе. А сегодня ты уже
опоздал, праздник же - седьмое ноября. Все небось по домам празднуют, тебе
одному не сидится на месте, - сказал другой железнодорожник.
- Не могу я до утра, - упрямо ответил Ваня.
- Ну тогда, как выйдешь отсюда, иди направо до первого перекрестка, а там опять
направо повернешь, и шагай до самой окраины по той улице. Это и есть дорога на
Смирновку. А лучше переждал бы до утра, опасно ведь ночью по степи идти - волки
рыщут. Да и теплее днем, ночью замерзнешь совсем - вишь, не по сезону одет.
- Негде мне переждать, да и не хочу, - ответил Ваня, стараясь не смотреть на
хлеб.
Дежурный перехватил его взгляд и спросил:
- Ты есть, может, хочешь? С дороги ведь. Из Саратова едешь?
Ваня кивнул, не решаясь признаться, откуда едет, и что очень голоден.
- Садись, парень, - пригласил железнодорожник, ндожидаясь его согласия. - Вот
чайку попей да капустки поешь, все-таки праздник, его отметить надо.
Железнодорожник налил в пустую кружку чай, придвинул ее к Ване и подал краюху
хлеба. Мальчишка не стал отнекиваться, сел за стол и начал есть. Поев,
поблагодарил и вышел в холодную темноту, покрепче запахнув пиджак.
Утро застало Ваню далеко от Эльтона. И едва взошло невеселое солнце над кромкой
земли, как Ваня увидел впереди какую-то возвышенность. Он побежал, чтобы быстрее
ее достигнуть. Улаган, Улаган! А за ним - Смирновка! Он глядел вперед сквозь
слезы, набежавшие на глаза, на дома родного хутора, на дымки, струившиеся из
крыш. Потом оглянулся назад на дорогу, по которой увезли безвозвратно отца, и по
которой Ваня наконец-то пришел домой.
Ваня быстро шагал по пустынной хуторской улице и улыбался. Его знобило, болела
голова, видимо, все-таки он простыл. Но это - пустяки, главное - он дома, сейчас
он увидит сестру. Но подойдя к хате, Ваня остановился - по двору ходил
незнакомый старик-калмык.
- Где хозяева?!
Старик залопотал что-то на незнакомом языке. Ваня понял, что никакого толку от
старика не добьешься, надо идти к соседям. Выйдя за ворота, он столкнулся с
мужчиной, ведущим в поводе коня.
- Эй, да ты никак Ванюха Карпов? Ай я обознался, парень?
- Не обознались, дядя Семен, - пригляделся с улыбкой Ваня к мужику. - Это я,
Иван Карпов.
Сосед крепко, по-мужски обнял Ваню.
- А где наши, дядя Семен, где Надя?
- А она, как муж в армию ушел, перебралась к свекрам, чего ей одной было в
пустой хате куковать? А теперь и Петр вернулся.
Ваня поблагодарил Семена и быстрыми шагами направился на другой конец хутора,
где стоял дом родителей Петра. Последние метры он бежал, как перед Улаганом,
взлетел на крыльцо, задыхаясь от бега. И остановился - испугался: хорошо ли
встретят, нужен ли он родным, ведь у сестры своя семья. Ваня, наверное, так
долго бы стоял перед дверями, если бы не вышел во двор Петр.
- Ванюха?! - всплеснул Петр руками. - Ты чего тут стоишь, в дом не идешь? - он
крепко стиснул плечи паренька, а потом толкнул его в дом, крича радостно и
громко: - Надя, Надя! Посмотри, кто приехал!
Но сестра, простоволосая, с передником в руке уже сама выскочила на крыльцо,
увидев брата из окна кухни.
- Ванечка, братик, - плакала Надя, положив брату голову на плечо. - Вырос-то
как, большой-то какой, - приговаривала Надя. Петр тоже не сдержался, смахнул
слезу рукавом.
В тот день хата Петра Жидкова едва вместила всех гостей. Ваня, отогревшись в
бане, сидел во главе стола, одетый в Петрово белье и рубашку, сидевшие на нем
смешно, мешковато, и улыбался, здороваясь со всеми солидно, по-взрослому, за
руку.
Он уже знал от сестры, что старики Жидковы умерли в голодный тридцать третий
год, когда хлебушка не было, даже картошки вдоволь не ели, что Петр вернулся со
службы два месяца назад и работает в колхозе трактористом, а Надя - скотница на
ферме. Он и сам поведал многое, но его заставляли вновь и вновь повторять
сказанное, дивясь, как смог малец (хоть и ростом здоровый, а все равно - малец)
добраться из такой дали - с неведомого и страшного от того Казахстана. Ваня
охотно рассказывал о своих приключениях, и с каждым словом словно занозы вынимал
из души, становилось легко на сердце. Лишь одну занозу не мог вынуть - смерть
матери, сознание того, что не знает даже, где она похоронена, и не мог простить
себе, что хоронили мать чужие люди, не он
...Закладка в соц.сетях
