Жанр: Драма
Возвращение Будды
...но схватив в руку, пускается хохотать. Они катаются по
столу, стулья падают. Сбегаются барышни, смотрят и вдруг с
визгом, щипая в восторге друг друга, прыгая, мелко, бисерно, с
продергом, хохочут. В спину барышням толкаются сонные солдаты,
коридор дрожит в хохоте. На перроне, облокотясь о лесенку, мрет
в смехе какая-то ветхая старушка...
Но тут комендант выхватывает револьвер и кричит в толпу:
— Убирайтесь!.. работать мешаете!..
Он вытирает с усов слезы и тревожно спрашивает у Сергея
Николаича:
— А подписи правильные?..
— Как будто правильные.
— А надо бы узнать, верно ли правильные.
— А как их узнаешь, что они правильные?
— Сверить надо.
— У нас заверенных петербургских подписей нету?
И комендант, долго, точно ведро с водой из колодца, тянет
новую мысль:
— А раз нету заверенных питерских подписей, значит,
поддельно... если бы были правильные подписи...
Профессору хочется плюнуть, крикнуть или еще что-нибудь:
— Разрешите заметить, товарищ комендант, я с этими
подписями приехал из Петербурга.
— То из Петербурга... а у нас тут власть на местах. Из
Семипалатинска-то вы бы не доехали. Вот кабы правильные
подписи...
Басом, как кирпич, брошенный в пустое здание, вздыхает
Сергей Николаич:
— Правильная подпись, значит, дело правильно, вот по-моему.
Комендант садится на стул и опять соединяет рукава. Вновь
тянется ведро, плещется, на губах слюна:
— Разве в центре по телеграфу подписи заверенные запросить?
Он опять раз'единяет, как вагоны, рукава, и думает вслух:
— Чудно. Зачем они нам Будду прислали?.. что они нас в
китайцев превратить хочут?.. да мы бы им тут из любого колокола
десять свежих будд отлили. Чудно!
— Чудно! — басом прет Сергей Николаич.
— Посмотреть, что ли, Сергей Николаич?
— Посмотрим!
Трое идут на товарный двор. Позади догоняет их барышня с
бумажкой на подпись. Она тычет в несущийся песок бумажкой --
сушит чернила. Комендант плавно, точно танцуя, опускает ногу на
бурханы. Сергей Николаевич шевелит свой палец по сломанной
короне: "Из'янец". Комендант опять спаивает свои рукава.
— Пальцы-то золотые.
— Позолоченные.
— То-то, я и то думаю — как из Петрограда золотые пальцы
выпустят.
Он кивает головой:
— А ведь безвредный. Пущай лежит.
Профессор кладет мандаты в карман:
— Я его увезу!
— Ну, и везите. Вам, собственно, от нас чего надо?
— Караул поставить!
— Караул?
Комендант смотрит на Сергея Николаича. Тот где-то внутри
ворочает:
— Караул можно.
Комендант быстро, точно шея у него отрывается, кивает:
— Можно. Поставить ему Савоську — тот спать любит, пущай
спит...
Савоська коротконог и ходит так медленно, точно ноги у него
под землей и он их постоянно ищет; глаза у него уперты в пол и
ресницы курчавые. Шинель он несет на штыке, стелет ее подле
статуи и у него внезапно появляются ноги. Он закуривает, стучит
пальцем в бок Будды: "медный", мычит он с уважением.
— А ты, дядинька, сказки не знашь? — спрашивает он
профессора. И пока Виталий Витальевич отвечал ему, он засыпает.
Профессор Сафонов глотает пыль: у ней странный вкус,
отдающийся холодом в висках. Снега стаивают, но шапки у всех
встреченных надвинуты глубже, чем зимой. Не от пыли ли они
защищают виски?
За вокзалом профессор зацепляет у забора шинель: он хочет
снять с гвоздя. Но это не гвоздь, а человеческий палец, а за
пальцем человек в бешмете, похожем на гнилой забор. Бешмет
хватает профессора за карман и кругло раскатисто, как горсть
брошенных монет, говорит:
— Бириги динги... мащеньник на мащеньке... ты чэго привэз?
Профессору трудно двинуться, притом человек держит его за
хлястик.
— Укажите, пожалуйста, где здесь совет!
— Совит? Здис много совитов... Ест Совит — дома имит, мой
дом тоже этот Совит имит. Есть Совит в тюрьму садит, Билимжан
пятый месяц сидит... Торговать Совит нету, все даром дает...
— Мне Исполком Совета.
— Там народу много, чиго боятся, давай провиду.
Татарин идет вразвалку, дорогой жалуется и выспрашивает,
какие товары пропускают на дороге. В прихожей Совета он
остается ждать. Окончив дела, профессор пойдет к нему пить чай
и спать. Татарин тычет профессора в холку, чмокает: "такая же
мягкая у меня постель". Чем же заплатит профессор? Тогда
татарин тычет его в голову:
— Проси, в Совитэ всим дают... руками больше махай.
Ой-пурмай, какой дела чаман...
Секретарь Исполкома мандат читает быстро. Секретарь длинный
и круглый, плечи у него почти вровень с головой, над столом он
как суконный сверток.
— Вам нужно было двигаться к Иркутску.
— Мы не хотели задерживать движение армии. Я проеду из
Семипалатинска на Лепсинск, через озеро Чулак-Перек, и оттуда
по пикетам на Сергиополь и дальше по станицам к границе...
— Но ведь это же целая экспедиция... И Будда, при чем тут
Будда? А где ваши товарищи?
— Они вступили в армию.
— Еще лучше! Вы один?
Они идут в кабинет председателя. Секретарь с насмешкой тычет
в мандат:
— Будда приехал! Лошадей просит?
Председатель свирепо пучит глаза (он неимоверно добр и ему
поэтому все время приходится кричать):
— Пошлите его к коровьей матери!.. У нас здесь агитаторов
возить приходится на верблюдах, а ему — лошадей. Вы его ко
мне, ко мне... я разделаю!..
Секретарь опять превращается в суконный сверток:
— Если хотите, я ваш вопрос выдвину на заседании Пленума
Совета?.. оставьте мандаты и зайдите в средине недели. Вы
карточку в столовую имеете? Как командированный, обратитесь в
Губпродком к товарищу Никитину.
Профессор берет обратно мандаты:
— Тогда разрешите мне на вольных?
— Пожалуйста, товарищ, — только предупреждаю...
Секретарь пишет пропуск: "профессору Сафонову, как
сопроводителю статуи Будды до пределов Семипилатинской
губернии".
Татарин Хизрет-Нагим-Бей ждет его у входа.
— Получил?
Профессору нужно в Губпродком получить карточку. Затем его
Хизрет-Нагим-Бей будет кормить и возьмет совсем дешево. Через
месяц будет курмыш. Магометанин ли он? Солай, — какой же
татарин бывает христианином, а про монгол он не слышал — они
вместе с киргизами укочевали в степь. Идет ли с ним человек в
шинели? Идет? Очень хорошо. Солай.
Профессор послушно шагает за татарином. Сутулая спина вся в
полосах — маслянистых и глубоких, точно татарину в спину вшиты
куски грязного сала. Призрачен песчаный город: его таким и
представлял профессор Сафонов. Желтые пески несутся сонными
струями, они необычайно горячи, и профессору приятно думать,
что всего неделю назад он видел сосны в снегу и белки гор. Всю
неделю неслась теплушка через сугробы. В песочных струях сонны
люди, и так же, как во сне, сразу забывает профессор виденные
лица. Татарин часто оборачивается, он чем-то много доволен, и
каждый раз профессор видит новое лицо. Так и должно быть: у
порога иной культуры, опьяненные сном, бродят иные, чужие этой
культуре люди. Они сонны, неподвижны и трудно — как камень
воду — усваивают мысли. Они не могут двинуться вперед в
пустыню. Только имея бодрость и ясный ум, ощущая напрягающиеся
мускулы — от напряжения их профессор испытывает вкусовое
удовольствие — можно творить. Его творчество близко пустыне,
— и потому он такой ясный и простой. Он весело смотрит в лицо
татарину, и тот кивает головой: "хорошо".
Внезапно профессору хочется быть откровенным или сказать
татарину приятное и веселое. Он с удовольствием ступает на
кошмы, настланные в избе татарина, и, хоть тот не проводит его
в чистую половину (боится заразы), ему это приятно. Он щупает
бревенчатую стену и говорит: "Крепкая изба" и с участием
слушает рассказ татарина о конфискации кирпичного дома.
Здесь на кошмах Хизрет-Нагим-Бей как будто меньше ломает
язык, он больше понятен или так и должно быть. Все же кошмы
слишком пушисты и мягки, и стены необычайно крепки. Приносит
травяной чай женщина, она слегка подкрашена и походит на Цин,
профессор ей приветливо кланяется. Низкие, четверть аршина,
столики, изогнутые (словно ветром) чайники, двери, завешенные
чистой циновкой. Золотисто-голубой свет (он пахнет молоком), и
кошка, подымающая лапой циновку, уходит куда-то сквозь стену...
Профессор достает кусок золотой проволоки, тот, что продавал
крестьянам. Он чувствует, что здесь другой мир и проволока его
будет понятна. Точно: татарин только слегка дотрагивается до
проволоки, вешает ее на мизинца ногте. Профессор с любовью
смотрит на длинный, как щепа, острый ноготь.
— Много еще? — спрашивает Нагим-Бей.
Профессор, подавая проволоку, думал купить пищи, но он
быстро говорит:
— Много.
Здесь татарин встает, выпрямляется. Под грязным его бешметом
оказываются чистые плисовые шаровары и шелковая желтая рубаха.
Нагим-Бей проводит профессора в светлую половину. Сбираются еще
татары. Нагим-Бей суетливо скрывается: профессор понимает: он
узнает у русского, действительно ли проволока из золота. "Все
великолепно", думает профессор и пьет много чаю. Он в пустыне,
здесь много пьют чая.
Татары обступают его: русский ювелир сказал — проволока
китайского золота, это же самое дорогое и древнее золото.
Татары вокруг Виталия Витальевича, они с уважением смотрят на
его неумело заплатанную шинель, волосы цвета линялой жабы и
золотой вставной зуб. По вставному зубу они решают: "не вор" и
Хизрет-Нагим-Бей спрашивает:
— Сколько просишь?
Профессору нужно — крепкую арбу, четырех верблюдов, двух
погонщиков и, сколько требуется, пищи. Он везет мимо озера
Чулак-Перек на Сергиополь и оттуда по станицам по тракту до
Чугучака статую Будды. У него имеются мандаты и пропуск.
Профессор об"ясняет, что такое статуя Будды.
— Бурхан... бурхан... — кивают бритые головы.
Они желают сами видеть бурхана. Профессор Сафонов ведет их
на товарный двор.
Уткнувшись головой в бок Будде, спит Савоська. Подле него
окурки: их несет и не может отнести ветер — так долго тянул и
думал над ними Савоська.
— Четырем верблюдам не увезти, — говорят татары, и они
нарочно, натужась, пытаются перевернуть статую на другой бок.
— До Чугучака 800 верст, в степи весна — верблюдам итти
тяжело, — никак нельзя меньше восьми верблюдов.
Они возвращаются, пьют чай, и за проволоку согласны везти
Будду до Сергиополя.
— Найду других, — говорит профессор.
Татары спорят: сейчас война, за Сергиополем белые, угонят
верблюдов, людей бьют, за проволоку много купишь? Наконец, они
соглашаются дать четырех верблюдов и везти за Сергиополь до
станицы Ак-Чулийской.
Виталий Витальевич с наслаждением мнет пальцами жирный кусок
и кладет его на губы.
Теплые и веселые заборы, профессор проводит по ним ладонью.
Об сапоги шурша, дует песок, оттирает его ладонь от забора и
сам, радостный и пушистый, лезет в руку. Профессор долго ходит
по двору. Верблюды дышат широко и шумно: запахи от них тоже
необ'емные, степные: полынь, молодые весенние травы.
Савоську видеть тоже приятно. Он подымается, стучит
прикладом в статую.
— А если бы у тебя утащили ее? — шутит профессор.
Ног у Савоськи опять нет, весь он четыреугольный и бурый,
как лист картона, и ружье, — словно воткнутая щепочка.
— Ута-а-ащут?.. кому ее, — ломи-то, эвон, по двору
таскается! У нас дрова вот — пру-ут... это — да-а. Везешь
бога-то, дяденька?
— Везу.
— И молятся таким?
— Молятся.
— Чудно!
Песчаный, желто-ребрый город. Белые дома, как выдуваемые
камни. Парень со стульями на плечах, мальчишка в туго обтянутых
штанах, собаки с мелким песчаным лаем провожают Будду. Лежит он
на арбе, закрытый кошмами и туго увязанный веревками. Медное
спокойное лицо его с плотно прижатыми, как у спящего зверя,
ушами.
Сонно-подобный песчаный город. Туманно-смуглы встречные
глаза, губ нет — ровная песчаная пелена начинается от глаз.
Арба в песках идет молча, верблюды широко раскидывают пухлые
ступни, погонщики молчаливы и сумрачны — Будда покидает город.
x x x
Хизрет-Нагим-Бей смотрит в окно и думает о смешном человеке,
везущем в Монголию кусок меди. Хизрет-Нагим-Бей уговаривал его
остаться в городе: за проволоку можно хорошо спать, и кошмы
длинны: не скатишься, как с кровати и не проснешься.
Хизрет-Нагим-Бей думает о своих четырех верблюдах данных
человечку с золотым зубом: плохой будет присмотр, совсем пьяный
человек.
Хизрету-Нагим-Бей жалко верблюдов и арбу. Хизрет-Нагим-Бей
седлает лошадь...
Проста и ясна жизнь, как травы, как ветер.
Степь перед профессором Сафоновым.
— Го-о!.. — кричат погонщики.
Профессор Сафонов повторяет:
— Го-о!
Верблюды думают свое. Чалая шерсть большими кусками виснет у
них на холках. Арба скрипит — путь сухой и длинный, арба
помогает себе криком. От своего ли, чужого ли крика, — веселее
в пустыне.
Профессор чувствует веселую, искрящую дрожь в жилах. Плечи у
него словно растут, он скидывает шинель, весело смотрит на
шмыгающих в норки сусликов.
— Го-о!..
Бедный зверек, он скрывается в темную норку, а потом вновь
выпрыгивает на свет. И профессор радуется своей простой и
сентиментальной мысли. Пустого и глупого Дава-Дорчжи напугала
дорога и прельстила пища, он шмыгнул в норку. Но он придет.
Теперь Дава-Дорчжи сидит в канцелярии и пишет исходящие: учит
молодых людей убивать старых и подобных себе.
Будда качается в арбе. Будда, прикрыв войлоком глаза, сонный
пройдет через пески, степи.
Новые, еще пахнущие землей, травы под сапогами профессора.
Он срывает пук, и ладони его тоже начинают пахнуть растущей
землей.
— Го-о!.. — кричат погонщики.
Верблюдам нужен ли крик? Они идут и будут итти так год и
два, и три, пока есть пески и саксаулы. Человеку нужен крик.
Профессор тоненьким голоском прикрикивает:
— Го... го... го!..
x x x
На утро третьего дня пути из-за песчаных, поросших саксаулом
холмов мчатся к каравану всадники. У одного из них на длинной
укрючине черная тряпка. Сыромятные повода скользят у них из рук
(они неопытны, повидимому), и напуганным вопят они:
— Ыыееей... ыееейй!..
Погонщики, закрыв затылок руками, падают ниц. Верблюды же
шагают вперед. Тогда один из всадников кричит:
— Чох!
Верблюды ложатся.
Профессор Сафонов спокоен, он всовывает для чего-то руку в
карман шинели. Пока он идет от дороги к всадникам, он успевает
подумать только: "необходимо было требовать охрану". Профессор
Сафонов, чувствуя себя слегка виноватым, замедляет шаг. Здесь
всадник с черной тряпицей под"езжает к нему вплотную. В бок
профессора трется лошадиная нога и слышен запах мокрой кожи.
Киргиз, — у него почти русское толстоносое лицо и крепкие
славные зубы, — наклоняется из седла и, закидывая повода за
луку, спрашивает:
— Куда едешь?
Профессор еще острее ощущает свою непонятную вину и поэтому
несколько торопливо отвечает:
— В Сергиополь... вы же куда направляетесь, граждане?..
Но тут киргиз взмахивает и бьет его по голове чем-то тупым и
теплым. Профессор хватается одной рукой за седло, другую же
тянет к своей шее. Все кругом слизкое, желтое, вяжущее --
запашистое. Киргиз бьет его в плечо гикая.
Профессор падает.
Тогда всадники, гикая, крутятся вокруг арбы, стегают лошадей
и, устав гоняться друг за другом, под'езжают к Будде. Погонщики
подымаются и все с ожиданием смотрят на холмы. Оттуда скачет
еще всадник, на голове у него маленькая солдатская фуражка, она
плохо держится, и его рука прыгает на голове. Это
Хизрет-Нагим-Бей. Он ждал их за холмом. Киргизы торопятся,
рубят бечевки и скатывают Будду на песок. "Сюда", говорит
Нагим-Бей, и они бьют топорами в грудь Будды. В груди Будды
ламы часто прячут драгоценности, но грудь Будды пуста. Тогда
один из киргизов отрубает золоченые пальцы и сует их в карман
штанов. Хизрет-Нагим-Бей подходит к лежащему человечку.
Нагим-Бею жалко его, но верблюды еще дороже. Киргизу,
ударившему палкой человека, хочется иметь золотой зуб, но
Хизрет-Нагим-Бей говорит строго:
— Китер... пущай умирает с зубом!
Тропа эта в стороне от тракта (человек был глуп: умный
понимает дороги). Киргизы медленно поворачивают верблюдов.
И после, вечером, перед смертью, профессор Сафонов отдирает
от земли плечи и хватает руками: вперед, назад, направо... под
пальцами вода густая, тягучая...
Но это не вода — песок.
Песок.
x x x
...Темной, багровой раненой медью наполнена его расколотая
грудь. Сосцы его истрещены топорами. Высокий подбородок его
оплеван железом. Золотые пальцы его мчатся, ощущая вонючую кожу
киргиза. А глаза его обращены вверх, они глядят мимо и выше
несущихся песков. Но зачем и кого могут они там спросить: "куда
теперь Будде направить свой путь?".
Потому что, --
Одно тугое, каменное, молчаливое, запахами земли наполненное
небо над Буддой.
Одно...
Last-modified: Wed, 8-Apr-98 17:56:52 GMT
Закладка в соц.сетях
