Жанр: Драма
Возвращение Будды
Всеволод Иванов. Возвращение Будды
Повесть
История мытья посуды и рассказ Дава-Дорчжи с трехсотом
пробуждении Сиддарта Гаугамы, прозванного Буддой.
...Один Будда явился в бесчисленных видах и в каждом из
бесчисленных видов является один Будда.
(Камень, поставленный близ Пекина 1325 года 16 числа 3-й
Луны.)
Котелок нужно придвигать ближе к трубе, дрова нужно дальше
от стенок: пламя тогда устремляется вверх, покрышка печи
накаляется быстрей, — картошка варится через шестнадцать с
половиной минут. Есть ее — сразу, по возможности с кожурой, и
в горячей воде вымыть сначала руки, а потом — посуду.
Сегодня профессору не дают вымыть посуду. Он было спустил
пальцы и даже средину ладони в котелок, потер ногти, — звонок.
— Подождите! — кричит профессор.
Он опускает ладони глубже, берет щепоточку песку и с силою
трет донышко тарелки. Опять звонок.
Профессор Сафонов подымает тощие брови:
— Я же не медик?.. Должен же я вымыть посуду, дабы вновь не
топить буржуйку. Обождите, гражданин!
В животе профессора приятный жар от картошки; руки — в
мягкой, теплой воде. Он кладет немного песку на ладонь и трет
бок и внутренности синей миски. В дверь стучат чем-то твердым.
Повторение сильное, не голодное. Профессор обеспокоен.
Он надевает меховую шапку, берет с дивана пальто. Перед
дверным крюком он говорит в темноту, в пол:
— У меня только третьего дня... да и вчера!.. простите,
забыл, — были с обыском. У вас есть ордер?
За дверью отвечают неторопливо, но громко:
— Мне нужно профессора Виталия Виталиевича Сафонова по
личному делу.
— Сейчас!
Профессор надевает пальто, придерживая воротник у горла,
снимает крюк.
— Медик этажем выше, я...
— Мне необходимо видеть вас!
Человек в солдатской шинели и фуражке (в 1918 году вся
Россия носила солдатское одеяние, — Россия воевала) проходит
быстро через прихожую в кабинет профессора.
Профессор, догоняя его, торопливо говорит:
— Я могу слышать и понимать мгновенно, я привык. Если вы
предлагаете картофель или муку, говорите? Можно снять шинель,
печь держит тепло сорок минут. В такие минуты я ни с кем не
разговариваю. Я снимаю пальто, читаю или пишу. Садитесь.
Профессор берет миску. Солдат тоже подходит к миске.
— Я слушаю вас, гражданин.
Внезапно человек в шинели слегка отодвигает профессора и
опускает руку в котелок.
— Но там нет больше картофеля, я его с'ел. Теперь моется
посуда, гражданин солдат.
— Разрешите, я более опытен.
Человек раскидывает полы шинели, очевидно, для большего
проникновения тепла в тело. Быстро берет миску.
— Зовут меня, гражданин профессор, Дава-Дорчжи, я из аймака
Тушуту-Хана...
— Монгол?
— Буду говорить возможно кратче... не перебивайте меня.
— Я повторяю, гражданин солдат, на сорок минут необходимо
снять верхнюю одежду.
— Благодарю вас, кстати я не раздевался две недели.
Гражданин профессор и гражданин солдат снимают платье.
Гражданин солдат моет посуду профессора. Профессор Сафонов
сидит в кресле против него. У солдата грязные щеки, необычайно
реденькая бороденка и очень черные, словно лакированные, глаза.
Профессор замечает еще — у солдата гортанный резкий говор.
Миски гремят. Профессор тщательно закрывает вьюшку печи.
— В Ху-ху-хото, неизвестно откуда, прибыл отшельник
Цаган-лама Раши-чжамчо. Сотворив умеренное количество чудес в
городе, он ушел в горы. В горах, гражданин профессор...
— Виталий Витальевич, с вашего разрешения...
— ...В горах уважаемый Виталий Витальевич, он поселился для
подвижнической жизни близ скалы Дунгу-хода и здесь проводил
время, постоянно читая номы, помогая людям изучать правила
буддизма и ревнуя о совершенствовании своего духа. Вскоре он
распустил руки, сложенные в молитвенном положении, и в год
Красноватого Зайца...
— В 1620, приблизительно?..
— В 1627, Виталий Витальевич... в этом году он построил
кумирню высотой в 5 цзяней в долине аймака Тушуту-Хана, у горы
Баубай-бада-раху, при истоках речки Усуту-Голо. А сам, ради
испрошения блага для лам, хувариков и всех одушевленных
существ, замуровал себя в скалу Дунгу, и в этом положении
прожил семь лет, претерпевая свой трудный подвиг, помогая людям
усваивать закон и учение Будды. Он скончался в двадцатый год
правления Шуно-чжи, проведя в созерцании около тридцати лет.
Главнейшие ученики его — Цагай-дайчи, Чахар-дайчи и
Эрдени-дайчи, размуровав с достойным благоговением келью его,
обрели не кости Цаган-лама Раши-чжамчо, а бронзовую золоченую
статую — бурхан Сиддарта Гаутамы, прозванного Буддой... Так
свершилось трехсотое пробуждение на земле высочайшего ламы
Сак'я, вечного спасителя существ и подателя всяческой
добродетели...
— Великолепно! — восклицает профессор. — Совсем не читал
этой легенды. Великолепно! Позвольте записать. Было,
сказываете, гражданин солдат... в год Красноватого Зайца...
Дава-Дорчжи переносит миски в шкафик.
Профессор подтаскивает было маленький столик к железной
печке. Как вар вязнут на перо чернила. Профессор не пишет, он,
трогая рукой полки с книгами, вдруг говорит монголу:
— "Лавис и Рамбо. История девятнадцатого века в восьми
томах... Издательства Граната"... Есть еще "Двор императрицы
Екатерины второй, ее сотрудники и приближенные", — издание
почти новое!.. Я мог бы отдать его за полпуда. Заметьте,
другой, имеющий более обширные знакомства, чем я, едва ль
продал бы вам за такую цену, тем более всегда в эпохи революций
обостряется интерес к истории...
— Владетели аймака Тушуту-Хана издавна, — рассказывает
солдат протяжно, не глядя на профессора: — издавна с должным
уважением берегли бурхан Будды. Канты по краям его одежды
оторочены проволокой из золота, ею же отделаны ногти...
Профессор отложил карандаш, отодвинул перо. Он смотрит на
полку с книгами:
— Что же я смогу вам предложить, если книги вам не
подходят? Смотрите сами. А на деньги какая цена картофеля?..
Солдат отрицательно мотает плохо остриженной головой.
Профессор тогда спрашивает о муке. Ни муки, ни хлеба у солдата
нет. Челюсть профессора слабо вздрагивает. Оба надевают верхнее
платье, потому что сорок минут на исходе. Профессор Сафонов
смотрит в пол и ждет, когда солдат протянет, прощаясь, руку.
Рука у солдата Дава-Дорчжи шершавая, крепкая, узколадонная. В
сенях он хвастливо сообщает:
— В аймаке Тушуту-Хана, Виталий Витальевич, я имею три
тысячи голов скота... Тогда же, в год появления бурхана Будды,
явилось в песках...
Профессор смотрит на рваный воротник его шинели, на заплату
под мышками и со злостью думает о трех тысячах голов скота. Он
вспоминает теплые бараньи тулупы, давно когда-то виденные им в
Сибири, и, подымая крюк, неразборчиво бормочет:
— Да... да... гражданин, я непременно запишу ваше любезное
предложение, да... сказание. Хотя я не монголовед, занимаюсь
как дилетант, несомненно. Сегодня уже нельзя записать, холодно.
Я запишу завтра или сегодня вечером, если буду топить.
В пролете мелькает пола шинели. Внизу скрипит по камню
лестницы бревно: кто-то тащит себе в квартиру топливо.
Профессору почему-то становится жалко монгола, он кричит:
— До свиданья!
Закутав поверх пальто ноги одеялом, профессор думает о
топливе, о картофеле, о деньгах. Опять вспоминает три тысячи
голов скота, и ему приходит то, что нужно было сказать монголу.
Он хочет выдернуть из-под одеяла палец, погрозить, но монгола
нет. Тогда он шевелит подбородком и поучает:
— В революции необходимо в целях самосохранения сидеть
дома. Но, а если мобилизация, — тогда необходимо немедленно
отправляться домой, а не ходить по занятым людям, отнимая у них
тепло и время, и в течение сорока минут рассказывать легенды о
статуях Будд. Мало ли в мире статуй? И если имеется три тысячи
голов скота, тогда должно иметь хотя плохую баранью шубу.
Профессор вспоминает слова монгола:
— "Ногти у него отделаны золотом".
Профессор говорит:
— Лучше бы принес картофеля!..
...Вместо того, чтобы записать в эти ежедневные сорок минут
те мысли, что накопляются за сутки и холодными нитками
пронизывают мозг, на другой день, опять, как и ночью, пришел
профессору на память монгол Дава-Дорчжи.
— Оттого это, — решил профессор, — что ко мне с такими
странными рассказами никто не являлся. Вот если бы пришли
купить или выменять мой мозг, нервы или вчерашний день — забыл
бы тотчас по уходе покупателя.
Он острит так, пока растопляет печку и кладет в котелок
картофель. Порция картофеля на сегодня уменьшена. Через день
профессор с'едает половинную порцию и спать тогда ложится при
электричестве.
Стук:
— Уоок!.. уоак!.. ак!
Профессор без шубы, без шапки, зло тряся руками, бежит к
дверям и, срывая крюк, кричит:
— Нет у меня времени записывать ваши дурацкие сказания. Я
вам не медик и не монголовед. Что вы каждый день мешаете?
У порога в кожаной куртке и коричневой фуражке (изломанный
на трое козырек) узкобородый человек. Он спрашивает тихо:
— Здесь живет профессор Сафонов?
— Я профессор Сафонов!
— Виталий Витальевич?
— Я Виталий Витальевич!
Тогда человек, плюнув для чего-то на пальцы, лезет в боковой
карман куртки и, глядя на уголок пакета, говорит тихо:
— Профессору Сафонову от товарища наркома по просвещению в
личные руки.
Сафонов забывает закрыть крюк. Человек в кожаной куртке
осторожно, точно пакет, прикрывая холодное железо курткой,
опускает крюк. Потирая над печкой пальцы, спрашивает:
— Заметили, пятнадцать градусов по Реомюру?
— Раздевайтесь.
— Спасибо, товарищ профессор, но нас машина ждет.
Тогда профессор быстро разрывает пакет и читает:
"Всероссийский союз городов, в дополнение к отношению
своему, напоминает вторично"...
— Черти! — раздраженно кричит человек в куртке. — Вот
черти! Опять на отношениях Союза городов напечатали. Сколько
раз я приказывал важные бумаги не сметь печатать...
Переверните, товарищ профессор, это машинистки саботируют...
На обороте профессор читает напечатанное на машинке:
"Народный комиссар просвещения Северных Коммун 16 ноября
1918 года. Проф. Вит. Вит. Сафонову. Народный комиссар
просвещения просит гр-на Сафонова немедленно пожаловать на
совещание экспертов в особняке бывшего графа Строганова.
Народный комиссар (подпись).
Секретарь (подпись)".
— Нет подписи, — сказал профессор, — какие эксперты?
Человек в кожаной куртке берет бумажку:
— Секретарь — это я, — говорит он, — забыли на подпись
дать, ну, я сейчас...
— Нет, зачем же...
— Нет, как же, порядок...
Куртка достает химический карандаш. Профессор замечает:
таким же карандашем выведена у него на фуражке звезда. Куртка
подписывает. Профессор свертывает бумажку и кладет ее в
письменный стол.
x x x
Про печку он вспомнил, когда переезжали Троицкий мост.
Вязаные изделия, некоторые речи об археологических
изысканиях и о российской Красной армии.
...Важные пути тем дальше, чем укромное шествие становится
медлительным.
(Сыкун-ту.)
Рогожи на коврах дворца графов Строгановых. Солдат при входе
курит трубку. Сапоги у солдата, дабы не замерзли ноги, укутаны
в рогожи. Он спрашивает пропуск, не подымаясь с табурета, чтоб
не студить ног.
Профессор Сафонов, догоняя на лестнице секретаря,
любопытствует:
— А если нарком приедет — встанет он?..
— Едва ли. Да это и не важно. Сюда, товарищ профессор!
Дабы не пачкать ковров, — среди золоченой мебели рогожи.
Бытие восемнадцатого года: (- причины?) — спасаясь от смерти
— ешь собак и кошек, дабы была картошка — меняй. Так думает
профессор. Об из'яснении причин думает он.
Куртка передвигает фуражку на затылок. Лоб — в грязных
морщинах.
— Товарищ Луначарский здесь?
Другой, отвечающий, в черной шинели с толстым и круглым, как
бревно, портфелем. На нем необычайной ширины серые валенки и
длинный, до пят, вязаный пестрый шарф.
— Он не приедет.
— Да что вы мне, товарищ Анисимов, голову морочите? Он
сказал — буду через полчаса. Я на Выборгскую сторону за
профессором гонял.
Точно захлебываясь пальцами, солдат с портфелем жмет
профессору руку. Отскакивает и, перекидывая под мышки портфель,
говорит торопливо:
— И вечно вы, товарищ Дивель, не координируете действий!
Сейчас звонят мне сюда: это, мол, дело не Наркомпроса, а
Комиссариата по делам национальностей. На кой мне тогда
Луначарский! Должон нарком по национальностям говорить. Этак,
товарищи, не годится, этак гонять вождей революции!
— Раньше, чем говорить такие слова, товарищ Анисимов...
— Нет, это вы говорите, товарищ Дивель!..
— Я тогда совершенно не отвечаю за собрание. Я... Извините,
гражданин профессор, вы можете итти домой.
Товарищ Анисимов возмущенно подымает над головой портфель. У
товарища Анисимова огромный рот. Он выкрикивает толстые, как
портфель, слова:
— То-есть как так, товарищ Дивель, можете итти домой? Вы
что тут ведомственные трения подымаете! Оставайтесь,
профессор...
Куртка делает резкий кожаный жест:
— Разрешите повторить: предложение вам, профессор, было от
Наркомпроса, теперь предложение отпадает. Пусть они сами ищут
эксперта. Я не мальчик, чтобы для Комиссариата национальностей
профессоров отыскивать. У меня самого срочная работа.
Профессора тянут за рукава: портфель — в залу, куртка — к
выходу. Коротенькому мешает портфель: он скоро устает. Куртка
быстро ведет профессора. Анисимов трясет телефон:
— Алле! Комендатура? Говорит комендант дворца Анисимов.
Слушаете?.. Что? Да! Да! Я, я! Задержать при выходе профессора
Сафонова, а другого, Дивеля, выпустить. Что? Арестовать? Да,
да!
Профессор запинается о рогожи и смущенно в плечо кожаной
куртке:
— Нет, уж лучше я останусь, гражданин...
Куртка подымает тонкий палец и, быстро махнув им, кричит:
— Я доложу обо всем товарищу Луначарскому.
— Хоть Ленину докладывай. Интриганы, примазались! Уходи,
уходи, пока не задержал...
И, подхватив портфель, потный, путаясь в валенках огромным
шарфом, товарищ Анисимов бежит дальше в залу.
— Вы обождите здесь, гражданин профессор, я сейчас... В
национальность позвоню, чтобы поторопили.
— Алле, аллье? Опять дрыхнете? Аллье!
Профессор ждет в кресле. Он осматривает смущенно мебель,
шкафы: везде свеженькие номерки, и портьеры перемечены мелом.
Анисимов в телефон ругает шоффера. Стучит с холодным треском в
соседней комнате машинка.
— Записали, Виталий Витальевич?..
Профессор оборачивается. Позади кресла в грязной солдатской
шинели и лохматой бараньей шапке — Дава-Дорчжи.
— Я вам забыл еще добавить историю Храма, Распространяющего
Спокойствие. Хотя она относится к более поздним временам, но к
событиям вокруг бурхана Будды имеет непосредственное отношение.
Аймак Тушуту-Хана в эпоху династии...
Профессор ожесточенно срывает шапку, хочет ударить ею о
колено, но опять глубоко надвигает ее. Говорит с негодованием:
— Вы, может быть, гражданин, цивилизованный человек и вне
опьянения революционным экстазом...
Дава-Дорчжи кивает.
— ...В таком случае разрешите просить вас помочь мне
выбраться отсюда. Я имею весьма немного времени и не располагаю
им настолько, чтобы мог ездить осматривать все дворцы,
захваченные революционерами.
Профессор мужественно лжет:
— Легенду я вашу записал и премного...
Здесь, запнувшись о рогожу и роняя портфель, захлебываясь,
пробегает вопя товарищ Анисимов:
— Товарищи делегаты... Товарищ профессор... Пожалуйте,
товарищ Цвиладзе приехал.
Дава-Дорчжи, идя за профессором, говорит вполголоса:
— Все это кончится быстро. Цвиладзе — заместитель наркома
по национальностям, человек горячий, как и подобает грузину, но
мудрый для своих лет. Сюда, Виталий Витальевич, сюда...
Рогожи сбиты в кучу. Толпа черных широкоскулых людей в
солдатских шинелях и стеженках. Низко пахнет казармой — кислым
хлебом и капустой, что ли? И еще тонкий запах не то овчин, не
то воды. "Степи", думает профессор и зорко вглядывается в
узкоглазые лица. И глаза их лежат не на профессоре и возможно
не на рослом наркоме Цвиладзе, а на том, кого с удивлением
видит профессор позади спины наркома.
На высоком мраморном пьедестале полуторасаженной высоты
золоченый, литой, в высокой короне. На ладонях и ступнях у него
лотосы, около висков — веероподобные украшения...
Профессор вспоминает "Канты по краям его одежды оторочены
золотой проволокой, ею же отделаны ногти".
И Дава-Дорчжи, высоко подняв маленький круглый подбородок,
смотрит поверх головы наркома прямо в темные и узкие, как
степные травы, глаза статуи Сиддарта Гаутамы, прозванного
Буддой.
И возможно, гортанный голос наркома Цвиладзе напоминает им
— этим широкоскулым — вечерние голоса коней или, лучше,
утренние... Они молчат.
Нарком — высокогруд, в сером пиджаке и серой барашковой
шапке. Из кармана у него торчат газеты.
— Товарищи и граждане, трудящиеся Востока! Приветствую вас
от имени Совета Народных Комиссаров Северных Коммун. В вашем
лице, товарищи и граждане, мы видим представителей далекой
Монголии и даже, кажется, Китая... Позади меня (нарком машет
рукой и заглядывает в записку) — статуя Будды, захватнически
вывезенная из монгольского ламаитского монастыря аймака
Тушуту-Хана царским генералом Кауфманом... Статуя эта является
религиозным фетишем — поклонением для монахов и одураченных
ими темных масс. Однако, товарищи... мы, пролетарии, умеем
уважать не только принципы национальности, но и искреннее
религиозное чувство. В то время, как царский генерал Кауфман
проиграл статую Будды в карты генералу Строганову, мы,
коммунисты, уважая национальные требования и сознавая, что там,
где национальные перегородки, национальное об'единение и
обособление от других наций разбивают и уничтожают отжившие
рамки патриархально-родового и феодально-патриархального быта,
разбивают реакционные узлы семьи, рода, племени и соседской
общины... Создают необходимую историческую почву для классовой
борьбы, — там коммунизм выдвигает национальное об'единение в
противовес патриархально-феодальной анархии и внешнему
чуже-национальному гнету, каковы теперь отношения к вам
китайских империалистов... Нельзя же так с бухты-барахты от
ханского феодализма перейти к организованному социализму. Мы
желаем, чтобы из тьмы и темноты, из духовной нищеты
складывались национальные типы — киргиз, туркмен, монголы...
Однако, товарищи, помощь выявлению национального лица не значит
помощь церковникам, ламам и монахам, и поэтому, граждане и
товарищи, постановление Малого Совета Народных Комиссаров о
передаче в руки представителям монгольского народа здесь
находящейся в покоях...
Нарком поднял высоко кулак, злобно тыча им на японские
гобелены, тибетское оружие и на низенькие черного пахучего
дерева бурханчики крошечных Будд.
— ...В покоях графов Строгановых статую Будды из аймака
Тушуту-Хана, еще не значит, что большевики покровительствуют
ламам. Нет, статуя Будды передается, как музейная редкость, как
национальное художественное сокровище. В наблюдение за точным
исполнением инструкций Наркомнаца у монгольской границы будут
допущены в Монголию представители Соввласти на местах, из
центра же командируется для сопровождения перевозки
политический руководитель тов. Анисимов и представитель
экспертов проф. Сафонов...
— Позвольте, — кричит возмущенно профессор: — я не давал
согласия!..
Нарком мельком глядит на него, потирает лоб и, на ходу
пожимая руки людям в солдатских шинелях, уходит.
Подавая наркому выпавшие из кармана газеты, Дава-Дорчжи
сообщает тихо:
— Господин профессор, повидимому, желает вам возразить...
И тогда, сжав в кулаке газеты, нарком Цвиладзе, с внезапным
кавказским акцентом быстро говорит в лицо профессора:
— Гражданин профэссор, вэ... когда идет рэволюция, нэт
возможностэй вилять хвостом. Завтра в одиннадцать часов дня вы
пожалуэте ко мне в Наркомнац за инструкцией, за мандатами...
Да!..
Кинув газеты на рогожи, кричит монголам:
— Да здравствует международная революция и раскрепощение
трудящихся!
— Урра-а!!
Обратно профессор Сафонов возвращался пешком. С Дворцового
моста пятеро мальчишек катались на салазках. Женщина в
солдатской шапке пронесла конью голову. Думая совсем о другом,
по привычке спрашивает профессор: "продаете?" И тоже, должно
быть, по привычке, глядя себе в ладонь, отвечает женщина:
"нет". Тогда профессор ощущает голод и ему становится радостно,
что он в обед не с'ел картофель. В командировки выдают
продукты, при сопровождении Будды ему должны дать усиленный
паек. Поэтому дома он кладет полный котелок картофеля и больше,
чем всегда, дров. Книги и бумаги похожи на бурые кучи снега,
бывают они похожи так всегда, пока в комнате холодно. В тепло
они начинают мыслить, они оттаивают. Согревшись, профессор
думает, на кого ему оставить рукописи и книги. В Центральном
Педагогическом Институте профессор Сафонов читает историю
всемирной литературы, текущая его работа: "Как скандинавская
сага отразилась на русской былине". Он перевязывает бечевками
рукописи и на каждой жирным красным карандашем пишет: "Рукопись
профессора В. В. Сафонова, уехавшего в правительственную"...
но, подумав, переправляет: "уехавшего в научную командировку на
границы Монголии. Просят обращаться осторожно". Рукописей
много, он подкидывает дров, тепло. Снимает вязаную фуфайку,
фуфайка в рукаве лопается. Он откладывает энциклопедический
словарь на приобретение теплой вязаной одежды. На клочке бумаги
записывает: "фуфаек — 2, полушуб. — 1, носки — 4" и к
словарю прибавляет еще книг. Все же почему-то дров ему жалко и
он топит печку черновиками и ненужными книгами. Таких ненужных
книг оказывается очень много. Пепел подымается по всей комнате;
серый приятно пахнущий пепел на щеках профессора. Смахивая его,
профессор думает о стадах в Монголии и о бараньем мясе. Таким
его видит пришедший политрук Анисимов.
— Необходимо голову завязывать платком, иначе от бумажного
пепла выпадают волосы. Да и мыть трудно при мыльном кризисе...
Анисимов всегда точно бежит в гору: потен; треплется
размотанный шарф, и широки и веселы, как весенняя крыша,
валенки. Он, довольный, энергией и толстым портфелем,
заменявшим ему живот, помогает профессору сгребать в печь
бумаги. Чтобы сделать ему приятное, Сафонов спрашивает:
— Жаловался?
— Кто?
— Дивель?
— Но-о!.. поорал, и будет. Вечером в пешки приходил играть.
Мы в одной коммуне живем с ним... Сила, или, как я люблю
говорить: динамика... А Дивель?
Профессор первый раз видит человека из коммуны. Он
спрашивает его о детях. У Анисимова — трое детей, и самый
маленький, пяти лет, очень любит автомобили: из бумажек
вырезает и красит чернилами. В партии Анисимов с 16 года, по
профессии — токарь.
— Будет в России коммуна? — осторожно, точно укалываясь,
спрашивает профессор.
— Коммуна? А где ж ей быть, как не у нас? Обязательно!
Согревшись, он предлагает профессору итти смотреть перевозку
Будды. Профессору Сафонову нужно укладываться. Анисимов
оглядывает полки и письменный стол.
— Да-а, безусловно. Вы давно в профессорах?
— Двенадцать лет.
— В партии никакой не состояли?
— Нет.
— Так. Лет вот под пятьдесят, значит?
— Сорок восемь.
— Обыкновенное событие. Ну, я пойду. За мандатами вместе в
комиссариат поедем. Завтра. Они хоть и сегодня велели, а все же
лучше завтра, да и то, поди, не напишут...
Он, тряся портфелем, и точно на митинге махая руками,
несется по лестнице.
И точно: на другой день пришлось им ждать два часа, пока
приготовили мандаты, пол-суток бегать доставать наряды на
теплушку. Шагая с вокзала, увидали они на Невском — черный
груженый дровами грузовик, далеко воняя бензином, волок
громадную телегу с толстыми чугунными колесами. На телеге
несколько солдат придерживали тесовый ящик, обтянутый сбоку
канатом. Ящик был свеж и ярок, и весело подпрыгивали на нем
наляпанные суриком буквы: "Верх". "Осторожно".
— Наши! Вот динамика: по пути с Буддой дрова везут на
вокзал... — сказал Анисимов: — пойти помочь!..
Дава-Дорчжи быстро, почтительно сдернул лохматую баранью
шапку.
Но профессор Сафонов прошел мимо.
Салазки профессор имеет. С ними он ездит в Институт получать
паек один раз в месяц. Но чаще всего паек приносит в руке --
выдают очень мало. В квартиру профессор вселяет знакомого
студента Лазаря Нейц. Когда профессор приходит с вокзала, Нейц,
притянув к подбородку ноги, обняв руками колени, играет на
балалайке. У него длинный и тонкий, как струна, нос, и
постоянно в нем что-то звенит.
— Малярия в носу! — говорит Нейц.
Профессор складывает в салазки багаж, Нейц помогает.
— Через полгода вернетесь, или совсем останетесь? Монголия
славится скотоводством, гражданин профессор...
Профессор везет салазки на Николаевский вокзал. Трамваи
стоят, линии рельс занесены снегом, и снег твердо застыл, как
лед. В лаптях и шинелях, перетянутых ремнями, с красным
знаменем идут и обгоняют профессора солдаты. Ему на мгновение
кажется — они сейчас займут теплушку, его
...Закладка в соц.сетях
