Жанр: Драма
Правила дома сидра
... нем разрешалось выставлять в магазинных витринах разве что
пиво и шотландский эль, которые отец Уилбура Кедра поглощал в огромных
количествах; эти слабые напитки, говорил он, нужно пить ведрами, если хочешь как
следует надраться. Юный Уилбур никогда не видел отца пьяным - тот никогда не
шатался, не падал, не лежал в отключке, не кричал, и язык никогда не заплетался.
У него скорее был вид человека постоянно удивленного, посещаемого частыми и
неожиданными откровениями, которые застигали его на ходу или в середине фразы,
словно он сию минуту вспомнил (или, наоборот, забыл) что-то очень важное,
занимавшее его мысли вот уже много дней.
Он без конца покачивал головой и всю жизнь распространял одну басню: будто судно
"Грейт-истерн" водоизмещением девятнадцать тысяч тонн, построенное в Портленде,
предназначалось для рейсов в Северной Атлантике между Европой и штатом Мэн. Отец
Уилбура Кедра был твердо убежден, что два лучших причала в Портлендском порту
были воздвигнуты специально для "Грейт-истерн", что новый огромный отель
построен в Портленде исключительно для пассажиров "Грейт-истерн" и что судно
"Грейт-истерн" до сих пор не вернулось в родной порт лишь оттого, что этому
препятствует чья-то злая воля или просто глупость, а может, и подкупленный
конкурентами чиновник.
Отец Уилбура Кедра работал токарем на строительстве "Грейт-истерн", и, возможно,
отупляющий визг токарного станка вкупе с постоянным звоном в ушах от
поглощаемого в избытке пива были причиной этого странного заблуждения. Судно
"Грейт-истерн" вовсе не предназначалось для рейсов между Портлендом и Европой;
первоначально оно строилось для сообщения с Австралией; но бесчисленные задержки
со спуском на воду довели его владельцев до банкротства, а для плавания в наших
широтах оно оказалось непригодно. И в конце концов где-то сгинуло.
Словом, у отца Уилбура Кедра сохранились весьма путаные воспоминания о тех днях,
когда он работал токарем. И он крайне отрицательно относился к борьбе за
трезвость, убеждениям жены и к ее хозяину, мэру Нилу Доу. По мнению отца Уилбура
Кедра, судно "Грейт-истерн" не возвращалось в Портленд главным образом из-за
"сухого закона" - этого проклятья рода человеческого, обрекшего его на
унизительную зависимость от шотландского эля и горького пива. Поскольку Уилбур
помнил отца в более поздние годы его жизни, когда история "Грейт-истерн"
забылась и отец работал носильщиком на Портлендском вокзале, то он мог только
гадать, почему работа на токарном станке считалась пиком его трудовой карьеры.
В детстве Уилбуру Кедру не приходило в голову, что у отца нет пальцев на одной
руке ("несчастный случай", объяснял он) по той причине, что он и стоя у
токарного станка накачивался пивом; и что, возможно, превращением токаря в
носильщика объясняется тот пыл, с каким мать боролась за трезвость. Разумеется,
со временем он понял, что его родители принадлежали к классу обслуги. Их
жизненное фиаско стало уроком для Уилбура, и, по свидетельству его
преподавателей, учился он как зверь.
Хотя Уилбур Кедр рос в особняке мэра, он ходил в дом только через черный ход и
трапезы делил с прислугой великого трезвенника: отец обедал в портовых кабаках,
где каждый день напивался. Учился Уилбур Кедр хорошо, ибо предпочитал общество
книг разговорам о пользе трезвости, которые с утра до вечера вела прислуга мэра
Доу.
Окончив школу, он поступил в Боуденский колледж, а затем и в Гарвардскую
медицинскую школу, где увлечение бактериями чуть не сделало его "лабораторной
крысой". В лучшем случае он стал бы бактериологом. Преподаватели утверждали, что
у него есть исследовательская жилка, к тому же ему нравился идеальный порядок
лаборатории. Но у него был и собственный дополнительный стимул. Почти весь
первый год занятий в медицинской школе он носил в себе некую бактерию,
причинявшую ему физические и душевные страдания, так что им двигал не только
научный интерес - он искал панацею от своей хвори. У него была гонорея: можно
сказать, нечаянный подарок отца. Его старик, вконец окосевший от пива, так
возгордился успехами Уилбура, что не мог отпустить его в университет без
подарка. И нанял для сына портлендскую проститутку, устроив ему ночь наслаждения
в одной из меблирашек в районе порта. Был 188... год. Отказаться от такого подарка
сын счел неудобным. Старшему Кедру так застила ностальгия по токарному станку,
что он редко проявлял внимание к сыну; воинствующая праведность матери была не
менее эгоистична; неудивительно, что юного Уилбура тронули отцовские чувства и
желание хоть что-то для него сделать.
Проститутка из меблирашек (просоленное дерево, влажные от морского бриза
занавески и постельное белье) напомнила Уилбуру хорошенькую служанку, работавшую
у мэра Портленда; он зажмурился и представил себе, что вкушает запретный плод во
флигеле особняка мэра, где жили слуги. Открыв глаза, Уилбур увидел при свете
свечи растяжки, испещрявшие живот проститутки; но тогда он понятия не имел, что
это такое. Проститутку же растяжки на животе не смущали. Заснул он, прижавшись
щекой к ее животу, и, засыпая, с опаской подумал, вдруг эти бороздки навсегда
отпечатаются у него на щеке, так сказать, пометят его. Разбудил его резкий,
неприятный запах дыма; он быстро отодвинулся от женщины, стараясь не потревожить
ее сна. В комнате, сидя на стуле, куда проститутка положила свою одежду, кто-то
курил сигару - Уилбур видел, как ее кончик разгорается при каждой затяжке. Он
решил, что это очередной клиент, терпеливо ждущий очереди, и спросил, не зажжет
ли тот новую свечу: в темноте он не мог отыскать одежду. К его удивлению, ему
ответил голос молодой девушки. "Меня ты мог бы иметь дешевле", - сказала она.
Другой свечи не нашлось, и он не разглядел ее. Девушка помогла ему найти
разбросанную одежду, добросовестно пыхтя сигарой, отчего комната наполнилась
красноватыми вспышками и клубами дыма. Он поблагодарил ее за помощь и удалился.
Утром, к своему немалому смущению, он встретил эту проститутку в бостонском
поезде, оказавшуюся при свете дня весьма разговорчивой моложавой особой, в руке
она держала картонку с непринужденностью завзятой покупательницы; вагон был
переполнен, и Уилбур почел долгом уступить ей место. С проституткой ехала
молодая девушка. "Моя дочь", - бросила она, указав на девушку большим пальцем.
Дочь напомнила Уилбуру, что они уже встречались, дохнув ему в лицо на редкость
вонючей сигарой. Она была моложе Уилбура.
Проститутку звали миссис Уиск - "Рифмуется с "писк"!" - пошутил отец Уилбура.
Миссис Уиск рассказала Уилбуру, что она вдова, живет в Бостоне, где ведет
добропорядочный образ жизни, а чтобы поддерживать его, вынуждена продавать себя
в каком-нибудь захолустном городке. Она умоляла Уилбура не выдавать ее,
беспокоясь о своей репутации в Бостоне. Уилбур не только клятвенно заверил, что
будет нем как рыба, но и дал ей денег - больше, чем заплатил отец. Какая то была
сумма, он узнал позднее: отец рассказал Уилбуру, что миссис Уиск пользуется
безупречной репутацией в Портленде, но чтобы поддерживать ее, приходится иногда
продавать себя в Бостоне. Только по старой дружбе - "Всего один раз!" -
согласилась она сделать исключение для отца Уилбура и столь низко пасть в своем
родном городе.
Отец Уилбура не знал, что у миссис Уиск есть дочь, которая - по ее собственному
признанию - стоит дешевле матери и не претендует на безупречную репутацию ни в
Бостоне, ни в Портленде. Эта неулыбчивая девушка на протяжении всей поездки до
бостонского Северного вокзала не проронила ни слова; за нее красноречиво
говорили ее прокуренное дыхание и презрительный взгляд. Уилбур не стал заострять
внимание отца на одном маленьком противоречии: в каком же все-таки городе миссис
Уиск пользуется безупречной репутацией, и уж тем более не сказал ему, что
подцепил у миссис Уиск триппер, о котором сама она могла и не подозревать.
В Гарвардской медицинской школе Уилбур узнал, что гонококки могут годами обитать
у женщин в фаллопиевых трубах; болезнь становится явной, когда в области таза
появляется абсцесс. Прочие симптомы, например влагалищные выделения, могут
просто долгое время не замечаться.
А вот Уилбур Кедр симптомы заметил сразу: в те допенициллиновые времена инфекция
в организме юного Уилбура жила много месяцев, возбудив в нем живейший интерес к
бактериологии; в конце концов она сама собой сошла на нет, но оставила на память
о себе рубцы в мочеиспускательном канале и хронический простатит. А также
приучила его к эфиру, который спасал от нестерпимого жжения при мочеиспускании.
Этот единственный и такой болезненный сексуальный опыт да еще воспоминания о
безрадостном браке родителей вполне убедили будущего врача в санитарной и
философской оправданности воздержания.
В том же 188... году, когда Уилбур Кедр стал врачом, скончался борец за трезвость
Нил Доу. Безутешная мать Уилбура не смогла оправиться от удара и вскоре
последовала за своим героем в могилу. Через несколько дней после похорон отец
Уилбура, распродав все, что нашел в комнатах на половине прислуги, в которых
Кедры столько лет прожили по милости почившего мэра, сел на поезд и отправился в
Монреаль, город, менее помешанный на трезвости, чем Портленд, где и доконал свою
печень. Тело бывшего токаря доставили в Портленд по той же железной дороге, что
не так давно увезла его из родного города. Уилбур Кедр встретил поезд и
собственноручно препроводил останки отца на кладбище. Во время ординатуры у
молодого д-ра Кедра были среди пациентов умирающие от цирроза. И он представил
себе последние дни отца. Вместо печени сплошные рубцы, желтая кожа из-за
разлития желчи, стул светлый, моча темная, кровь не свертывается. Сомнительно,
чтобы отец при всем этом заметил еще и импотенцию - обычную спутницу
алкоголизма.
Как было бы трогательно, если бы на стезю акушерства молодого Кедра подвигла
утрата родителей! Участвовать в пополнении рода человеческого - это ли ни
прекрасно! Но нет, его туда привел путь, усеянный бактериями. Главным
бактериологом Гарвардской медицинской школы был некий доктор Гарольд Эрнст,
оставшийся в памяти потомков главным образом как один из первых университетских
питчеров, подающих крученые мячи; он же стал первым среди университетских
бейсболистов бактериологом. Молодой Уилбур Кедр приходил в лабораторию рано
утром задолго до доктора Эрнста. Он там был совсем один, но одиноким себя не
чувствовал в присутствии великого множества бактерий: и тех, что выращивались в
чашках Петри, и тех, что населяли его уретру и предстательную железу.
Он доставал свой пенис и выдавливал из него капельку гноя на окрашенный
диапозитив. Даже увеличенные в тысячу раз, злодеи, коих он каждое утро
разглядывал в микроскоп, были меньше рыжих лесных муравьев.
Годы спустя Кедр напишет у себя в дневнике, что гонококки были согнуты вдвое,
как долговязые гости в эскимосском иглу ("Они словно в танце кланяются друг
другу", - записал он).
Молодой Кедр исследовал гной до тех пор, пока в лабораторию не являлся доктор
Эрнст, приветствуя своих микроскопических подопечных, как будто они были его
партнеры по бейсбольной команде.
- Честное слово, Кедр, - заявил однажды утром знаменитый бактериолог, - когда вы
смотрите в микроскоп, у вас такой вид, словно вы замышляете страшную месть!
Конечно, лицо Уилбура Кедра ничего такого не выражало. Просто он стряхивал с
себя, прилагая немалые усилия, эфирный дурман. Молодой медик давно обнаружил,
что эта летучая жидкость с приятным вкусом - безопасное, но сильно действующее
болеутоляющее средство. За долгие месяцы борьбы со зловредными гонококками Кедр
приобрел большой опыт по части вдыхания эфира. И к тому времени как свирепые
бактерии утратили свою вирулентность, Кедр превратился в настоящего наркомана.
Пользовался он так называемым "капельным" методом. Одной рукой прижимал
самодельную маску ко рту и носу (конус из плотной бумаги, обернутый несколькими
слоями марли), другой смачивал этот конус эфиром: прокалывал небольшую банку с
эфиром английской булавкой, по ней на марлю через петлю булавки стекали капли
нужного размера и частоты. Точно таким же образом давал он эфир своим
пациенткам, только доза у них была куда больше. Лежа на койке, он чувствовал,
как рука, держащая банку, начинает дрожать, и опускал ее на пол; постепенно
другая рука, прижимавшая конус к лицу, слабела, пальцы разжимались, и конус
соскальзывал на пол. Поэтому Кедр и не знал, что такое панический страх, который
чувствуют пациенты, вдыхающие наркоз. Маска падала до того, как наступало
удушье.
Когда молодой д-р Кедр, работая в Южном отделении Бостонского родильного дома,
стал принимать роды в бедных кварталах города, болеутоляющее действие эфира уже
прочно отложилось в его памяти. И он всегда брал с собой марлевую маску с
эфиром, хотя зачастую к наркозу прибегать бывало поздно. Разумеется, если время
позволяло, он пользовался эфирной маской, не разделяя мнения коллег постарше,
что обезболивание при родах - насилие над природой: ведь рожать детей в муках
предписано свыше.
Своего первого новорожденного Кедр принял у одной литовки в квартире без горячей
воды на верхнем этаже дома, стоявшего на улице, которая, как все соседние в этом
районе, была загажена конским навозом, гнилыми овощами и фруктами. В доме не
было льда, начнись послеродовое кровотечение, нечего будет положить на живот.
Когда он пришел, на плите уже кипела вода в большой кастрюле. Хорошо бы ошпарить
кипятком всю квартиру, подумал доктор Кедр. Он отправил мужа за льдом, измерил
женщине таз и наметил положение плода. Слушая его сердцебиение, Кедр наблюдал
краем глаза за кошкой, играющей с дохлой мышью.
Здесь же была и будущая бабушка, разговаривающая с роженицей по-литовски. К
доктору Кедру она обращалась с помощью странных жестов, отчего он заподозрил в
ней старческое слабоумие. Она старалась втолковать ему, что большая бородавка у
нее на лице доставляет ей то ли наслаждение, то ли страдание - что именно, он
понять не мог; может, она хотела, чтобы врач удалил ее до или после родов.
Бородавку она демонстрировала весьма необычно, то подставит под нее ложку, как
бы показывая, что бородавка вот-вот отвалится, то накроет чашкой и тотчас опять
явит на всеобщее обозрение. Этот фокус с бородавкой она проделывала каждые
десять - пятнадцать минут, и всякий раз с таким чувством, что доктор Кедр
заключил: в голове у старухи дольше десяти минут ничего не держится.
Вернувшись со льдом, муж наступил на кошку, та дико заверещала, и Кедр на
мгновение подумал, что ребенок уже родился. Слава Богу, обошлось без щипцов.
Роды были быстрые, неопасные и громкоголосые. Обмывать младенца муж отказался, и
услуги свои предложила бабушка. Пришлось согласиться, хотя сочетание слабоумия и
возбужденности могло привести к несчастному случаю. Разъяснив ей (насколько
возможно без знания литовского языка), как моют ребенка - ни в коем случае не
окунать в кипяток и не обливать холодной водой из-под крана, - Кедр занялся
последом, который упорно не желал отходить. Кровотечение становилось сильнее, и
Кедр подумал, что может столкнуться с серьезной проблемой.
Он с трудом упросил мужа наколоть льда - здоровенный мужик притащил целую глыбу,
держа ее в огромных щипцах, которые позаимствовал у продавца, и теперь стоял
посреди кухни с этими щипцами на плече в угрожающей позе.
Принесенная глыба могла бы охладить кровоточащие матки сразу нескольких рожениц,
а возложенная на одну пациентку, сплющила бы в лепешку вместе с маткой и ее
самое. Тем временем намыленный младенец, выскользнув из бабушкиных рук,
шлепнулся на грязные тарелки, мокнущие в раковине; и в ту же секунду муж опять
наступил на кошку.
Воспользовавшись замешательством бабушки и мужа, Кедр нащупал через стенку
живота верхнюю часть матки и с силой надавил. Женщина закричала и сжала его
руки; оставив младенца среди грязной посуды, бабушка сзади обхватила Кедра и
вцепилась зубами в его загривок. Муж одной рукой извлек ребенка из раковины,
другой занес щипцы над головой Кедра. И в это мгновение везучий Уилбур Кедр
почувствовал, что плацента наконец отделилась от матки и благополучно вывалилась
наружу. Не поведя бровью, он указал на нее мужу с бабушкой, которые отнеслись к
ней, казалось, с большим благоговением, чем к новорожденному. Своими руками
обмыв ребенка и дав матери препарат спорыньи, он молча раскланялся с домочадцами
и вышел на площадку. Едва затворил за собой дверь, как внутри началось
светопреставление: бабушка, муж, охлаждаемая льдом роженица - все хором что-то
орали - по-литовски, конечно, - и младенец внес свой вклад в первую семейную
ссору. Кедр подумал: наверное, роды и появление врача лишь на краткий миг
прервали бурное течение жизни этого семейства.
Он осторожно спустился по темной лестнице и на ощупь выбрался наружу; при этом
наступил на гниющую головку кочанного салата, расплющившуюся под его подошвой с
податливостью черепа новорожденного младенца. На сей раз он не спутал отчаянный
кошачий вопль с детским криком. Поднял голову и успел увидеть, как из литовского
окна что-то вылетело, как из пушки. Целились явно в него, но он счастливо
увернулся. Какое же оскорбление, понятное, возможно, только литовцу, мог он
нанести этим беднягам? К его ужасу, выброшенным предметом оказалась та самая
кошка - теперь она бездыханная лежала у его ног. Ужас его умеряла мысль: хорошо,
что выбросили не ребенка, ведь могли бы. Правда, профессор в Гарварде говорил,
что "новорожденные обладают упругостью каучука", но и кошкам, Кедр знал,
упругости не занимать; однако этой кошке в тот день, как видно, суждено было
погибнуть.
"Здесь, в Сент-Облаке, - напишет впоследствии д-р Кедр, - я не перестаю с
благодарностью вспоминать Южный район Бостона". Столько детей родилось с его
помощью; он иногда думал, что те часы, когда он водворял их в этот мир, будут,
возможно, самыми безоблачными в их жизни. Оценил он и роль тамошних проституток
- они неизменно напоминали ему о жгучем подарке миссис Уиск. Встретив
проститутку, он видел, как в микроскоп, копошащихся в ней бактерий, а подумав о
бактериях, вспоминал дурманящее тепло эфира. Доктор Кедр не курил и не пил. Но
изредка баловал себя эфиром (минимальной дозой, одной понюшкой) для поддержания
духа.
Как-то ночью Уилбур дремал на дежурстве в Южном отделении Бостонского родильного
дома. Один из врачей поднял его известием, что в больницу поступила тяжелая
пациентка и что заниматься ею - его очередь. Хотя она сильно исхудала и утратила
моложавость, так поразившую его во время их краткого знакомства, Кедр сразу
узнал в ней миссис Уиск. У нее были сильные боли, затрудненное дыхание, глаза
расширены от испуга. Сестра приемного отделения спросила ее имя, и она никак не
могла его выговорить.
- Рифмуется с "писк", - пришел ей на помощь доктор Кедр.
Если миссис Уиск и узнала его, то виду не подала. Кожа у нее на ощупь была
холодная, пульс сильно учащен, живот твердый и белый, как костяшки пальцев
сжатой в кулак руки; Кедр не обнаружил ни родовых схваток, ни сердцебиения
плода, которого невольно вообразил похожим на молчаливую дочь миссис Уиск.
Интересно, сколько сейчас лет ее дочери? Да столько же, сколько ему, мелькнуло в
голове, и тут же стал ясен диагноз: внутреннее кровотечение в брюшной полости.
Дежурный по отделению подобрал доноров, и Кедр без промедления приступил к
операции.
- Миссис Уиск, - тихо окликнул он ее, надеясь, что она все-таки вспомнит его.
- Как поживает твой отец, Уилбур? - спросила она, не успел он еще взяться за
скальпель.
Брюшная полость была вся заполнена кровью; он стал промокать ее салфетками и
скоро обнаружил, что кровь идет из шестидюймового разрыва в задней стенке матки.
Кедр сделал кесарево сечение и извлек умершего во чреве ребенка, чье исхудалое
личико с презрительной гримаской и впрямь напоминало лицо любительницы сигар. И
у Уилбура Кедра вдруг мелькнула мысль: все-таки странно, что миссис Уиск пришла
в больницу одна.
Операция проходила гладко. Воспоминания о дочери, о болезни, от которой он лишь
недавно избавился, не мешали ему; случай казался довольно банальным. Он уже стал
зашивать матку и не смог: нитки в тканях у миссис Уиск не держались. Стенки
матки были как мягкого сорта сыр. А попробуйте наложить швы, скажем, на
камамбер. Выбора не было, матку пришлось удалить. После всех переливаний крови
состояние миссис Уиск, к удивлению доктора Кедра, было довольно хорошим.
Наутро он проконсультировался со старшим хирургом. Врачи-акушеры Бостонского
родильного дома, как правило, имели хорошую хирургическую подготовку, Кедр курс
хирургии проходил в Массачусетсской клинике, но состояние матки миссис Уиск
поставило в тупик и старшего хирурга. Необъясним был и разрыв матки - швов от
хирургических вмешательств не было. Плацента тоже ни при чем - детское место на
другой стороне. И никакой опухоли.
Миссис Уиск держалась молодцом двое суток. Узнав от Уилбура о смерти родителей,
стала его утешать. "С твоей матерью я, разумеется, не была знакома", -
призналась она. И снова заволновалась о своей репутации, взяв с него слово
сохранить ее тайну. (Он уже и так сохранил, не сказал хирургам о своем
подозрении, что матка миссис Уиск может быть следствием гонореи.) Между прочим,
в голове у него промелькнуло, не появился ли в жизни миссис Уиск и третий город,
спасающий ее репутацию.
На третьи сутки брюшная полость миссис Уиск опять наполнилась кровью, и Уилбуру
Кедру пришлось вскрывать шов; на сей раз у него появились опасения, что может
обнаружиться что-то серьезное. Но крови в брюшной полости оказалось немного, и
он с облегчением вздохнул. Удаляя кровь, он случайно задел кишку и проткнул
насквозь. Поднял ее, чтобы зашить повреждение, а она расползлась у него в руках.
Если и другие органы у миссис Уиск как желе, долго она не протянет.
Миссис Уиск протянула еще три дня. В ту ночь, когда она умерла, Кедру приснился
кошмар - его пенис отвалился у него в руках; он попытался пришить его на место,
но тот распадался на куски; затем точно так же отвалились пальцы. Пальцы для
хирурга важнее, чем пенис, подумал он. Как это характерно для хирурга! И как
характерно для самого Уилбура Кедра.
История с миссис Уиск еще укрепила его мнение об опасности половых связей. И он
начал ждать, что его скоро постигнет та же участь. Но вскрытие, произведенное
известным патологоанатомом, дало неожиданный результат.
- Цинга, - заявил патологоанатом.
Что с них взять, с патологоанатомов, подумал Уилбур Кедр. Какая тут, к черту,
цинга!
- Миссис Уиск была проститутка, - почтительно напомнил он патологоанатому, - а
не морской волк.
Но патологоанатом категорически заявил: ни гонорея, ни беременность тут ни при
чем. Миссис Уиск скончалась от этой чумы мореходов, в ее организме нет даже
следа витамина С. И патологоанатом заключил: "Распад соединительной ткани,
сопровождаемый внутренним кровотечением. Сомнений никаких - цинга".
Хотя откуда взяться цинге, так и осталось загадкой. Миссис Уиск умерла не от
венерической болезни, и д-р Кедр успел-таки выспаться одну ночь. Но на вторую на
сцене появилась дочь миссис Уиск.
- Разве сегодня моя очередь? - запротестовал он спросонья, когда коллега опять
разбудил его.
- Она утверждает, что вы ее лечащий врач, - пожал плечами коллега.
Дочь миссис Уиск, которая стоила когда-то дешевле матери, преобразилась до
неузнаваемости; теперь она наверняка заломила бы цену, какая матери и не
снилась. Тогда в поезде она выглядела моложе Уилбура, сейчас казалась старше
его. Подростковая замкнутость сменилась презрительной развязностью. Косметика,
украшения, духи - ни в чем нет меры, одета вызывающе. Волосы, заплетенные в
толстую косу с воткнутым в нее пером чайки, так натянули кожу, что вены на
висках и мышцы шеи вздулись и напряглись, как будто любовник-садист схватил ее
за косу и с силой потянул назад.
Вместо приветствия она протянула Уилбуру Кедру флакон с бурой жидкостью, от
которого сквозь неплотно закрытую пробку шел едкий незнакомый запах.
На захватанной грязными пальцами этикетке разобрать что-нибудь было невозможно.
- Вот что ее укокошило, - заявила девушка, и из горла ее вырвался глухой хрип. -
Я это не употребляю. Есть другие способы.
- Вы мисс Уиск? - с некоторым сомнением спросил Уилбур Кедр, пытаясь уловить
тяжелый сигарный дух.
- Я же сказала, есть другие способы! - повторила мисс Уиск. - У меня не такой
срок, как у нее, еще не дергается. Уилбур Кедр понюхал флакон; он понимал, о чем
она. Мать была на пятом месяце, значит, ребенок уже шевелился. Для верующих
врачей первое шевеление плода означало обретение души, но Уилбур Кедр в
существование души вообще-то не верил. Вплоть до середины девятнадцатого века
закон относился к абортам просто (и, по мнению Кедра, разумно) - позволял
прерывать беременность до первого шевеления; такой аборт для жизни матери не
опасен, правда, на четвертом месяце плод уже прочно крепится к матке, и извлечь
его оттуда труднее.
Вот и эта бурая жидкость в склянке, что сейчас держал в руке Уилбур Кедр, не
смогла извлечь плод из чрева миссис Уикс, хотя, вероятно, именно она умертвила
плод и превратила ее внутренности в подобие манной каши.
- Это, наверное, сильный яд, - заметила суровая дочка миссис Уиск, пока Уилбур
Кедр протирал заляпанную этикетку своим драгоценным эфиром.
"Французская лунная настойка", - наконец прочитал он.
"Восстанавливает регулярность месячных!
Снимает блокирующие факторы!"
(Блокирующие факторы, насколько было известно молодому Кедру, означали
беременность.)
"Противопоказания: замужним дамам не рекомендуется.
Почти всегда вызывает выкидыш!"
Разумеется, именно последнее предостережение и побудило миссис Уиск принимать
без конца это адское зелье.
В Гарвардской медицинской школе Кедр многое узнал о средствах, вызывающих аборт.
Одни, например спорынья, которую Кедр прописывал после родов для лучшего
сокращения матки, или экстракт шишковидной железы, непосредств
...Закладка в соц.сетях
