Жанр: Драма
Какая-то ерунда
...ем у него с Марией разрыве доставляла ему
внутренние страдания, угнетая и подавляя.
А впоследствии, спустя более продолжительное время, Сараев все же смог
себя пересилить и взять в руки, и он сказал себе, что раз так случилось, а
не иначе, значит, так и должно было случиться, на роду, как говорится, это
написано. А он, Сараев, давно имел убеждение, что просто так ничего не
случается и от судьбы уйти невозможно никому. Не верил он, следовательно, в
определяющую роль случая в жизни личности. Потому что, если все в ней, в
жизни, может случиться, а может и не случиться, тогда это ж, допустим, и
Пушкин тот же самый, к примеру, мог Пушкиным стать, а мог и не стать, не
говоря уже про Гитлера или дядю Васю Рукомойникова с шестого этажа. То есть
несуразные выходили вещи из предположения слепой случайности жизни, до того
несуразные, что Сараев представить себе их не мог и принять не умел.
И такое однобокое отношение к понятию неизбежности человеческой судьбы
помогло ему пережить разрыв с Марией и уход от нее, и он сосредоточил все
свои душевные и физические силы на благоустройстве квартиры и на двери и на
укреплении своей дальнейшей безопасности и обороноспособности, уйдя с
головой в эти новые дела и заботы, и ни на что другое у него не хватало ни
материальных средств, ни свободного времени.
И он психовал теперь и раздражался, если ему приходилось что-то
незапланированное заранее делать. То есть он знал все свои жизненные
обязанности наперечет: ну там на работу ходить во все будние дни, к Марии -
не менее одного раза в месяц, за квартиру, конечно, платить, тем более что
долга после Милы осталась крупная сумма и ее надо было погашать. И еду
покупать себе на каждый день и про запас - на случай осадного положения -
входило в обязанности Сараева. И он совокупность этих своих функций принимал
как должное, без чего и обойтись в повседневной жизни не представлялось
возможным. Но если помимо и сверх этого что-то возникало необходимое, Сараев
выходил из берегов, так как весь свой досуг он посвящал организации
самозащиты и продумыванию возможных действий в любых критических ситуациях.
И постоянно думал Сараев приблизительно так:
"Дверь, - думал, - у меня есть. Это, значит, первое. Теперь - жилет.
Тоже есть. Это второе. Ну и "Макаров", конечно - это третье".
А потом, позже, он к устойчивым своим мыслям стал добавлять: "Глазок в
двери непробиваемый установлен, слава Богу, в самое время".
И эти навязчивые мысли оборачивались в голове Сараева медленной
каруселью и никогда его сознание не покидали. Он мог, конечно, переключиться
на какие-нибудь иные мысли, но после опять продолжал думать о том, что у
него есть стальная дверь и глазок, и бронежилет, и "Макаров".
А о "Макарове" он часто думал в отдельности и в стихотворной форме
народного творчества.
"Мы с "Макаровым" вдвоем вам частушки пропоем", - думал Сараев.
А заканчивал он эту свою мысль почти вслух: "Эх, глядь, твою мать,
воевать так воевать".
И он бормотал и пережевывал эту придуманную как-то частушку на разные
мотивы и мелодии почти беспрерывно. Он и на суде, разводясь с Марией,
напевал ее, частушку свою самодельную, себе под нос, невзирая на официальную
обстановку. И судья у него все время спрашивала:
- Ответчик, вы имеете что-либо сообщить суду?
А Сараев вставал с места и отвечал ей:
- Нет. Не имею.
И опять пел свою песенку о верном "Макарове", используя музыку
старинной песни "Из-за острова на стрежень".
Так что весь процесс суда и развод с Марией мало чем подействовал на
внутренний замкнутый мир Сараева, потому что он, будучи поглощен
собственными мыслями, ничего этого, можно считать, не заметил. Мария сказала
ему, когда он принес ей очередные деньги, что заседание суда по их делу
назначено и состоится во вторник, в двенадцать часов дня, и Сараев пришел на
этот суд. В жилете пришел под свитером и с "Макаровым" в кармане. Как всегда
он ходил в последние дни и недели, так и на суд пришел. В том же виде.
И суд развел его и Марию, объявив их брак недействительным и
расторгнутым с сегодняшнего числа. И когда судебное заседание было закрыто и
суд удалился по своим делам, Сараев прекратил напевать песню о "Макарове" и
сказал Марии:
- Поздравляю с победой, - и поцеловал ей на прощанье руку. ***
И Сараев быстро покинул зал заседаний суда и ушел домой.
Или, может, еще куда-либо он ушел - в магазин, допустим, за хлебом, ну,
или за квартиру платить. ***
А положительное решение суда в ее пользу ничего, конечно, не изменило в
сущности жизни Марии. Если не считать того, что стала она дважды разведенной
и опять в каком-то смысле слова свободной и независимой женщиной. А больше
никакой роли состоявшийся суд в судьбе и в распорядке Марииной жизни не
сыграл. И она вернулась по окончании суда домой и стала жить и растить
детей, кормя их и воспитывая день ото дня. И такое нынешнее состояние
свободы нравилось Марии во всех отношениях, и ничего другого ей нужно не
было, и мужчины, которые под разными вымышленными предлогами зачастили к ней
на огонек, прослышав о ее разведенном статусе, не могли добиться от Марии
желаемого и не получали ничего, за исключением, может быть, чашки чая или в
лучшем случае кофе. А на их откровенные ухаживания и намеки она не
отзывалась и бровью не вела, отдыхая морально от истории с Сараевым, и с
абортом, и с судом, и со всем прочим.
И она жила ровно и взвешенно, в устойчивом, как говорится, режиме.
Днем, значит, две работы вместе - госпредприятие то есть и малое
предприятие, при нем созданное по инициативе генерального директора, потому
что он, директор, свой кровный интерес в этом МП имел. А Мария, она на
госпредприятии нормировщиком работала в основном крупнейшем цехе, а в малом
предприятии - бухгалтером, так как образование и предыдущий богатый опыт
работы ей такое совмещение позволяли. И времени дополнительного на вторую
работу у нее мало уходило - только если на дом приходилось когда-нибудь
отчеты брать делать, а интенсивность труда, конечно, была у нее высокой, и
она за рабочий день уставала как собака. А после работы, само собой,
магазины продуктовые были на ее плечах, так как дети хлеб покупали, а кроме
него - редко что, ну, может, молоко и кефир. И Мария сама продукты все
покупала, исключая колбасу, которую ей приносили с мясокомбината.
А из магазинов, с покупками, Мария домой шла. И там всегда что-то еще
ее ждало и наваливалось - какая-нибудь срочная суета. То уроки детские, без
нее неразрешимые, то приготовление еды. А то пришить что-то возникала
необходимость или постирать и убрать. Ну то есть установился у нее некоторый
ритм и уклад жизни. Правда, в связи с тем что телефон она имела единственная
на этаже, очень ее дергали и допекали. Поскольку общий коридор у них длинный
- шестнадцать квартир, и звонить ходили к ней соседи до позднего времени.
Она уже и телефон в прихожую, к двери, выставила, чтоб в квартиру все
звонившие не лезли и грязь не натаскивали. А многие еще и своим знакомым ее
номер давали, и те звонили и просили то одного, то другого позвать. И
бывало, когда совсем ее доставали до печенок, она выключала телефон из
розетки и в дверь никого не впускала. Особенно если детей дома не было, она
такое практиковала. И тогда, в это время, могла Мария отдохнуть и немного
полежать на диване. Но потом приходили дети с тренировки своей или с
гулянья, телефон включался, и все начиналось и продолжалось, потому что не
хотела Мария, чтоб видели они эти ее ухищрения и росли неотзывчивыми и
черствыми людьми.
Да, и что интересно и примечательно: когда она с Сараевым жила, к ним
не ходили все подряд. Ну, Дуся ходила, еще двое, может, соседей. А чтоб ее
номер давать - про это и речи не заводил никто, кроме, конечно, Дуси. Дуся и
при Сараеве ее телефоном пользовалась широко и свободно. А больше никто не
пользовался - разве только в критических каких-нибудь случаях: "скорую"
вызвать или милицию. А как не стало Сараева, так квартира Марии в проходной
двор превратилась на глазах, и к ней заходили ее знакомые без всякого дела и
смысла, чтоб посидеть в тепле и выпить чего-нибудь и чтоб не идти подольше
домой - к женам своим и семьям.
Зато Сараев теперь у нее не рассиживался, а придет, деньги положит на
стол в кухне и говорит:
- Ну, я пошел.
И пропадает на месяц, как сквозь землю проваливается.
И так, значит, жила Мария после суда какое-то время года без событий,
плавно, а потом что-то такое в ее темпе и порядке жизни нарушилось или
сдвинулось и посыпались на нее всякие неприятности и трагические
происшествия, как из рога изобилия. И сначала это были мелкие неприятности,
похожие друг на друга, словно братья и сестры, и можно было их пережить и
забыть, из головы выбросив, а потом и крупные пошли одно за одним, по
нарастающей. И первое, значит, что случилось - это перчатки кожаные у нее на
рынке вытащили из кармана. Хорошие перчатки, венгерские. Она их уже третий
год носила, а они как новые были, даже не потертые. А тут на рынок Мария
пошла за картошкой, луком и другими овощами и, чтоб удобнее было
расплачиваться с торговцами и пересыпать купленные овощи в сумку, перчатки с
рук сняла и в карман положила и, наверно, неглубоко, так, что торчали они из
кармана. И их у нее вытащили в толпе.
Но перчатки - это пустяк, конечно, и мелочь, потому что у Марии еще
одни были перчатки, вязаные, и она значения большого этому эпизоду не
придала. Но после перчаток, буквально через день, Женя из школы в одном
пиджаке вернулся. А куртку у него в школе украли с вешалки. И кто украл ее,
осталось покрытым мраком. А без куртки, хоть и весна уже стояла, ходить еще
никак нельзя было из-за пониженной температуры воздуха. И Мария извлекла на
свет Божий старую Женину куртку, из которой вырос он в прошлом году, и
почистила мокрой щеткой, и Женя эту куртку на себя натянул. А она, конечно,
ему коротка и узка, и руки у него из рукавов торчат, так что не согреешься
особо. Ну и Женя в этой кургузой куртке в школу пошел за неимением другой.
А Мария взяла свой набор бижутерии - Сараев ей когда-то, в былые дни,
преподнес этот набор, а она его так чего-то и не надевала - и отнесла его,
набор то есть, в комиссионный магазин "Лотос". И у нее приняли этот набор по
цене девять тысяч, за которые Мария надеялась Жене новую куртку купить. Но
деньги в комиссионном магазине выдают, только продав товар, не раньше, и
Мария ездила в этот комиссионный "Лотос" каждый Божий день, а набор все
лежал, сверкая, в стеклянной витрине. Не покупали его. И Женя три уже дня в
старой своей и страшной куртке в школу ходил, и над ним там смеялись дети. А
одолжить денег у Марии не получилось, хоть и пробовала она, потому что дело
это перед зарплатой было, за неделю примерно, и ни у кого лишних денег не
находилось. Или, может, просто давать не хотели, учитывая гиперинфляцию.
А в пятницу приехала Мария в магазин, а он закрыт без объявления
причин. Сандень они там себе устроили или переучет какой-нибудь липовый.
Короче, не работали, и все. И Мария развернулась, поцеловав замок, и пошла в
обратном направлении в расстроенных чувствах. А паспорт она еще на подходе к
магазину приготовила, из сумочки вынув и в карман пальто положив. Так как в
паспорте у нее квитанция лежала. И тысяч пять денег там же у нее лежали, все
то есть ее деньги, что оставались на жизнь до получки. Ну и она, идя к
остановке автобуса сорок шестого маршрута, увидела сырки в шоколаде, какие
дети - и Юля, и Женя - любили, и она купила им по сырку, достав деньги из
паспорта и сдачу туда же спрятав. Подумала, а, черт с ним со всем, хоть их
порадую. И купила.
А потом, когда купила она сырки и по проспекту Ильича шла не спеша,
потому что хотела пройтись по свежему воздуху, вообще с ней нехорошее
произошло, послужив началом дальнейшему ходу событий.
Короче говоря, почувствовала вдруг Мария, что у нее по ногам течет. И
она испугалась, конечно, так как месячным совсем не время еще было и,
значит, это могло открыться какое-нибудь кровотечение. А у нее, по закону
подлости, ни кусочка ваты с собой. Да и сортиром в радиусе километр не
пахнет.
Ну и, в общем, побежала Мария к автобусу как есть, и он, слава Богу,
подошел тут же, а не через полчаса. И Мария влезла в него, приложив все силы
и идя напролом, и поехала домой. А в автобусе, конечно, давка неимоверная.
Чуть не расплющили ее и по стене не размазали. Но она ничего этого не
ощущала - ни толчков, ни давления на грудную клетку, а стояла как
бесчувственная чурка и только мечтала - быстрее бы доехать.
А домой вбежала она - и прямо, конечно, в ванную, раздеваться.
Разделась, а у нее уже и в сапогах, и на платье, и везде. И Мария сбросила с
себя всю испачканную нижнюю одежду и платье, вымылась как следует и заодно
разобралась, что это у нее больше все ж таки на месячные похоже вне графика,
чем на кровотечение по болезни, и она приняла нужные меры и бросила в миску
окровавленные свои вещи и отстирала их хозяйственным мылом. А развесив
выстиранное на полотенцесушилке, Мария вышла из ванной комнаты и сказала
детям:
- Привет. Как вы тут?
А Женя спросил:
- Ты, ма, чего? Чуть не это, да? Или - это?
А Мария сказала:
- Любопытной Варваре кое-что оторвали.
И она вспомнила о шоколадных сырках и вынула их из кармана, сказав
детям:
- После ужина съедите, на закуску.
И про паспорт тоже она вспомнила и решила, что нужно его из пальто
вынуть, так как там ему не место. Но в пальто паспорт она не нашла, сколько
ни искала, и в сумке не нашла. Пропал паспорт, как говорится, с концами. И
тут Мария расплакалась. Сидит, пальто в руках мнет и плачет. Юля и Женя
спрашивают:
- Мама, ты зачем плачешь?
А она плачет молча, и все. А потом Мария сказала детям, что паспорт у
нее вытащили из кармана. Так же, как перчатки.
- В автобусе, - говорит, - наверно. Больше негде.
А дети ей говорят:
- Ты не плачь.
А она:
- Так ведь там деньги все наши были, в нем. И квитанция на девять тысяч
из комиссионного магазина "Лотос".
И еще была одна веская причина, почему Марии так жалко было украденного
паспорта. Он, паспорт, у нее в обложке был, а обложку эту Мария с отцовского
паспорта сняла, когда умер ее отец. Ну, как бы на долгую память. Его,
паспорт, из-за этой обложки, видно, и вытащили, потому что на ощупь она от
бумажника ничем не отличалась и на вид похожа была. Вот и достали, наверно,
в толчее автобусной и в давке у нее из кармана паспорт, рассчитывая, что
достают кошелек, и не ошиблись в расчетах.
Да Марии и казалось, что толкают ее и жмут как-то искусственно, но не
могла ни на что она правильно реагировать и думать о чем-то еще, когда
каждую секунду чувствовала, как мокро становится все ниже и ниже.
А назавтра поехала Мария в магазин к его открытию. Приехала, смотрит, а
бижутерии ее уже нету в витрине. Продана. Вчера, значит, не работали они,
позавчера лежала, а сегодня с утра - нету. И Мария спросила у продавца, где
ее бижутерия, а он сказал:
- Продана, - и: - Можете, - сказал, - получить ваши деньги.
И Мария рассказала продавцу о постигшем ее несчастье - что украли у нее
и паспорт и квитанцию, и попросила не выдавать деньги, если с этой ее
квитанцией придут к ним в магазин. И говорит:
- Я могу вам заявление написать или я не знаю что, - и: - Может, -
говорит, - вы как-нибудь поймаете того, кто придет, у вас же вон какая
охрана. А с меня, - говорит, - за это причитается коньяк.
А продавец говорит, что насчет поймать и другого я не обещаю, а деньги
ваши, говорит, я смогу вам выдать.
- Потому что, - говорит, - я вас помню. А если вы данные своего
паспорта украденного знаете, то вообще, - говорит, - хорошо.
Ну а паспорт свой Мария на память знала, так как, работая бухгалтером,
ей приходилось деньги получать в банке и заполнять бумаги, куда требовалось
все данные паспорта вносить. Да и алименты она получала от отца Жениного
тоже по заполнении почтового корешка паспортными данными.
И Мария написала заявление об утрате квитанции, и деньги ей выплатили,
и на жизнь у нее теперь было. А вот куртку Жене купить не выходило, хоть
вывернись. И она пришла к выводу, что надо все же купить куртку, а на
питание ухитриться одолжить денег. И она сейчас же зашла в десяток магазинов
и нашла Жене подходящую куртку за восемь всего тысяч. То есть тысяча у Марии
еще и осталась на хлеб и на самое необходимое. И она подумала, что деньги я
все-таки займу. У нескольких человек понемногу, потому что так всегда легче
брать в долг, чем у одного кого-нибудь крупную сумму.
А дома Мария показала Жене его новую куртку и сказала:
- Меряй, чудище.
А он померил и говорит:
- Великовата.
А Мария ему:
- Расти, - говорит, - быстрее, - и: - Не отрезать же, - говорит, -
из-за твоего мелкого роста совершенно новую куртку.
И Мария завозилась по дому, и к ней заходила Дуся одалживать пять
картошек, и Мария спросила, нет ли у Дуси тысячи на два или три дня, а Дуся
сказала: "Откуда?" - и ушла с картошкой не задерживаясь - варить ее или
жарить.
А Мария села ломать длинную вермишель, чтобы она в кастрюлю влезала, и
думала, ломая ее, что в понедельник надо будет отпрашиваться с обеих работ и
ехать в милицию заявлять о краже паспорта, и собирать кучу справок с места
работы и с места жительства, и фотографироваться. И еще думала, что штраф
какой-нибудь платить ее заставят. Ведь же доказать им, что паспорт у меня
украли, а не сама я его потеряла, мне никак не удастся. И она думала, что,
может, сразу надо было пойти и заявить, как только выяснила она пропажу, но
тогда вечер уже настал и поздно было обратно в центр ехать, а тут, ко всему
хорошему, месячные эти ее несвоевременные подоспели досрочно. А в субботу
она в милицию не поехала, так как в магазин поехала комиссионный, а оттуда,
деньги неожиданно свои получив, куртку искать пошла Жене, и нашла ее, и
купила, и повезла, конечно, домой, потому что не переться же в милицию с
курткой под мышкой.
А впоследствии выяснилось, что правильно она сделала, не поехав в
милицию, так как там по вопросам утери документов принимали строго по
понедельникам и четвергам с четырнадцати часов и до шестнадцати. Ну и дальше
вот что произошло - как венец всему. Пришел к Марии сосед из квартиры
напротив. С обычной целью - телефоном попользоваться. В Сумы ему надо было
позвонить, родственникам. И Марию подмывало сказать, что это уже свинство
чистопородное, поскольку до переговорного пункта идти пять минут нога за
ногу, но она, как всегда, ничего этого не сказала, а сказала:
- Звони.
А он сказал, что поговорит недолго и коротко, буквально две минуты.
- Деньги, - сказал, - я заплачу по счету. Ты скажешь сколько, и я
заплачу.
А Мария говорит:
- А где я узнаю, сколько? Мне ж общая сумма к оплате выставляется.
А сосед говорит:
- Ну, я не знаю где, - и: - Сколько скажешь, - говорит, - столько я и
заплачу.
И он позвонил в Сумы и говорил, понятное дело, не две минуты и не три.
А поговорив, он ушел, а дверь за ним Юля закрыть встала.
И она толкнула дверь, чтоб прихлопнуть ее плотнее, потому как задвижка
у них туго закрывалась, а в это время Вениамин в общественный коридор выйти
вздумал. Вслед за вышедшим соседом. Он часто туда, в коридор, выходил.
Погулять на его просторе. А когда надоедало ему гулять, он лапой дверь
скреб, и его впускали обратно в тесноту.
И вот сосед вышел, и Вениамин за ним устремился. А Юля в этот же самый
момент времени дверь закрывала. Ну и Вениамин как раз в щели оказался, и
дверь ударила его, припечатав к углу косяка. Не видела она, Юля, как юркнул
Вениамин в дверь.
И он закричал душераздирающе и метнулся как сумасшедший в угол, под
стол, и забился туда, весь дрожа и продолжая кричать от боли и испуга.
И Мария достала его осторожно, а он все вскрикивал и не давал
прикоснуться ни к спине, ни к животу, ни к задним ногам. А потом Вениамин
кричать перестал и только постанывал и смотрел не отрываясь Марии в глаза. И
Мария аккуратно, боясь причинить ему лишнюю боль, перенесла Вениамина на
свой диван и положила его в головах у стенки. И он затих и лежал на диване
без движения и ничего не ел и не пил.
И так пролежал он всю ночь, а Мария рядом с ним то лежала, то сидела,
следя за его самочувствием. И все, считай, воскресенье пролежал Вениамин на
одном месте, и стало Марии ясно, что он может умереть, так как он не только
не ел и не пил, но и не оправлялся. И живот стал у него понемногу
раздуваться, увеличиваясь в размерах. А Мария видела это, а что делать и
куда бежать, не знала, потому что было воскресенье. Она, правда, позвонила в
ветлечебницу, надеясь на чудо - что окажется там дежурный какой-нибудь, но
телефон лечебницы ей не ответил, и она совсем запаниковала, и у нее
опустились руки.
А тут Сараев пришел, денег принес, очень, конечно, кстати. И он порог
переступил и говорит:
- Я на минутку и проходить не буду, потому что уже темнеть начинает, -
и: - Вот, - говорит, - деньги - нам зарплату раньше выдали, но с завтрашнего
дня, - говорит, - меня в отпуск отправляют без содержания ввиду отсутствия
сырья и неплатежей, - и говорит: - По этой причине я тебе в следующем месяце
ничего не смогу принести, но потом, - говорит, - я все компенсирую, в
рассрочку.
И он говорил это, а Мария стояла и слушала его вполслуха, рассеянно и
без тени внимания и ждала от него, чтоб он ушел и дал ей вернуться в
комнату, к Вениамину. И Сараев заметил наконец ее это отвлеченное состояние
и спросил:
- Что стряслось?
А она сделала шаг назад, в комнату, и кивнула на лежащего Вениамина. А
Сараев, увидев его, спросил:
- Заболел?
А Мария говорит:
- Нет, Юля дверью его ударила и, наверно, что-нибудь ему сломала и
повредила внутренние органы.
И, узнав такую новость, Сараев, конечно, разделся и не ушел, потому что
он тоже, как и все здесь присутствующие, Вениамина любил. И он посмотрел на
него с более близкого расстояния и почесал его за ухом. И:
- У него, - сказал, - живот раздут.
А Мария говорит:
- Он со вчера не ходил.
А Сараев говорит:
- Надо его в больницу, в ветеринарную.
А Мария говорит:
- Воскресенье.
И Сараев остался у Марии, и они вместе и по очереди за Вениамином
приглядывали, а он лежал не шевелясь, то ли еще в сознании, то ли уже нет.
А в понедельник, в семь часов, поехали они в больницу. Взяли коробку от
сапог Марииных, постелили туда плед и поставили коробку в сумку большую, с
которой Мария обычно к матери ездила в гости, и повезли они в этой сумке
Вениамина еле дышащего и ничего, похоже, не чувствующего. И они приехали в
больницу к началу рабочего дня и в очереди были первыми.
А врач взглянул на Вениамина и сказал:
- Да. - И сказал: - Машина или падение с высокого этажа?
А Мария сказала:
- Нет, - и коротко ему изложила, как было, и что, и когда.
И он, врач, позвал еще одного врача, женщину, пришедшую только что и
переодевавшуюся в соседней комнате. А осмотрев Вениамина вдвоем и
посовещавшись друг с другом и посоветовавшись, они сделали ему укол
прозерина. И у Вениамина в результате этого укола начались судороги, а из
глаз полились ручьями и потоками слезы. И он стал задыхаться. А врач сказал:
- На воздух его.
И Мария схватила Вениамина и вынесла на крыльцо, где ему стало лучше. А
когда она снова его внесла, врач, женщина, сказала:
- Кладите его на стол. И держите.
И Мария с Сараевым стали держать Вениамина, как показала женщина-врач,
а она проколола ему большим шприцем живот и выкачала из него три этих шприца
мочи. И сделала еще какой-то укол антибиотика и вколола мочегонное.
А что дальше делать, она объяснила Марии и написала, как и сколько раз
в день нужно Вениамина колоть. И Сараев тоже все эти рекомендации слушал и
запоминал. А в конце врач дала Марии с собой бутылочку канамицина и ампулу -
чем его разводить. Сказала:
- На сегодня вам хватит и на завтра один раз уколоть, а за это время
достанете. - И она посмотрела на Марию с сочувствием, так как на ней совсем
никакого лица не было, и сказала: - А не достанете - позвоните. Я помогу.
И из лечебницы Сараев с Вениамином поехал домой к Марии, а Мария - по
аптекам рыскать. Лекарства доставать. Канамицин - антибиотик широкого
спектра действия и лазикс - мочегонное. У нее доставать что-либо всегда
лучше, чем у Сараева, получалось, Сараев этого совсем не умел. И Мария
обмотала Бог знает сколько аптек - и ветеринарную, и человеческих несколько
- и наконец выпросила она в одной из них требуемый канамицин, переплатив за
него втрое, а в другой лазикс она нашла - свободно. И шприцев одноразовых
купила Мария в коммерческом киоске пять штук, предполагая их кипятить и
использовать по три-четыре раза, как советовала ей женщина-врач.
А купив все это, Мария заехала к себе на работу и взяла на обоих своих
предприятиях неделю в счет очередного отпуска. Без оформления, а просто
договорившись с начальством, что работать она в течение недели не будет, а в
отпуск летом уйдет не на четыре недели, как положено, а на три. И с этим
вернулась Мария домой, про паспорт и про милицию совершенно забыв, и
приступили они к лечению Вениамина и к его спасению. А лечение, значит,
состояло в сле
...Закладка в соц.сетях
