Жанр: Драма
Какая-то ерунда
... а она, гречка, вся
шевелится, как живая. Жуки в ней то есть завелись в диком количестве,
долгоносики. И Мария сказала: "Черт" - и налила в большую миску воды из-под
крана и всыпала всю крупу из мешка в эту миску и со стола тоже ее сгребла и
в миску всыпала.
И крупа в воде утонула и легла на дно миски толстым слоем, а жуки,
будучи легкими и живыми, на поверхность водную всплыли, как и хотела Мария,
чтоб слить их в унитаз и крупу таким способом от них очистить и уберечь. А
слив жуков, Мария оставшуюся воду с гречкой через дуршлаг пропустила и в
духовку мокрую гречку запихнула на противне, сохнуть. И после этих
профилактических мер и действий приступила она к котлетам - лепить их и
жарить и, значит, не сидеть без работы, пока гречка в духовке просыхает и
прокаливается. И время за этими хозяйственными занятиями подошло незаметно к
двенадцати часам, и опять, подумала Мария, и снова не светит мне выспаться и
придется завтра ходить полдня опухшей и с синяками вокруг глаз.
А тут еще, стоило начать ей котлеты делать и руки в фарш опустить,
телефон раззвонился и каждые пять минут звонил. Причем звонили не ей, а
попадая не туда. В горсеть люди звонили, и она по каждому звонку вытирала
руки о полотенце и брала трубку. А у нее спрашивали, например, почему на
автостоянке света нет или когда подадут высокое напряжение на насосную
станцию котельной. И она говорила, что это квартира, а ее ругали матом и
кричали, что умней врать она не может, чтобы не работать, и угрожали
жаловаться в аппарат представителя президента и чуть ли не в Совет
Министров. А после серии этих безумных звонков еще кто-то позвонил и
попросил позвать к телефону соседа из сто сорок восьмой квартиры. И даже не
извинился за то, что ночью звонит. И не поздоровался. И Мария ему ответила,
что поздно уже. А он ей говорит:
- Ничего, он не спит.
И тогда она сказала, что он, может, и не спит а я вот сплю, и выдернула
телефонный шнур из розетки. И гречку из духовки бросилась вынимать, так как
она уже подгорать с одного края, где огонь всегда был сильнее, начала, судя
по запаху. А котлеты пока Мария бросила. И гречкой снова занялась. Часть
небольшую перебрала по крупинке, черные зерна и сорняки отделив, и варить
поставила, а всю остальную крупу она снова в мешок полотняный ссыпала,
вывернув его навыворот и вытряхнув. И мешок она на подоконник поставила не
завязывая, чтоб остыла гречка до комнатной температуры и не запотела. А за
то время, что каша на медленном огне варилась, Мария котлет нажарить успела
одну сковороду. А сырые котлеты, все, какие из фарша получились, она в
сухарях панировочных густо обваляла и в судок эмалированный сложила, а судок
в холодильник поставила, на верхнюю, самую холодную, полку. И при первой
надобности их можно было теперь изжарить и съесть.
И вот Мария закончила все свои сегодняшние хлопоты и, как всегда,
ужаснулась позднему часу. И она сказала себе:
- Спать, - и даже под душ не пошла, а лишь умылась, смыв тушь с ресниц
и почистив зубы.
И еще она кремом густо намазала лицо и руки, так как в последние года
два кожа у нее стала сухой и на лице и на руках и шелушилась, если за ней не
ухаживать с помощью питательного крема для сухой кожи. Поэтому Мария на ночь
обязательно смазывала себе лицо и руки кремом, втирая его в кожу, и квартира
заполнялась удушливым его запахом, и дети от него, от этого крепкого запаха,
начинали ворочаться во сне, а кот Вениамин просыпался, чихал и с удивлением
и недовольством смотрел на Марию из-под батареи парового отопления, где спал
до тех пор, пока Мария не ложилась на свой раздвижной диван. А когда она
ложилась, Вениамин переползал из- под батареи к ней и сворачивался на одеяле
в ногах. Он с детства своего в ногах у нее приладился спать. Это когда Мария
с первым еще мужем в браке состояла. И когда Сараев у нее жил, тоже Вениамин
всегда с ними на диване спал и всегда у нее именно в ногах. Днем - это
пожалуйста, мог и к Сараеву и к другому на колени влезть и тереться мог о
всякого, кто в дом зайдет, а ночью только Марию признавал и больше никого. У
Юли вот тоже мог изредка на подушке поваляться, но недолго. Потому что она
во сне вскидывалась и вертелась и спать ему, Вениамину, спокойно не давала,
а он этого не любил.
И вылез Вениамин из-под теплой батареи отопления, учуяв во время сна,
что Мария постель себе стелит, и нырнул под простыню. А Мария вытащила его,
сказав, что не до игр ей, и закончила стелить и легла, вытянувшись под
одеялом до хруста в спине и в коленях. И Вениамин свернулся в бублик, обнял
всего себя хвостом и задышал редко и слабо. А Мария, она лечь легла, а сна
ни в одном, как говорится, глазу нет. Хоть опять вставай. Но вставать она,
конечно, не думала, а думала, что устала она сегодня и легла слишком уж
поздно. А у нее это было обычным явлением - бессонница в случае чрезмерной
усталости и если ложилась она к тому же не вовремя. И она лежала с закрытыми
глазами на спине и не спала, и ей лезли в голову беспорядочные нечаянные
мысли и их обрывки: о Сараеве и о завтрашнем рабочем дне понедельнике,
который всегда бывает тяжелым, и зачем-то о Дусе приходили к ней мысли и о
Толике, приносящем ей колбасу, и еще о чем-то, что вспоминалось и
представлялось ей в потемках и в тишине проходящей без признаков сна ночи.
И она, конечно, поняла сразу же и знала наверняка доподлинно, зачем
сегодня приходил Сараев и зачем просидел без какого бы то ни было толку весь
длинный сумбурный вечер. Опять он хотел затеять с ней разговор о том, что
зря она и напрасно противится дальнейшему их семейному сосуществованию и что
надо перетерпеть и пережить эту черную полосу препятствий, и приложить все
усилия, и начать все с самого начала и с чистого листа, потому что ей без
него хуже, а не лучше и ему без нее и без детей плохо на этом свете и
невозможно, а детям тоже не следует жить без отца и мужчины в доме. Тем
более что они, дети, ни в чем не виноваты и ответственности за поступки
взрослых нести не должны. Ну, в общем, предвидела Мария наперед все слова,
которые мог бы сказать ей Сараев. И нового ничего в этих заготовленных им
словах и доводах для Марии не было и не содержалось, а она сама все это
знала и понимала не хуже, чем Сараев. Но она же и не надеялась что-нибудь
выгадать, живя без него, и знала, что не легче ей придется, а тяжелее, и
заблаговременно вторую работу себе нашла по совместительству. Так как не
способна была больше Мария с Сараевым жить. Она б, может, и хотела, чтоб
остался он с ней, а не могла. Организм ее этому противился, а ему,
организму, не прикажешь, он сам по себе, часть природы.
И довела, значит, Мария их жизнь до логического разрыва и, можно
сказать, выжила Сараева своим жестоким и безразличным отношением. И он ушел,
не выдержал. И живет Сараев после ухода сам, в старой своей квартире,
находясь в неотступном страхе и в боязни возможного возвращения туда бывшей
жены Милы, потерявшей давным-давно человеческий облик и все женские черты
отличия. Он, Сараев, и с Марией будучи и живя вечно боялся, что Мила
появится вдруг из небытия и вмешается как-нибудь грубо и бесцеремонно в его
частную жизнь. Он так Марии и говорил в минуты слабости, что вот живу с
тобой уже сколько, а как подумаю о ней, так страшно мне становится, и ничем
я это свое чувство страха и ужаса перед ней подавить в себе не могу. Боюсь я
ее и друзей ее этих со дна и изнанки жизни.
Так это же он говорил живя с Марией в ее квартире, местонахождение
которой Миле его несчастной известно не было. А теперь-то он сам живет,
один, и бывшая его жена опустившаяся в любой, что называется, момент к нему
нагрянуть может без предисловий и предупреждения. И главное же, Юля с ним ни
за что не захотела уходить, как он ее не уговаривал, чего Мария, конечно,
ожидать не могла. Но все равно не отступила она и не отреклась от своих
возникших намерений и на развод подала в народный суд. Потому что жить
каждый день в присутствии Сараева после жуткой беременности своей от него,
абортом прерванной, она никак не была в состоянии и не смогла бы себя
заставить.
А до аборта все вроде у них, у Марии с Сараевым, шло более-менее. Пять
лет почти что жили они в согласии и, смело можно сказать, в любви. А как
сделала она аборт у Дусиного врача частного, так и настал их общей жизни
полный и последний конец. Или точнее если быть, он раньше несколько настал,
конец. Когда забеременела Мария от Сараева. При том, что пять лет миновало
ее это естественное дело, а тут взяло и получилось, несмотря на принятые
меры предосторожности. И если в первый раз, когда Женю своего Мария носила,
в юности, беременность протекала у нее быстро и незаметно, без неприятных
сопутствующих отклонений, то теперь мучения начались у Марии чуть ли не с
первого дня. Потому что и мутило ее от любой пищи и от любого питья, и ноги
у нее отекали до неприличия, и в обмороки она падала, как дворянка
какая-нибудь столбовая или принцесса на горошине. И Дуся, глядя на нее,
говорила, причем в присутствии Сараева, открыто и не стесняясь, что
прекращай ты свои муки и страдания и пошли к моему Широткину, он тебя враз
обработает и обслужит.
И в конечном счете отговорила Дуся Марию рожать в семью третьего
ребенка и отвела-таки ее к личному своему врачу-гинекологу. Сараев Марию
просил не убивать его ребенка в зародыше, а родить, так как роды, говорил,
оздоравливают женщину и омолаживают, а она, значит, все сделала вопреки
Сараеву и ему назло. Ненавистен он был Марии в этот период жизни, потому что
являлся первопричиной ее болезненного состояния здоровья. И если б не это ее
крайнее состояние, может, она и не пошла на аборт. Она один раз всего до
этого аборт делала, и ей впечатлений и эмоций хватило с избытком и, как
говорится, с лихвой. А было это после того, как Женю она родила и через
месяц буквально снова залетела. Впервые то есть переспала с мужем после
длительного перерыва по беременности и родам - и все. Ну и, само собой, она
сделала в тех обстоятельствах аборт. Решила, другие делают и я сделаю.
Прохорова вон, из планового, говорила, что одиннадцать уже сделала - и
ничего страшного, жива-здорова. И Мария по примеру прочих женщин сделала
тогда себе аборт в районной больнице. И было ей невыносимо больно и мерзко и
тяжело в моральном отношении. А потом этот аборт два года еще ей ночами
снился во всех неприглядных и отталкивающих подробностях. И боль снилась,
скребущая внутренности, и тяжесть, и полный таз крови, вытекшей из нее и
продолжавшей течь бесконечно.
Так что, может, она еще одного ребенка отважилась бы иметь, чтоб только
без аборта обойтись, если б Дуся не помогла ей своевременным советом и всем
другим вплоть до машины - из больницы приехать. И она, Дуся, пообещала и
дала стопроцентную гарантию, что доктор ее, Широткин, сделает все под общим
наркозом и на высоком уровне и Мария ничего не почувствует - ни болевых
ощущений, ни вообще.
- И в тот же самый день, - сказала, - дома будешь с отличным
самочувствием.
И вот поехали они с утра к Дусиному врачу на трамвае, и он сделал Марии
аборт с применением общего наркоза, и через три каких-то часа Мария уже
домой приехала. Дуся договорилась со своим мужем Геннадием, и он подъехал на
своей служебной машине, на которой работал, возя руководителя одной из
коммерческих структур, и Марию из больницы привез к подъезду их дома. А
когда Сараев домой вернулся с работы, Мария ему все и преподнесла на
блюдечке. И ей легче стало и теплее от причиненной Сараеву боли. Прямо
разжалось что-то внутри и отпустило.
И с того дня перестала Мария Сараева видеть и замечать и воспринимала
его как пустое место и неизбежное зло. Другими словами, прекратил для Марии
Сараев свое существование, то есть он, конечно, был и существовал, но помимо
Марии и вне ее, и его присутствие в доме на роли мужа потеряло всякий смысл
и стало, что ли, неактуальным и неправомерным и невозможным в корне и в
принципе. ***
Поэтому и жил сейчас Сараев отдельно от Марии и от детей Жени и Юли. По
ее, Марии, милости жил он без семьи в квартире, брошенной сколько-то времени
назад первой и бывшей его женой Милой, зачем и почему - непонятно и на какой
срок - неизвестно. ***
А дверь квартиры, в которой проживал теперь Сараев, была железной в
полном смысле слова. То есть буквально металлической. Хотя снаружи если
смотреть, с площадки, этого видно не было пусть и самым вооруженным глазом.
Снаружи дверь казалась очень обыкновенной и рядовой и не примечательной
ничем. Так как облицована она была деревянной лакированной планкой. А
изготовил Сараеву эту сложную дверь сварщик-ас Лагин при участии бригадира
плотников и столяров ремонтно-строительного участка Петрухина. Сараев чертеж
двери сборочный и детальный сделал и дал его Лагину, а Лагин чертеж прочел и
сказал:
- Для бомбоубежища дверь?
- Нет, не для бомбоубежища, - ответил Сараев Лагину.
А Лагин спросил:
- А для чего?
А Сараев сказал, что дверь ему нужна для квартиры его новой, вернее,
старой.
А Лагин выразил мысль, что каждый с ума сходит, как сам хочет и считает
нужным, и дверь эту выдающуюся согласно чертежу изготовил в заводских
условиях за один ящик водки в качестве оплаты за труд. Потому что он сразу
сказал Сараеву и предупредил:
- Мне твои деньги, - сказал, - без надобности и без пользы. Мне главное
- пойло.
И они договорились, сойдясь в цене, что за ящик казенной водки -
название значения не имеет - Лагин исполнит заказ в строгом соответствии с
чертежом и облицовку закажет другу своему и товарищу по работе Петрухину. И
за территорию предприятия ее, готовую то есть дверь, переправит.
- А если с установкой, - сказал, - хочешь, тогда с тебя еще одна
бутылка, особо. Или лучше всего две. Ну и Лагин все обещанное выполнил,
будучи человеком честного слова, и привез дверь Сараеву по его новому или,
вернее, старому адресу, и они вдвоем ее, эту непреодолимую бронированную
дверь, установили на свое место. Старую, хлипкую, дверь из дерева сняли и на
балкон вынесли пока, временно, чтоб потом, по свободе, выбросить или найти
ей другое, более достойное применение, а эту, новую, установили. Лагин ее
устанавливал и подгонял и укреплял намертво, а Сараев ему помогал
всесторонне, выполняя роль подсобного рабочего низкой квалификации. И Лагин
в процессе производства работ удивлялся Сараеву, говоря:
- И к чему тебе такая дверь противотанковая, у тебя же пусто внутри
квартиры, хоть плач.
А Сараев говорил:
- Надо.
И всем прохожим, выходящим из лифта и в него входящим, которые
останавливались по пути посмотреть на дверь и спросить, зачем она такая ему
нужна, Сараев то же самое говорил. А они говорили ему, что раз надо, то,
конечно, никто не возражает против. И Говорили:
- А нам вот нечего за такой дверью скрывать, кроме своих цепей.
И Сараев с Лагиным закончили работу за один трудовой день, покрасив
дверную коробку, которая тоже была, соответственно, из железа, из швеллера
No10, и после окраски с внешней стороны никто не сказал бы, что дверь эта -
как все равно у сейфа. Планки деревянные лаком вскрыты, коробка со стенами
подъезда по цвету совпадает и гармонирует, все, короче, как надо сделано,
без дефектов. А замки в двери, кстати сказать, импортные установлены, для
гаражей предназначенные изначально. И у каждого замка по три длинных языка и
ключи фигурные сложного профиля, каких, сколько не старайся, не подберешь и
на заказ не изготовишь. И отмычка любая против замков такой современной
конструкции будет бессильна.
Да. И обошлась эта его дверь Сараеву всего-навсего в цену одного ящика
водки, что ровно в четыре с половиной раза дешевле, чем было бы ее покупать
в магазине. Ну и дополнительно еще две бутылки Сараев Лагину поставил за
монтаж двери. Но одну из них, из этих двух бутылок, Лагин водителю отдал,
тому, который дверь привез, а вторую они, Лагин, в смысле, с Сараевым,
вместе выпили по окончании всех работ. Замочили, другими словами, дверь.
И не понадобились Сараеву услуги магазина. А магазин такой,
специализированный, находился совсем близко от места сараевского жительства,
на дороге, к новому автовокзалу ведущей. В нем, в магазине этом, раньше
гастроном помещался, а сейчас его кто-то приватизировал, и он стал частной
собственностью, принадлежащей одному физическому лицу. И новый владелец,
значит, гастроном перепрофилировал и стал в нем подобные двери продавать
всем нуждающимся и желающим как оптовыми партиями, так и в розницу. И
решетки, художественно оформленные, на окна здесь продавались. И кроме того,
замки в широком ассортименте. И Сараев сначала без цели туда зашел,
посмотрел, что это за торговая точка на месте гастронома открылась после
ремонта и реконструкции, а потом он ходил в этот магазин уже специально и
двери там, выставленные для продажи, подолгу, точно в музее, разглядывал и
запоминал их особенности и детали. В смысле, какой толщины на них лист и
какой на раме уголок и из какого номера швеллера изготовлена дверная коробка
- лутка. И продавец магазина или, может, это был его хозяин, говорил
Сараеву, что покупайте, не пожалеете, и:
- Наши, - говорил, - двери самые дешевые и самые надежные. И форма
оплаты у нас, - говорил, - любая.
А Сараев говорил:
- Да, двери что называется. Мечта поэта.
Но дверь в магазине он так и не купил. Потому что с самого начала не
собирался Сараев там ее покупать. Он чертеж на миллиметровке начертил дома,
вымеряв свой дверной проем рулеткой, и заключил соглашение с Лагиным об
изготовлении двери по этому чертежу. А замки он, Сараев, в количестве двух
штук в этом магазине все же выбрал и купил. И в целом получилось, что
обманул он надежды продавца и владельца магазина. Тот же предполагал, что
Сараев к дверям приценивается с целью их купить, а Сараев, выходит,
конструкцию похитил, чертеж начертил, и на стороне, по месту своей работы,
дверь ему аналогичную сделали. И в четыре с половиной раза дешевле ввиду
фактического отсутствия накладных расходов, и с установкой.
А возился с этой дверью Сараев не потому, что стремился оградить себя
от квартирных воров и грабителей, хотя и это имело свое место в условиях
роста преступности, а для обеспечения личной безопасности и
неприкосновенности и в конце концов неотъемлемого права на жизнь.
Сначала-то он, когда жить стал в этой квартире, от Марии уйдя, просто
замок другой в дверь врезал, чтоб неожиданности возможные исключить, и так
жил, занимаясь в основном приведением квартиры в жилое состояние. То есть он
вставлял одно за другим выбитые стекла, и выносил кучи кислых окурков и
липких бутылок, и отдраивал полы от въевшейся грязи, вина и рвоты. Ну и
проветривал он квартиру долго, держа для создания сквозняка открытыми окна и
двери балкона как днем, так и ночью и в любую погоду. Короче, устраивал он
себе мало-мальские условия для дальнейшей жизни.
А потом, значит, пришлось Сараеву такую вот железную дверь поставить.
После того случая, как явились они без приглашения и стали звонить и
говорить:
- Милка, открой.
И они разбудили Сараева звонками среди ночи, и он приблизился бесшумно,
на пальцах, к двери и послушал, приложив к ней ухо. И услышал Сараев сопение
и переговаривающиеся голоса нескольких людей. И оттуда, из-за двери, опять
сказали громко, чтоб было в квартире хорошо слышно:
- Милка, - сказали, - кончай свои шутки.
И опять продолжительно позвонили и ударили в дверь ногой или, может
быть, тяжелым кулаком. Ну, в общем, сильно ударили. И Сараев хотел снова
промолчать и не ответить, сделав вид, что квартира необитаемая, но они
начали бить в дверь с разгона плечами и телами и, наверно, все по очереди
били, конвейером. И дверь стала пошатываться под их ударами и ослабевать на
петлях и в косяках. И Сараев сказал:
- Эй. Нету здесь никакой Милки. - И сказал: - Не проживает.
А они сказали:
- Как не проживает? Проживает.
А он:
- Тут давно, - говорит, - другие жильцы проживают. Я тут проживаю.
И они сказали:
- Свистишь.
А Сараев сказал:
- Нет. Честно.
И они пошумели и поспорили за дверью между собой и ушли, поверив
Сараеву на слово и дверь не выбив. Но понял Сараев и осознал, что если
придут они еще и начнут заново дверь высаживать, то она не выдержит их
натиска и атаки и вылетит к чертям собачьим, как пробка. А произойти этот их
следующий приход мог в каждый, что называется, миг и момент. Ведь же найдя,
допустим, где-нибудь Милу, они получат возможность прийти с ней вместе, а
она его, Сараева, по голосу узнает и определит. И тогда ему плохо придется и
туго одному против их всех. А если он, к примеру, будет молчать и не вступит
с ними в диалог, они все равно дверь высадят с согласия и благословения
Милы. Потому что она, Мила, все настоящие права имеет для проживания на этой
жилой площади, хотя и не появлялась тут с незапамятных, как говорится,
времен. Но раз они приходили и ее спрашивали, она числится в списках живых и
ее не посадили за какое-нибудь правонарушение, а просто живет она, наверное,
где-то в другом месте, у мужика, какого-либо, сожителя. И сюда она не
является, так как не надо и незачем ей и нету у нее, значит, такой
потребности. А от какой-то части своих друзей, от тех, которые приходили и
ее разыскивали, она, может, прячется. Не поделили они, может, чего-нибудь
или что-нибудь она у них взяла в долг и не вернула. Или по каким-либо другим
причинам они с ней поругались. И ее теперь друзья эти ищут, наверно, везде и
всюду, чтоб выяснить отношения и разобраться, а она, Мила, от них, видимо,
прячется. Но, может быть, и не потому ее ищут и все обстоит как-то не так, а
по-другому.
И Сараев после их необъявленного визита стал посещать этот частный
спецмагазин и к дверям стал железным присматриваться всерьез. А в
результате, значит, установил двери, сделанные по точному подобию
магазинных, и почувствовал себя более уверенно и безопасно для жизни. И он,
входя в квартиру и отпирая хитрые заморские замки, всегда думал словами из
поговорки: "Мой дом, - думал, - моя крепость", - потому что теперь это и на
самом деле была его крепость.
Ведь же такую дверь двухслойную и пуля не возьмет, и граната. А разные
там ломы или монтировки вообще смешно выглядят и убого рядом с подобными
замками и на фоне массивности всей конструкции. Такую капитальную дверь
ломом не подденешь, как у жильца с девятого этажа поддели. Сбоку лом вогнали
плоским концом, поддели - она и отворилась нараспашку. Ну и, конечно, взяли
все, что было там, у него в квартире, и унесли. И ценные вещи, и носильные,
и посуду. И мясо даже из морозильника вытащили, говядину, и кастрюлю яиц
свежих, только что купленных.
А к Сараеву сквозь заграждение из его нынешней двери таким путем войти
было невозможно. Он еще и решетки хотел установить на окна ажурные, но
передумал и отказался от своего этого желания, потому что на пятом этаже
девятиэтажного дома его квартира располагалась. То есть и снизу высоко, и
сверху не доберешься. И он не установил решетки, сочтя их излишеством и
неразумной тратой денег.
А Мила так и не приходила к нему ни разу. И друзья ее больше не
приходили, то ли прекратив поиски, то ли потому, что нашли Милу и разрешили
все вопросы и проблемы на месте ее пребывания. Но Сараев ни на одну минуту
не забывал об угрозе их существования и бдительности не терял никогда. А при
каждой материальной возможности делал теперь Сараев продовольственные
закупки впрок. Несмотря на то, что больше всего на этом свете не любил
магазинов и очередей. И всегда сторонился их, когда бывала у него малейшая
возможность. С Марией живя, он лучше квартиру убирал и суп варил и другие
работы выполнял безропотно, лишь бы только по магазинам она ходила, а не он.
Потому что боялся Сараев, честно говоря, магазинов и очередей боялся. Люди в
них, в очередях, всегда находились у предела своего терпения и злости. И
лица их внушали Сараеву страх, и он думал, что люди, имеющие такие лица,
способны, наверно, рвать и метать и громить все, что под руку им попадется.
Причем не различал в очередях магазинных Сараев лиц мужских и женских, так
как женские лица там зачастую бывали еще уродливее и страшнее, чем мужские.
И делать, значит, регулярные закупки и посещать за этим магазины было
для Сараева наказанием Господним и испытанием его нервов и характера на
прочность. Но он заставлял себя туда ходить и подавлял свой страх и
неприязнь к очередям и лицам в них, и становился в хвосты этих длинных
очередей, и спрашивал, кто последний, и выстаивал их молча, не вступая в
общие разговоры и стараясь не поднимать глаз от пола, чтоб не видеть
окружающих его лиц.
И Сараев покупал всякие продукты - то вермишели покупал, то рису, а то
консервов каких-нибудь рыбных или мясных. Для того, значит, чтоб если придут
они, то можно было бы их не пускать и из дому не выходить бесконечно долго.
Ну если они дежурства, допустим, установят с тем, чтоб принудить его выйти
из своего надежного укрытия и взять голыми руками тепленьким. Он и ванну
всегда держал водо
...Закладка в соц.сетях
