Жанр: Драма
Пьесы и повести
...рану, позволь, мамочка, где
она, страна? Держава? (Подходит к столу, выпивает рюмку.) Все трещит по
швам, и скоро начнут искать крайнего. Ты знаешь, что он, этот почтальон,
сказал мне? Он назвал нас крысами. Мама, мы для них - крысы, мерзкие,
вонючие жиды, ему плевать, что отец положил жизнь за это мурло...
Мать (сквозь слезы). Перестань, все не так, все сложнее...
Леонид. Нет, все просто, понимаешь, все просто, как лабораторный анализ
крови. Я раньше смеялся, не верил, что какой-то там химический состав
жидкости красного цвета может серьезно что-то определять. Мы все были
лысенковцами. Мы думали - главное уход и увлажение почвы. Но ведь это
же глупость, чепуха, ветвистая пшеница. Сколько ни поливай огурец, он
помидором не станет. Все дело в том, что мы разные. Понимаешь, раз-ны-е.
Мы жуки в этом растревоженном муравейнике.
Мать качает головой. Леонид подбегает к магнитофону.
Леонид. Мама, послушай. Я тут песню записал.
Включает: слышится старая еврейская песня. Замирают, слушают. У Леонида,
кажется, наворачиваются слезы. Незаметно появляется Женя.
Леонид. Это очень старая еврейская песня. Я просто схожу с ума от
нее, хотя ни одного слова не понимаю. У меня вот здесь (кладет руку на
грудь) что-то шевелится, ноет, будто болит, нет, будто просыпается. Да,
просыпается что-то древнее, археологическое, как будто где-то там, во
временах давно прошедших и забытых, возникают огромные прекрасные миры.
Словно теплый ветер, и я, как пес, задираю морду, принюхиваюсь и чую,
слышу, неопровержимо ощущаю многотысячную человеческую душу. Я знаю, там
хорошо, там все братья, я чувствую их надежные руки, я слышу их бархатные
голоса, и другое, мне кажется, я там был, я любил то место, и меня
там любили. (Замолкает, вслушивается.) Мама, там так хорошо, там свет,
там много света и тепла. И странно, ты не смейся, я вижу себя маленьким
в деревянной коляске, с такими круглыми красными колесами. И они берут
меня из коляски на руки и поднимают над городом, и я вижу, как они радуются
моему восторгу. Боже, как там хорошо. (Замолкает, будто спохватывается.)
Прости, видишь, расчувствовался, как женщина.
Мать (у нее глаза опять на мокром месте). А ты и есть женщина.
Леонид (улыбается). Почему?
Мать. Я хотела дочь, а родился ты. (Мать замолкает, будто что-то
вспоминает.) Так говоришь, с красными колесами?
Леонид. Да, такие (показывает) большие деревянные. (Замечает, наконец,
Женю). Так, пациент, почему здесь?
Женя. Бу-бу-бу (ей мешает говорить тампон).
Леонид. Сплюньте тампон.
Женя (пытается тут же выполнить указание врача.) Бу-бу-бу.
Леонид. Куда! Не на стол же. В руку.
Женя (отворачивается, сплевывает в ладошку тампон). Ой, так жжет, так
жжет!
Мать. Зуб-то болит ли еще?
Женя. Спасибо, уже значительно лучше.
Леонид. Как это лучше, что значит значительно? Давайте я вам сделаю
укол. Внутримышечно.
Женя (вскрикивает). Нет! Уже не болит, почти.
Леонид. Все-таки почти!
Женя. Нет, все прошло, мне уже можно идти?
Леонид. Да, и три часа нельзя есть.
Женя. Вы все шутите. Ну я пойду?
Леонид. А рюмашечку, на дорожку?
Женя. Нет, что вы, я не употребляю.
Леонид. Ну да, не употребляете, очень употребляете, вон щеки порозовели.
Женя. Это от мороза.
Звонит телефон. Леонид срывается, подбегает к аппарату.
Леонид. Але, але. (Слушает) Кого? (Слушает) Евгению? Такие здесь...
Женя (подбегает к телефону, выхватывает у Леонида трубку). Это меня.
Папа! Зачем ты звонишь. (Слушает.) Ну что же со мной может произойти?
(Слушает.) Нет, обычные советские люди. (Слушает.)
Мать. Пойду покажу Юле телеграмму (уходит).
Женя. Я сейчас выхожу (кладет трубку, поворачивается к Леониду). Это
мой папа, он все боится, что б меня не украли. А мне, между прочим, уже
восемнадцать лет.
Леонид. Да-а? Так может - коньячку?
Женя. Нет-нет, спасибо, я лучше пойду.
Леонид. Не смею задерживать.
Идут к двери.
Женя (останавливается). У вас руки нежные, как у женщины (хитро смотрит
на Леонида).
Леонид. Вы что, подслушивали?!
Женя. Но вы так кричали, так страшно...
Леонид. Ну, это уже слишком. (Подталкивает ее к двери.) Пойдемте.
Женя. О-о-о! (кричит, хватается за щеку.)
Леонид (раздраженно). Черт возьми.
Женя. Что вы ругаетесь, лучше бы помогли.
Леонид. Пойдемте (берет ее за руку, подводит к столу, наливает
коньяку). Пейте!
Женя. Нет, что вы!
Леонид. Пейте, пейте.
Женя (берет рюмку). Ну, раз вы настаиваете.
Леонид. Я настаиваю.
Женя. Только как лекарство.
Леонид (наливает и себе). Абсолютно (пытается чокнуться).
Женя (отводит рюмку). На похоронах не чокаются.
Леонид. Ах, да (выпивает).
Женя выпивает залпом, хватается за горло.
Леонид. Ничего, ничего, сейчас... (наливает воды) запейте. Вот, отлично.
Женя (понемногу приходит в себя, но, кажется, пьянеет). Что-то не то,
вы как-то в сторону съехали.
Леонид. А зуб?
Женя. Фу, как невежливо напоминать.
Леонид с интересом смотрит на Женю. Та вдруг смущается, осматривает
себя, поправляет воротник.
Женя. Что вы так смотрите?
Леонид. Как?
Женя. Не знаю. (Смущается, идет к двери). Я, кажется, пьяна, я пойду.
Леонид. Конечно, но если опять (намекает на зуб), не дай бог, конечно,
приходите еще.
Женя (неуверенно). Но вы ведь не практикуете больше.
Леонид. Ну, напоследок.
Женя улыбается. Леонид помогает одеть пальто. Провожает. В этот момент
звонок в дверь.
Мать (с кухни). Наверное, дядя Андрей.
Леонид открывает. На пороге курьер из еврейского общества.
Курьер. Шолом, господа. Надежда Львовна Шнайдерман, 1928 года рождения,
имеется в наличии?
Леонид. Проходите, пожалуйста.
Курьер. Извините, спешу. Я от синагоги, прошу принять гуманитарную
помощь... сухим пайком.
Леонид. Мама! К тебе.
Появляется Надежда Львовна
Курьер. Шолом, Надежда Львовна.
Мать. Добрый вечер.
Курьер (протягивает пакет). Здесь два литра растительного масла, сыр
из Хайфы и , конечно, маца.
Мать (Всплеснув руками). Куда же столько?
Леонид (усмехаясь). Бери мама, пригодится.
Мать. Ей-богу, неудобно, да и ведь как, если завтра...
Леонид (перебивая). Завтра, завтра - будет завтра, а сегодня сырок
пригодится.
Курьер (отдавая пакет). Берите, берите, по еврейской линии воспомоществование.
Женя(смеется в сторону). Как же так, сухим пайком и вдруг - масло.
Мать. Спасибо, конечно...
Курьер. Не сочтите за бестактность, извольте паспорт взглянуть, отчетность,
извиняюсь.
Леонид. То есть, как паспорт? Краснокожую книжицу желаете?
Курьер. Только чтоб не вышло путаницы.
Надежда Львовна идет за документом.
Женя(к курьеру). А не евреям полагается что-нибудь?
Леонид смущен.
Курьер. Не евреям не полагается, барышня хорошая.
Женя. Понятно, ага, то есть - только нуждающимся.
Курьер. Нуждаются многие, но наша организация помогает только евреям,
притом вдовым и пенсионерам.
Женя. А евреев вы по паспорту устанавливете?
Курьер (нетерпеливо). Нет, по паспорту мы сверяем паспортные данные.
Возвращается Надежда Львовна. Курьер сравнивает паспортные данные со
своей бумагой.
Курьер (возвращает документ). Извините еще раз. Шолом всем. (поворачивается
к Жене) До свидания, девушка (уходит).
Мать. Ах, как неудобно, как неудобно... (уносит пакет на кухню).
Леонид. Не очень тактично вмешиваться в чужие дела.
Женя. Не знаю, но если корабль тонет, что же пассажиров спасать по
паспортам?
Леонид. Причем тут корабль, и, вообще, не ваше это дело.
Женя. Ах, не мое?! Сколько я вам должна за визит?
Леонид. Перестаньте.
Женя. Нет уж, извините. Паспорта у меня нет с собой, да и не такой у
меня паспорт, чтобы бесплатно ваш коньяк пить, сколько я вам за рюмку
должна?
Леонид. Ты что себе позволяешь? Девчонка!
Женя. А вы мне не тыкайте. Не хотите сказать, ну что же, я узнаю и
верну, при первой возможности.
Леонид от возмущения не знает, что ответить.
Женя. Отказываетесь. Спасибочки за гуманитарную помощь. Не провожайте,
сама дойду (уходит, громко хлопнув дверью).
Леонид. Оторва!
Стоит еще некоторое время, потом подходит к магнитофону, снова слышится
старая еврейская песня.
Картина вторая
Та же гостиная. Пришли гости, муж и жена Кожевниковы, Михаил Адреевич
Каракозов, все ждут, когда появится мать, чтобы выпить. Во главе Михаил
Андреевич, как раз напротив Леонида.
Леонид (громко зовет). Мама, все готово, иди скорее, гости изнывают
от жажды.
Юлия (с укором). Леонид.
Тот пожимает плечами, мол, а я что? Ставит обратно рюмку. Татьяна и
Владимир Кожевниковы сидят скованно перед пустыми тарелками.
Юлия. Накладывайте пока (поднимает огромную салатницу и предлагает
сначала Каракозову). Дядя Миша, ваше любимое оливье, мама готовила.
Каракозов. Спасибо, Юленька, с превеликим (накладывает несколько ложек).
Гостям, гостям предложи, я-то человек свой (тянется за водкой и
наливает рюмочку).
Владимир (он неотрывно смотрит на Юлию). Мы тоже - не чужие.
Юлия (не замечая Владимира, предлагает еще один салат Татьяне). Попробуй,
Таня, салат вегетарианский, совсем без мяса, специально для тебя.
Таня (кротко). Спасибо.
Наконец, появляется Надежда Львовна, снимая на ходу передник. Усаживается
рядом с Михаилом Андреевичем.
Каракозов (приподнимается). Позвольте по старинному обычаю, по старшинству,
так сказать (упирается в картину на стене). Русь! Велика и разнообразна,
но что есть главного в ней?
Леонид (не скрывая возмущения, отодвигается, качает головой, бросая в
зал). Начинается.
Каракозов (не замечая). Вот смотрю я на это великое, да, для нас,
русских, - великое, гениальное полотнище, и замечаю в нем главную нашу
идею. А главное что в ней, в Руси, есть? (Пауза.) Не степь, не удаль наша
разудалая, и даже - не душа, умом непознаваемая, а главное в Руси -
дорога, долгая, без края, до горизонта, дорога. Всяк, ступивший на нее
однажды, сойти не может, даже если и занесет судьба в заграницы. Давайте
ж выпьем за нее , за матушку нашу, за Россию.
Михаил Андреевич чокается со всеми. Надежда Львовна в недоумении. Остальные
- без особого энтузиазма, а Леонид, когда Каракозов обошел уже
весь стол и подошел к нему, демонстративно отодвигает рюмку.
Каракозов. Что же, Леонид, за Россию не желаешь?
Леонид. За империю пить не буду, а за дорогу - выпью.
Каракозов (не сильно конфузясь). Ну, пей за свою дорогу (отходит, не
чокнувшись. Выпивает до дна, громко ухает, нюхает корочку хлеба и молча
возвращается на место).
Воцаряется неловкая пауза.
Мать (виновато). Закусывайте, закусывайте.
Гости ковыряются в тарелках.
Таня (прерывая затянувшуюся паузу). Мне сегодня сон приснился про
школу, будто все, как прежде, сидим мы с Юлей за одной партой и пишем
сочинение по геометрии...
Леонид. Вот тебе и здрасьте - сочинение по геометрии: площадь трапеции
равна полусумме оснований, на высоту.
Таня. Да, по геометрии, только у меня сочинение на сумму углов треугольника.
И будто я уже описываю, что за мораль у этой теоремы, и отчего
все складывается именно так, а не иначе, и в чем скрытый смысл.
Владимир (стесняясь жены, подыгрывая Леониду). Может быть, все-таки
про трапецию?
Таня. Нет, Володечка, про треугольник, да это неважно, а странно совсем
другое. (Она уже обращается к Юле). Там, во сне, ты, Юленька, все
пытаешься ко мне в тетрадь заглянуть, будто списать у меня хочешь. А я
прикрываюсь, не позволяю. Как же так, думаю, вот всегда на геометрии я у
тебя списывала, и ты никогда не отказывала, а мне будто жалко. Лучшей
подруге... и жалко.
Юлия. Смешной сон. Неужели, так и не дала сдуть?
Таня. Стыдно, не разрешила.
Каракозов. Молодец.
Таня. Нет, теперь стыдно. Еще думала, сказать или нет, а потом решила
- обязательно признаюсь.
Юлия. Вот глупости. Танька, а помнишь, мы нашему физику глазки строили?
Таня. Бозону? Помню.
Юлия. Ну-да, Бозон Бизонович, эх школа, школа, прекрасная пора... давайте
выпьем за прекрасное время.
Леонид. Ну, пошло-поехало, козы-подружки... выпьем, выпьем за прекрасное.
Юлия чокается с Таней за дружбу школьную. Все выпивают.
Таня(запевает). Прекрасное - далеко, не будь ко мне жестоко...
Юлия, нехотя, подпевает. Поют первый куплет и, не зная слов, останавливаются.
Каракозов. Браво, браво, а дальше-то...
Леонид. А я школу не люблю. Вот, ей-богу, ни одной школьной минуты и
не помню хорошей. Одна история чего стоит, сон разума и сумрак законов,
Белка, Стрелка, Днепрогэс... О господи, неужто все это позади?!
Каракозов. История, она завсегда, - позади.
Леонид. Только не в этой стране.
Каракозов. А чем же тебе наша история не по душе?
Юлия. Стоп, стоп, стоп... дядя Миша, он же нарочно заедается.
Мать. Право, Михаил Андреич, не кипятись.
Каракозов. Нет, погоди. Хорошо, положим, он России не любит, плевать,
что она его воспитала, образование дала, профессию, впрочем, профессия у
него - так себе, сам выбирал, но дань отдать, уважение, покрайней мере...
Леонид. Я - дантист!
Каракозов. Не дантист ты, а Дантес! Был бы, как мы с Абрам Иосичем,
разведчиком земных недр... или, наоборот, космических.
Леонид. А какая может быть у меня профессия, при моей-то фамилии, куда
я мог поступить в вашей стране?
Каракозов. Ты меня фамилией не попрекай, мне Абрам Иосич, царство ему
Ерусалимское, лучшим другом был, из одной тарелки щи хлебали, в тайге ,
в Сибири, в одной палатке согревали друг друга. Что ты мне фамилией тыкаешь?
Уж он бы гуманитарную помощь еврейскую побрезговал, из синагоги.
Леонид раздраженно встает, готовясь выйти из-за стола.
Юлия. Какую еще гуманитарную из синагоги?
Каракозов. Погоди, Юленька, голубушка. Что он скажет? (Пауза.) Молчишь?
Признайся - брал подачки.
Леонид (к матери). Господи, вот ведь недержание. (Уже к Каракозову.)
Брал, брал, да и вы как-то сырком, без особого отвращения, закусываете.
Каракозов. Я - по незнанию (осматривает кусок сыра на своей вилке и
тут же, со вкусом, проглатывает его), а ты - умышленно. Нет, послушайте,
(оглядывается вокруг, упирается во Владимира, наклоняется к Надежде
Львовне) Этот мрачный, что за гость? Ты бы хоть представила.
Мать. Владимир Дмитриевич Кожевников, муж Тани, ученый. А Таня...
Каракозов. Таню знаю. Вот вы, ученый человек, определите нам, что за,
понимаешь, гуманитарная помощь, по еврейскому признаку?
Владимир. Ни еврейскую - евреям, ни германскую - немцам, никакую другую,
по национальному признаку,- не приемлю.
Каракозов. Правильные мозги - наш человек, только мрачный очень. Ну
да я не вмешиваюсь, я про этот сыр с мацой толкую. Вот и Абрам Иосич не
взял бы.
Леонид. Между прочим, Абрам Иосифович - мой отец.
Каракозов (слегка кривляется). Между прочим, Абрам Иосич самый что
ни-на-есть русский человек был и жизнью пожертвовал... за ради тебя.
Леонид (ядовито). Ага, нашел Ивана из Одессы.
Владимир встает из-за стола. Отходит в сторону, закуривает.
Каракозов ( выходя из себя). Да, русский, потому что не выбирал, где
потеплее.
Мать. Михаил Андреич, ты право, неудобно...
Каракозов (он теперь захмелел и не сдерживался). А чего же мы, спрашивается,
стесняемся? Что же мы, как битая собака, только огрызаемся и
потворствуем ответу на эти национальные вопросы? Да и что это такое -
национальные запросы, что это за штука такая хитрая, неужто объективное
затруднение или все-таки жупел буржуазии? Империя - с надрывом говорят
они, а мы куксимся, кулачок слюнявим, мол, простите несмышленых за наше,
понимаешь, навязчивое руководство. А нет бы, распрямиться и гордо сказать:
да, Империя, да, понимаешь, мечта! Наша российская, или лучше назвать
- русская мечта.
Леонид. Размечтались, губу развесили. Земли нахапали, а чего делать с
ней - не знаете.
Каракозов. Отчего, спрашиваешь, нас много, и земля объемами обильна?
(Выпивает сам рюмку и крякает, не закусывая.) Вроде все мы от Адама и
Евы, через недостающее звено пришлепали, ан глядишь - тех - с гулькин
нос, а других - с маковое зернышко. Что же, плодовиты мы более других,
или земли той более никому не нужно? (Оглядывает всех). Вряд ли. Скорее
закопана здесь особая иррациональная собака, мечтой русской зовется. Да,
мы - Империя, да, мы - империалисты. Не наша идея, ибо третий Рим зовется,
но нами подхвачена, и вовремя.
Леонид(в зал). Еще бы, своего-то - одни лапти и матрешка.
Каракозов. Да, империя - это настоящая свобода, потому что вольготно
там, где начальство далеко, а где ж ему дальше быть, чем на наших просторах.
Что же вы, господа сепаратисты, древние товарищи свободы, нас в
стойло междуреченское загоняете? Простите тогда уж, если мы вам сервизы
побъем, уж очень тесно свободному человеку в вашей посудной лавке.
Леонид (в зал). Шут. Фома Опискин.
Каракозов. Издревле две философии поперек друг друга стояли - римская
и итальянская.
Леонид (присвистнул, ему уже стало интересно). Хитро.
Каракозов. Увы, погиб Рим, а с ним и римляне древние, от них одни
итальяшки остались. Вот и мы Вавилонскую башню строили. Смейтесь над нами,
плюйте с исторических высот на мечту нашу русскую - объединить все
человечество, а начальство на Луну отправить (зря что ли, мы на небо
стартанули). Только долго ли смеяться придется? Скорее всего, до первой
беды, а там грянут холода - собьетесь в последней пещере, прикорнете
друг к дружке и двух слов связать не сможете.
Леонид. Да он речь заготовил. Мама, зачем его звали?
Каракозов (Уже обращаясь к залу). Теперь по национальному запросу.
Есть любые хорошие люди на земле, а русских нету. (Пауза.) Нету нации
такой, прилагательное одно. Кто ты есть? - спрашиваете, а он поправляет:
не кто, а какой, и добавит скромно - русский, с одной шестой части. Заметьте,
не аглицкий, не немецкий, ни даже американский, а, именно, -
русский. Вот она, наша душа, через слово выперла. Вот вам, господа, и
идея наша, вот вам и русская мечта людей, поменявших родные пенаты на
временное цыганское странствие. Приходите, живите , всем места хватит, а
не хватит - мы еще где-нибудь найдем, хочь на Марсе, хочь на Венере. Уж
простите, даром нам ваших наций не надо. Чего же мы - не в уме, анализ
крови с Человека брать или носы мерять?
Мать. Ну ты, право, Михаил Андреевич...про носы-то.
Каракозов. Да, для нас русский не тот, у кого нос пуговкой и глаза
татаро-монгольские, а тот, кто есть человечеству лучший друг. А если ты
только языком болтаешь, да народ империей пугаешь, значит, в голове у
тебя чего-то не совсем в комплекте. Кто он, по-вашему, Галилео Галилей
или Авраам Линкольн, или, положим, сам Рембрандт с Леонардо да Винчи?
Это ж самые настоящие русские люди, а иначе стали бы Достоевский с Толстым
им компанию составлять. Да, да, оченно наша земля русская Невтонами
Исаками богата. Что же вы сюда прете со своими национальными особенностями,
с мелкими успехами?
Леонид. Шут, ей-богу, шут.
Каракозов. И что интересно, эти самые патриоты, не иначе как из неудавшихся
шекспиров, произрастают. Там, глядишь, горский, там - степной,
вместо того, чтобы поэму хорошую написать, трудностями перевода пугает.
Та для нас Тарас Грыгорыч - больше русский, чем сам господин Распутин. И
хата наша никогда с краю не стояла и стоять не будет! Нам эфиоп язык подарил,
так мы не стесняемся, пользуемся и горя не знаем. А космополиты
песен написали, и мы с ними теперь плачем над ихней музыкой. (Зажмуривает
глаза, пытаясь выдавить слезу).
Правда, некоторые слабинку дали, обратно в пустыню подались, к Ирусалиму
старому. Но, по-нашему, чья-то это провокация: подразумевают собрать
всех космополитов в одном месте и там прихлопнуть ядерным устройством.
Так что, оставайтесь и с нами некоторые, на крайний случай.
Биробиджан - далеко, а Сан-Франциско под - боком.
Леонид. Это как же?
Каракозов (махнув рукой). Только Империя наша, все ж таки не Римская.
И дорог - нету, и дураков - в избытке, но не было в прошлом истории,
чтоб метрополия босиком ходила, заради голой идеи. Оттого нам и дорог
наш босоногий Вавилон. Мы всех к себе приглашали, потому верим только в
пространство. Как говорится, было бы пространство, а время найдется.
Леонид демонстративно хлопает в ладоши. Остальные в замешательстве.
Мать. Ох, жаркое, жаркое - то забыла (убегает на кухню).
Каракозов. А где наш ученый?
Таня. Володя курит.
Каракозов. Дайте и мне, двадцать лет не курил, а теперь охота. Все,
перекур.
Картина третья
Там же. Владимир перебирает струны гитары. Таня сидит рядом недвижимо.
Таня. Мне так стыдно.
Владимр. За что?
Таня. За жадность.
Владимир. Глупости.
Таня. Да, глупости, но этот треугольник, что он значит?
Владимир кривится.
Таня. Треугольник - ведь это число три, трижды три - девять, а число
девять означает человека. Следовательно, все логично. Сочинение было на
тему человека.
Владимир (лениво возмущась). Глупо и примитивно. Таня, оставь эту
арифметику, сколько можно.
Таня. Но, почему ты злишься. Ты не в себе, я заметила, с тобой что-то
происходит.
Владимир. Перестань, ничего не происходит. Ну причем тут трижды три?
Где же хозяева?
Таня (в пустоту). Пойду посмотрю, может быть, помощь моя нужна.
Таня уходит, и появляется Юлия с дымящимся блюдом. Владимир оставляет
гитару, подходит к ней.
Владимир. Ты не хочешь даже поговорить со мной?
Юлия. Не о чем больше говорить.
Владимр. Ты сошла с ума. Этот отъезд, зачем, куда? От кого ты убегаешь?
Юлия. Я еду к мужу, а ты остаешься с женой.
Владимир. Ты его не любишь.
Юлия. Пододвинь селедочницу.
Владимир хватается не за то.
Юлия (смотрит с ожесточением). Не то, все не то. Зачем ты пришел
(ставит, наконец, блюдо) , я же тебе отказала по телефону.
Владимир. Юлия, я не могу без тебя (пытается ее обнять).
Юлия (выворачиваясь). Не смей, все решено и обжалованию не подлежит.
Владимир. Постой, как ты можешь? Как ты могла затеять этот отъезд,
эти сборы (пинает какой-то ящик). Неужели ты спокойно громоздила эти горы
ящиков, уезжая от меня навсегда? (Снова пытаетя обнять ее.)
Юлия (выворачивается). Пусти.
Владимир. Ты его не любишь.
Юлия. Его только и любила.
Владимир. Не лги, не лги себе. Не надо, не надо уезжать. Посмотри, во
что я превратился. Пресмыкаюсь, пришел без приглашения, воспользовавшись
кем? Женой! Я унижаюсь, сижу здесь, как на похоронах. Мне четвертый десяток,
Юлия. Скажи, чем мне жить дальше?
Юлия. Не знаю.
Владимир. Ты обращаешься со мной, как с чужим.(Снова пытается обнять).
Юлия (снова выворачивается). Пусти, кажется, кто-то идет.
Владимир отходит в сторону. Появляется Леонид. Юлия, воспользовавшись
моментом, уходит.
Леонид. Ты - тоже хорош.
Владимир опять закуривает.
Леонид. Краснобаю черносотенному потворствуешь.
Владимир. Извини, сказал, что думаю.
Леонид. Ну да, сам, поди, колбасу жрал немецкую, не кочевряжился.
Владимир. Ты пьян.
Леонид. Не-е-ет, я еще не пьян, но я буду пьян (подходит к столу, выпивает)
. Нет, каков шут гороховый, целую речь заготовил, о-о-о, я знаю,
кто его надоумил! (Смотрит на Владимира, но тот не проявляет интереса).
Вот ты, большой ученый, какого черта тут торчишь за тридцать долларов в
месяц? На кой ляд нужна твоя наука здесь, да ты сам, кому тут нужен?
Владимир (серьезно). Никому.
Леонид. Извини меня, конечно, я, как бы, уже со стороны, ехал бы ты
куда-нибудь в более развитые места. Умные люди здесь не поощряются. Причем,
заметь, не только в кругах приближенных, ведь и интеллигенция творческая,
эта совесть народа, кого воспевает? Испокон веков герои здесь
одни и те же: всякая армейская сволочь, помещики да и, опять же, сами
литераторы. Ну, вспомни из русской классики хоть одного талантливого героя,
с мировым уровнем? Увы. Не-е-ет, умный, талантливый человек, с
серьезным делом - не герой для России. Он здесь никому не интересен.
Пить, жрать и морды друг другу мочалить - вот и вся ваша русская идея.
Владимир. Да тебя самого на речи потянуло.
Леонид. Ну, хорошо, ответь только, почему умные люди уезжают отсюда.
Владимир. Умные уезжают, дураков не берут, а честные - остаются.
Леонид. Ага, намек понял, ну-ну, давай-давай, погоди, ведь дальше такое
грядет, что и страшно подумать.
Владимир. Дальше - страшно.
Леонид. Нет, здесь никогда ничего хорошего не будет. А будет гигантская
озоновая дыра в ноосфере.
Владимир. Если все разъедутся - так и будет.
Звонят в дверь. Леонид идет открывать. Появляется Надежда Львовна,
Юлия.
Леонид. Ну если опять эта тигрица...
Открывает. На пороге появляется опрятно одетый молодой человек (из
новых русских) с хорошенькой длинноногой девицей. Они, не здороваясь, на
ходу растегивая дорогие одежды, проходят в центр, оглядываются. Девица
приготовилась записывать.
Молодой человек (не обращая внимания на хозяев, поднимая голову
вверх). Потолки - два восемьдесят . (Потом опять возвращается к двери и
шагами меряет комнату, наталкивается на Леонида, отодвигает его в сторону,
нагибается, ковыряется в паркете.) Полы - менять (секретарь записывает).
( Упирается в софу, несколько раз надавливает, прислушивается)
Мебель - некондиционная.
Леонид ( возмущенно). Какого черта?!
Молодой человек (поправляет картину, та съезжает обратно). Ремонт нужен
капитальный.
Появляется Каракозов. Он, видно, там на кухне еще выпил.
Каракозов (нетрезво оглядывает непонятных гостей, упирается взглядом
в ноги секретарши). Эта чта... за презентация?
Надежда Львовна качает головой.
Юлия (будто что-то припомнив). Вы из РОС... МЕД... МЕДВИЖИМОСТИ...
ДАНС
Секретарь. Да, из агенства РОССНЕДАНС, по недвижимости.
Леонид. А, новые русские!
Каракозов (подбираясь поближе к девице). Какой-такой данс? Господа-товарищи,
чем торгуем, впрочем, позвольте, товар налицо.
Молодой человек (нетерпеливо). Квартира продается или нет?
Юлия. Да, да, конечно, я совсем забыла, что мы договаривались.
Секретарь. Не волнуйтесь, если мы не вовремя... (изображает готовность
уйти).
Каракозов. Отчего же не вовремя. Сейчас музычку
...Закладка в соц.сетях
