Жанр: Драма
Пьесы и повести
...акатила отвратительная, приторная волна страха, старого,
давно забытого детского страха. Не дай Бог вам почувстовать такое!
Послышался низкий подземный гул, и сцена начала поворачиваться - из
темноты выплыла гостинная, и когда тонкая, сколоченная из фанеры стенка,
словно лезвие ножа, перерезала сцену пополам, так, чтобы мы, зрители,
могли одновременно наблюдать происходящее в обеих комнатах, вращение
прекратилось. Мальчик остался на правой половине, а Клара перешла к
Бледногубому в гостинную.
- С ним опять ЭТО, - сказала Клара опустив беспомощно руки.
- Чепуха, не волнуйся, ЭТО, может быть, ненадолго, ЭТО - временно,
ведь доктор сказал - обычный детский синдром, температура спадет и все
развеется.
- Но сейчас, что делать сейчас? Он подозревает нас во лжи, понимаешь,
он не верит нам. Он прямо говорит: вы не настоящие.
- Не волнуйся, я же сказал - пройдет, дай лучше ему аспирин. Нужно
сбить температуру.
- Хорошо, но как же...
- Я повторяю, ничего страшного, ведь взрослые обязаны знать больше,
чем дети, и от этого детишкам кажется, будто от них что-то скрывают, ну
а уж если скрывают что-то, то можно подумать и о всеобщей игре, он вырастет,
поймет и успокоится. Не волнуйся.
- Но он так странно смотрит на меня, он боится меня, у меня сердце
разрывается, когда он так смотрит на меня... - Клара сделала паузу и уже
с каким-то сомнением добавила: - ведь я его мать.
- Ну конечно, господи, ты его мать, тебе больно от того, что ему плохо,
и это нормально, ведь так должно быть.
Казалось, Бледногубый искренне волнуется, и я даже на секунду поверил
ему, поверил, что он искренне переживает, и тоже хочет помочь и Кларе и
их сыну, видите, до чего я доверчивый человек, но, слава богу, последующие
события не дали мне расслабиться.
А произошло следующее. Пока продолжался этот душеспасительный диалог
"разбитых несчастьем родителей", мальчик встал с постели, это было особенно
подчеркнуто специальным прожектором, подошел к двери и прислушался
к разговору родителей. Благодаря удачному расположению сцены было видно
одновременно и родитетелей, и мальчика.
Мой театральный двойник стоял в длинной ночной рубахе, босиком, и
прислонившись ухом к дверному косяку, изображал смертельное любопытство.
Казалось, вся жизнь этого ребенка зависела от того, что он там услышит.
- Так он считает нас притворщиками? - наклонившись к самому уху Клары,
громко спросил Бледногубый.
Та замахала руками, показывая жестами, что, мол, их сын подслушивает
под дверью, и надо осторожнее выражаться. Бледногубый понимающе кивнул
головой и, обращаясь к залу, еще громче изрек:
- Считать весь мир театром, - болезнь известная.- И, уже повернувшись
к двери, добавил: - Но для ребенка с неокрепшим телом - губительная. Кто
же мы, отец и мать - Актеры? Куклы?
Клара, зажав рукой рот, утвердительно закивала.
- Чепуха! А впрочем, быть может, это и к лучшему.
Бледногубый сделал паузу и бросил в зал:
- Пусть опыт станет нам судьбой.
Больше всего меня поразила стена, разделяющая сцену. Что бы она могла
означать? Да и что она, на самом деле, разделяла, пока продолжалось
действие? Неужели, она могла развести по разные стороны лицедеев? Неужели,
они хотели меня убедить в том, что мальчик и родители противостоят
друг другу в каком-то важном вопросе? В вопросе о существовании и бытии?
Может быть, - да, стал я потихоньку догадываться о цели спектакля. Разделяя
актеров на две неравные группы, они пытаются убедить публику в естественности
одной из них. Мол, справа на самом деле есть несчастный
больной воображением ребенок, а те, что слева - всего лишь марионетки,
заучившие ранее написанные слова. Ну да, прием срабатывает - зал затих,
увлекаясь действием. Но меня-то не проведешь. Я - то помню как все было
на самом деле, когда я стоял под дверью и подслушивал разговор своих родителей.
Все было не так. Мои настоящие родители убивались горем, а не
шушукались с публикой. Ну да, появлялись время от времени какие-то незнакомые
люди, быть может, врачи или далекие родственники, но они же не
шушукались у меня за спиной, а если и говорили шепотом, то исключительно
ради спокойствия моего воображения. Я так увлекся анализом происходящего
(в чем, как вы могли убедиться, я достиг немалых успехов), что пропустил
кусок действия.
Тем временем родители ребенка удаляются в глубину сцены, где стоит
семейное ложе. Прожектор выхватывает из темноты мальчика. Тот уже открыл
дверь и тихо, на ципочках, подоходит к столу и берет нож. Рассматривает
его, подставляя в центр светового пучка - лезвие страшно и ярко блистает
в детских руках. Затем отправляется к родительской постели. Зал в напряжении
затих. Наступает пауза, в конце которой раздается зловещий скрип
открывающейся дверцы бельевого шкафа.
Зал аплодирует. Опускается занавес.
Бежать, бежать, снова застучало в мозгу. Я делаю вид, что все это меня
не касается, и, будто изголодавшийся зритель, спешу в буфет. Конечно,
я ожидал какого-нибудь фортеля и со стороны зала, но здесь, слава богу,
ошибся. Во всяком случае, ничего осбенного в зрительской массе не было -
обычные жители столицы и ее гости. Да и глупо предполагать, что такую
массу народу, а в зале был аншлаг, специально наняли для розыгрыша. Да и
что я такого придумал, - рассуждал я, перетоптываясь у выхода в фойе и
все-таки следя боковым зрением за ближайшими окрестностями, - ведь и сам
Бледногубый объяснил происхождение этого детского синдрома. Ну да, был у
меня в детсве такой страх, ну и что, мало ли общих болезней?
Едва я вынырнул наружу и уже направился к выходу, как из неприметной
боковой двери меня поманила тонкая женская рука, - сюда, мол, сюда. Господи,
почему я никогда не могу отказать? Я очутился в узком коридорчике,
почти в объятиях Клары.
- Как вам первое действие? - спросила она и, не дожидаясь ответа, увлекла
за собой. - Пойдемте ко мне в каморку, перекусим, вы ведь, наверное,
страшно голодны.
В ее "каморке" было в точности то, что я обычно рисовал, воображая
театральную уборную какой-нибудь Сары Бернар. Зеркала, мягкая мебель с
витыми ножками, шелковые портьеры , и запах, головокружительный запах
кремов, грима и, конечно, духов. На сервировочномстолике дымился ужин:
закуски, фрукты, бутылка шампанского в серебрянном ведерце... Откуда?
Когда на прилавках по всей Москве одна килька, и та - в томатном соусе.
- Присаживайтесь, милый друг, поужинаем....
Я, огорошенный развернувшимся буйством света и роскоши, плюхнулся на
пуфик, и она, любезно, подтолкнула ко мне столик.
- Разве вы не участвуете во втором действии? - я пытался навязать
хоть какую-то логику развитию сюжета.
- Конечно, я занята во втором действии, правда, правда мне придется
больше молчать.
- Но какие же у вас антракты?
- Ах, вот вы о чем, не беспокойтесь - без вас не начнут, да и без меня
не обойдутся, ужинайте спокойно и не торопите события.
Черт с ним - хоть поем, оправдывал я свои театральные страдания, накладывая
на тарелку ломтики ветчины, салями и сыра. Клара легким движением
вскрыла шампанское , а я тем временем схватил серебряный нож и принялся
двигать горками черной икры по масляной равнине белого хлеба.
- Вы так элегантно обращаетесь с приборами. - Она внимательно следила
за моими движениями.
- Право... - сконфузился я от откровенного комплимента.
- Выпьем за продолжение! - предложила Клара.
- Продолжение чего? - ловя языком икринку и прижимая ее к небу, спросил
я.
- Просто за продолжение. Пока есть продолжение - мы живем, да и вот
наш ужин, ведь он есть результат, т.е. продолжение каких-то прошлых событий.
Ну, как икра?
Наконец я раздавил икринку и с наслаждением ощутил ее прохладную солоноватую
сущность.
- Икра натуральная! - вырвалось у меня, и я осекся.
- И отлично, следовательно, и все остальное - настоящее, значит, все
продолжается, так за продолжение!
Наши бокалы сошлись, и раздался волшебный хрустальный звон. Я выпил
до дна, а она лишь пригубила.
- Как вы думате, что будет дальше?
- Хм, - я немного захмелел и расслабился, - Не знаю, что там в этом
пузанчике, - я игриво показал на дымящуюся фарфоровую чашу, прикрытую
крышкой, с торчащим в специальном проеме серебряным половником.
- Нет, я говорю о пьесе.
- Понятия не имею, Клара.
- Не прибедняйтесь, Сергей Викторович...
- Странный сюжетец, - брякнул я, собрав в кулак всю свою слабую волю.
- В том-то и дело - сюжет необычный, поэтому я и спрашиваю, - Ведь вы
такой многопытный и взыскательный зритель, и нам бы не хотелось вас разочаровывать
банальным, предсказуемым спектаклем.
- Нет, не беспокойтесь, все свежо и непредсказуемо.
- Так ли уж все?
Настойчивость Клары стала мне надоедать, и я попытался сменить тему.
- А Бледногубый, он в самом деле ваш муж, я имею в виду реальную
жизнь?
- Погодите, все-таки, что предпримет мальчик во втором действии?
- Да понятия не имею.
- Ну как же, Сергей Викторович, посудите сами: чтобы определить натуральность
икры, нужно раздавить хотя бы одну икринку.
Я поперхнулся, так как пытался доесть с любовью приготовленный бутерброд.
- На что вы намекаете?
- Вы так держите нож, - она приблизилась ко мне на расстояние вытянутой
руки и запрокинула голову, оголив длинную тонкую шею. - Посмотрите,
как бьется жилка, а вдруг это бутафория? Ну!?
В этот момент, к моему счастью, заговорил настенный репродуктор:
- Клара, зайди ко мне - есть проблемы, срочно.
Внутреннее радио вещало голосом Бледногубого. Клара выпрямилась,
вздохнула, и с неожиданной покорностью сказала:
- Надо идти - ах, как не вовремя. Погодите, я сейчас, я быстро.
Она выпорхнула из уборной, и я дал волю чувствам. Ах черт, вот так
комбинация! Я с силой ударил по столику и тот покатился в дальний угол,
рсплескивая шампанское. Откуда она знает мое имя, вот еще вопрос. Где я,
господи, что за странная игра?! Да они все сговорились, но ведь это
ложь, да и откуда им знать? Нет, ужасное, невероятное совпадение. Но
нужно сбежать, иначе свихнешься с этими современными театралами. Я уже
направился к выходу, как за спиной послышался скрип открывающегося шкафа.
Постой, подумал я, в том месте, откуда шел звук, не было никакого
шкафа, а была стена в шелковых обоях. Я обернулся и увидел в распахнутой
потайной двери мою билетершу.
- Вы? -воскликнул я, разглядывая длинную детскую рубашку.
- Тссс - она приложила пальчик к губам и поманила меня за собой.
- Проходите, - она ввела меня в скромную, спартанскую обстановку,
-Моя уборная рядом, и я подслушивала.
Она прикрыла секретную дверь и пригласила сесть на грубо соструганный
топчан.
- Клара вас испугала?
- Ничуть, но я хотел бы уйти.
- Да, да, я знаю, она странная. Клара - прима, любовница главного режиссера,
но с претензией и со странными актерскими комплексами. Ей все
кажется, что она играет ненатурально, и у нее идея.
- Какая? - увлекся я, немного успокаиваясь в ее присутствии.
- Видите ли, Клара считает, что для настоящей игры нужен настоящий
реквизит, ну, например, если по действию происходит дуэль, то и пистолеты
должны быть заряженными, и противники должны стрелять без шуток.
- Но ведь так актеров не напасешься, - сморозил я и нервно засмеялся.
- А вы думаете, отчего у нас куцая труппа, и обслуживающего персонала
не хватает?
- Вы шутите!
- Ничуть.
- Так зачем вы меня сюда затащили? Я хочу уйти.
Я решительно встал.
- Неужели вас не захватил сюжет? Неужели можно уйти, не узнав продолжения,
в недоумении, с ворохом неразрешенных вопросов? Погодите! - она
почти умоляла.
- У меня нехорошее впечатление, будто весь спектакль играется для меня.
- Правда?
- Правда, правда.
- Но ведь это прекрасно, ведь зритель должен быть уверен, что все делается
для него, для него одного, потому и называется - Театр Одного
Зрителя.
- Хорошо, с этим трудно не согласиться, но откуда она узнала мое имя?
- Ой, да это проще всего! - она всплеснула руками. -Наверное, тетя
Варя сказала.
- Кто такая? Ах, та мерзкая старуха, всучившая мне бинокль! - осенило
меня.
- А она как пронюхала?
- Как-как - вы же плащ сдали в гародероб, а там, поди, и документики,
а наша Муза на руку нечиста.
- Так, так, так - я лихорадочно соображал на ходу, -роетесь по чужим
карманам?!
- Но мы все возвращаем после спектакля.
И тут я с ужасом вспомнил! Во внутреннем кармане, там, в гардеробе
остался мой дневник - такая маленькая записная книжица. О нет, там не
обычное развернутое повествование, а лишь одни, как я их называю, сокровенные
идеи. Вот в чем дело! Я , кажется, нащупывал скрытые пружины театрального
действа. Это театр импровизаций. Поймать тоскующего театрала
не трудно на улицах Москвы: идешь и хватаешь у театральных касс. При минимальной
психологической проницательности выбрать подходящую жертву -
элементарно! Потом выпотрошить документики в гардеробе, при общем-то заговоре,
а там, глядишь, чего и сокровенное подвернется, письмо или записочка
какая, ну а уж если дневник, так это настоящая удача! А дальше,
дальше, как на телепатическом сеансе с подсадными утками. Ох, не люблю я
этих экстрасенсов, гадателей, пророков. А, впрочем, как же с декорациями,
не очень тут все сходится, пожалуй, такого за полчаса не наворочаешь
- краска высохнуть не успеет. Да, на импровизацию это мало похоже. Нет,
бежать, бежать.
- Я хочу уйти сейчас.
- Но подумайте обо мне! - она обхватила ладошками лицо.
- О вас? Да кто вы мне, я вас не знаю и знать не хочу.
- Да как же вы меня не знаете, ведь меня зовут Серенький.
- Ну, это уже слишком, сумасшедший дом, а не театр. Где сцена, а где
жизнь, все перепутано.
- Да, да, ведь сцена - это и есть настоящая жизнь.
- Чепуха, - я потерял голову от ее намеков, - Театр это всего лишь
бледная тень, зыбкое отражение настоящего, и не пытайтесь меня запутать
искусствоведческими банальностями.
- Я не путаю вас, я, напротив, хочу вам помочь.
- Зачем, кто вас просит?
- Вы.
- Я? Я? Я - свободный независимый человек, у меня своя жизнь, и личная
в том числе, и я не позволю лицедействовать в интимной области. Все,
я ухожу.
- Вы не сможете! - она вновь переменилась и встала во весь рост, как
на той стройплощадке. - Иначе наступит второе действие, и мне придется...
В этот момент послышались шаги.
- Ах, она возвращается идите, идите.
Серенький подтолкнула меня обратно к Кларе.
Но здесь я решил покончить с рабским следованием чужой воле. Я с неожиданной
для аткрисы прытью увернулся от ее рук и бросился к настоящему
выходу.
- Бойтесь Бледногубого! - донеслось вослед.
В коридоре по левую руку я увидел Клару, входящую в уборную, и побежал
направо. Так, найти выход в фойе, смешаться, раствориться в зрительской
массе. А вдруг антракт давно закончился? Да нет, без меня не
начнут, да и без Клары то-же. Да, прикинусь зрителем, а там - в гардероб,
вырвать документы и бежать, бежать навсегда. А если Бледногубый? Я
услышал позади чьи-то крадущиеся шаги.
Наконец я уперся в дверь и, не долго раздумывая, вскрыл потусторонний
объем. Черт, это было не фойе, а незнакомая лестничная клетка - я перепутал
направление. Ну и хорошо, здесь, быть может, еще ближе к выходу и
свободе. Но, едва я начал спускаться, как внизу кто-то зашевелился.
Назад, к свету, стучало в мозгу, когда я бежал вверх по лестнице. На
последнем этаже я огляделся. Дальше можно было взобраться по пожарной
лестнице, по-видимому, на крышу театра, но я толкнул низкую боковую
дверь, и из темноты потянуло пыльным чердачным запахом. Ах, как мне не
хотелось темноты, но снизу приближались торопливые шаги. Я вошел, прикрывая
за собой дверь, и набросил согнутый из обычного гвоздя крючок. Не
тот ли это крючок, который подсовывал я Кларе в буфете - мелькнула трезвая
мысль. Ну уж теперь-то я им воспользуюсь по назначению.
Слава богу, здесь был какой-то источник света - где-то вдали, впрочем,
о расстояниях можно было только догадываться, светилось квадратное
окошечко. Шаги приблизились, и кто-то, тяжело дыша, замер по ту сторону
двери. Я протянул вперед руки и пошел на свет. Неизвестный подергал
дверь и затих. Я прибавил шагу и, споткнувшись, упал во что-то мягкое и
даже рыхлое. Труп - догадался я. Ага. Так вот где они хоронят своих
братьев-актеров. Я уже приготовился отряхивать от праха руки. Но странная
рыхлая масса не прилипала, и я приподнял ее, что бы рассмтреть. В
искусственном свете я с ужасом понял, что держу своего медвежонка с
красным ухом.
Вот оно как получается! Значит, все правда - я одинокий зритель, и
моя болезнь - не воспаленная фантазия хрупкого невежественного детства,
а гениальное озарение, страшное, быть может, научное открытие. Да, это
система знаков, умело расставляемых на моем жизненном пути, как все продумано,
до каких мелких подробностей. И какой верный финал - раскрыть
все в театре. В том месте, где человеку положенно убеждаться в том, что
он не одинок, что и другие люди бывают с чувствами, т.е. как бы тоже живыми,
здесь все раскрыть! Я прижал к себе медвежонка и поднялся на ноги.
- Мы с тобой одни, - прошептал я ему и надавил, ожидая механического
ответа.
- Дха, - донеслось из ватной груди .
- Пойдем на свет, дружок, - позвал я его за собой.
Окно оказалось стеклянной дверью, ведущей на террасу, нависшую над
сценой. Мы встали у самой кромки, впрочем, так, чтобы оставаться незаметными.
Какое удобное место! Наверное, отсюда специальными людьми низвергаются
небесные хляби. Я вспомнил ватный снегопад в Большом в "Пиковой
даме". Бедный, бедный Германн, тебя тоже обманули. Тем временем внизу,
словно на ладони, разворачивалось второе действие.
Сергуня приблизился к родительскому ложу. Бледногубый и Клара спали,
запрокинув назад головы. Впрочем, Клара как-то слишком жмурилась и двигала
ресницами. Мальчик наклонился, несколько мгновений всматриваяся в
родные лица, а после поднял руку с блистающим лезвием. Зал в ожидании
притих.
- Смотри, мой друг, ведь он зарежет, - прошептал я медвежонку.
- Дха, -снова выдохнула игрушка.
Э, да откуда ты можешь знать? Ведь тебя же не было со мной в той комнате!
Не заодно ли ты с ними? Я тряхнул медведя, и тот жалобно заскулил.
И здесь меня словно самого тряхнуло. Что же это я делаю, спятил я, что
ли? Разговариваю с неживой игрушкой, черт, да ведь мой-то медведь был
раза в два поменьше. Это мне, маленькому, он был по плечо, а теперь я
вырос. Да, все подстроено, но как топорно, как будто они не рассчитывали
на мою природную проницательность. Грубо, грубо, как в плохом эксперименте.
В следственном эксперименте! Черт, так вот оно что! И моя актриса,
в кожанной куртке, не случайно была. Ага, они выследили меня, но не
хватало улик, и тогда решили воспроизвести мелкие подробности того времени
и вывести меня на чистую воду! Да, да, черт - они знали мою любовь
к театру и воспользовались ею. Точно, преобразили старое, заброшенное
здание, явно приписанное к сносу - не зря же рядом стройка, устроили эту
комедию с буфетом, состряпали наскоро пьеску, даже не пьсу, а одну
единственную сцену, пригласили понятых в качестве зрителей, черт знает
каких пенсионеров, и теперь ждут, когда я во всем сознаюсь. То есть, не
выдержу в самый крайний момент и как-то выдам себя. Ну уж нет, дудки,
господа присяжные заседатели. Не судите и не судимы будете! Нет меня в
зале, нет, сбежал, а что сейчас подсматриваю так это надо еще доказать.Ну,
давай, давай, Сергуня, тычь своим картонным ножичком. Я раскусил
твою роль!
- Притворщики, - прошептал Сергуня и быстро ударил ножом два раза.
Я отчетливо увидел, как брызнули на белые подушки струи теплой, дымящейся
крови. Черт возьми, у меня перехватило дыхание, вот это спецэффекты!
Клара судорожно дернулась несколько раз и замерла, глядя в меня неподвидными
глазами в нежных, смуглых разводах.
- Нет! - закричал я на весь зал, но никто меня не услышал. Все утонуло
в шквале вострженных оваций. Я отвернулся, и, чтобы не слышать этого
сумасшествия, побежал вон.
Когда я сбросил гвоздик, дверь открылась, и на меня вывалился какой-то
человек.
- Ах, простите, - вежливо извинился гражданин. -Вот, возьмите, - он
протянул старый, со стертой позолотой, бинокль. - Хотел в антракте догнать
вас и отдать, да вот не успел, пришлось конец пропустить.
- Спасибо, - я автоматически поблагодарил его, опасливо беря бинокль.
Когда я уже сбегал вниз, тот перегнулся через перила и крикнул:
- Чем все кончилось?
- Финалом!
У меня не было ни малейшего желания вступать с ним в контакт, и я
помчался дальше вниз и лишь перед самой дверью до меня донеслось его задумчивое:
- Ага.
Теперь бежать просто и прямо. Раз так все мерзко устроено - черт с
ними, с документами. Разве паспортом здесь спасешься? Будто перед прыжком
в воду я набрал побольше воздуху и шагнул в фойе.
В фойе царила шумная театральная суета. Кто пристаривался в очередь,
кто присел отдохнуть на диванчик, а кто спешил перекурить в туалете. С
разных сторон доносились восторженные возгласы, меткие замечания об игре
актеров, общие одобрительные кивания головой. Впрочем, там, поближе к
вожделенным одеждам, где шустро орудовала тетя Варя, зрительский энтузиазм
уже спал, и там все больше позевывали, а кое-где уже и поругивались.
Длинная людская очередь, словно ископаемое чудовище, медленно окуналась
головой в суетливое море обыденной жизни.
Я выставил, как на показ, бинокль и побежал вперед обгоняя неповоротливого
монстра. Что же, раз ничего не произошло, то надо жить дальше, а
без документов все-таки это неудобно.
- У меня бинокль, - я нагловато посмотрел в глаза чудовищу.
- Пожалуйста, пожалуйста, - интеллигентно ответила голова.
Старуха с готовностью приняла волшебный талисман и, отдавая мой плащ,
прибавила:
- Ну вот, а ты не хотел брать бинокль, тапереча раньше всех до метро
дочапаешь, а там и домой - на боковую, счастливчик.
Я демонстративно проверил содержимое карманов - все оказалось наместе,
и паспорт, и записная книжица. Черт, подумал я , а ведь за билет-то
я не платил.
- За билет как расплатиться? - спросил я, конфузясь, у старушки.
- Какой тебе еще расплаты надобно? Иди, отдыхай пока.
На улице по-прежнему стояла мерзкая октябрьская слякоть. Я поднял
глаза к небу: желтое пятно - далекий отсвет городской жизни на облаках -
поблекло. Город отходил ко сну. Мне стало холодно и одиноко. Я поежился,
согревая бока локтями. Боже мой, пронеслось в моем изболевшемся мозгу,
ну вот, опять жизнь, опять бесконечное, беспросветное одиночество.
- Один, навек один, - прошептал я в темноту.
- Дха! - донеслось из-под руки.
Хлумов В.
Восьмое дело Максимова
Из всех снов мы называем реальностью тот, от которого никогда не просыпаемся
Шла вторая половина дня. В списке Максимова из восьми запланированных
дел остались невыполненными три, из которых беспокоило только последнее,
и то не столько своей важностью, сколько неопределенностью.
Список, приклеенный слева от руля над вентиляторным выходом, трепетал
желтым флажком какой-то банановой республики. Клейкая заграничная бумажка
от постоянного снимания для зачеркивания выполненных дел уже подсохла,
и флажок, того и гляди, мог слететь. Впрочем, и остались-то сущие
пустяки: взять торт в столе заказов - дело номер шесть, и дело номер
семь - забрать Настеньку из Университета. А вот последнее, восьмое, написанное
в сокращенном варианте, выглядело так:"у-ть об-щее". Что это за
уть общая? Убей Бог, Максимов никак не мог вспомнить, хотя весь список
был составлен накануне его же собственной рукой. Вот "З-ать Н." - означало
забрать Настеньку из университета, но эта "общаяя уть" напрочь выпала
из головы.
Ну-да будем действовать последовательно, а там все и прояснится, в
который раз приободрил себя Максимов. Да и что это все по сравнению,
например, с делом номер три: "вы-ть кос-м" - выкупить свадебный костюм-тройку,
шитый по заказу. Максимов вспомнил последнюю примерку без
особого восторга. Старый еврей портняжка долго общупывал и обмеривал
Максимова, будто тот был не человеком, а негабаритным грузом. Приговаривал
еще, мол костюм как фамилия, - на всю жизнь. И Максимов тогда вспомнил
отца, похороненого в свадебном костюме. Быстро располневший после
женитьбы, Максимов-старший вылупился из костюма, словно мотылек из куколки,
и тот так и провисел в шкафу, пронафталиненной мумией. А когда
умер Максимов-старший, пиджак и брюки разрезали на заду по-полам и так
похорноили покойника, в приличном виде.
Жалко было отца Максимову, но он отогнал печальные мысли прочь. Ведь
был он полная великовозрастная сирота и за отцом мог вспомнить и мать.
Ведь и она умерла... Эх, да как бы она порадовалась теперь за сына. Долго
Максимов ходил в холостяках, и когда все вокруг махнули на него рукой,
вдруг такое счастье привалило... Настя, Настенька... фантастическая
мечта мужского сердца. Чем она покоряла? Во-первых, обольстительной красотой
таких ножек и бедрышек, мимо которых без замирания пройти невозможно,
а впридачу, покоряла добрым женским характером. Как же повезло
Максимову! Он и сам это понимал и часто боялся, что все это только ему
чудится. Ну что он такое? Местами уже лысеющий кандидат наук, в стареньком
обшарпаном жигуленке, и вдруг такое счастье, иначе и не скажешь,
- привалило. Верите ли? Он иногда даже руки сжимал, словно боялся, что и
она заметит, как он ее не достоин. Ведь, в сущности, он считал себя неудачником.
Еще несколько месяцев назад ему казалось, что он уже почти все
знает о своей жизни и от этого выглядел каким-то безликим серым пятном с
потухшим взором. Даже это представление о жизни, как о чем-то цельном,
отдельно лежащем встороне, и о том, что человек не живет, а лишь листает
страницы давно н
...Закладка в соц.сетях
