Жанр: Драма
Пьесы и повести
... (Откидывается
на спинку стула.) Ну не глупо ли нам тратить свое драгоценное
время на споры о трудностях, стоящих перед каким-то учеником из Дордрехта.
(К Ливенсу.) Ты Ян, сам-то, чего достиг, мы с Фьереттой с радостью
посмотрим твои рисунки. Правда, ты очень изменился.
Ян Ливенс . По-моему, это вполне естественно - перемена места кого
хочешь подстегнет. Большинство молодежи в Амстердаме держится того мнения,
что два года у одного мастера - это уже предел. Третий год - чаще
всего - пустая трата времени. Я хотел сказать, что если человек может
чему-то научиться, то хватит и двух лет.
ван Сваненбюрх . Я бы сказал, что это зависит не только от учителя,
но и от дарования ученика. Три года - обычный срок, установленный
гильдией святого Луки, и, как мне кажется, устраивающий всех.А скука,
одолевающая некоторых к третьему году, объясняется ленностью и нежеланием
совершенствовать свое мастрество, а главное, поскорее нетерпиться получить
публичное признание, да, да , публики, которая бы охала и ахала
вокруг его картин.
Отец. Вы совершенно правы, господин Сваненбюрх.
ван Сваненбюрх . Ну, а из признанных мастеров, кто-нибудь поехал в
Италию?
Ян Ливенс . Ничего не слышал об этом.
ван Сваненбюрх . Если бы я был новичком, прошедшим обучение, как вы,
амстердамцы, выражаетесь, в провинции, я бы выбрал не Амстердам, это, в
конце концов, тот же Лейден или Дордрехт, только побольше, я бы отправился
в Италию.
Мать. Прошу вас, господин Сваненбюрх, не вбивайте вы эти мысли в голову
Рембрандту. Я не переживу, если он уедет так далеко, да и у отца
нет денег на такую дорогу.
Рембрандт. Напрасно беспокоишься, мать, меня в Италию и палкой не загонишь.
Меня с души воротит, когда я смотрю на их смазливые голубенькие
горы и небеса, мне кажется, что они все пытаются изобразить то, чего нет
в этом мире, и проходят мимо настоящих сокровищ.
Фьеретта (мужу). Дорогой, не пора ли нам отправляться, у тебя с утра
уроки, да и хозяевам надо отдохнуть.
ван Сваненбюрх (вставая) . Действительно, надо поблагодарить хозяев,
мне, правда, завтра с утра пораньше в штудии. (К Ливенсу.) Ты не покажешь
нам свои работы?
Ян Ливенс . Да, конечно.
Мать. Прошу вас, побудьте еще, госпожа ван Сваненбюрх. Не обращаейте
на них внимания, это все от молодости....
ван Сваненбюрх (подходя к Хармену). Огромное спасибо за прием, господин
ван Рейн. Не расстраивайтесь, у нас среди художников всегда споры,
да еще и не такие.
Фьеретта (подходит к Рембоандту). А вам, Рембрандт, я хочу сказать:
когда-нибудь вы и сами поймете, что вы погорячились, и, как вы выражаетесь,
красивенькие горы и голубенькие небеса, действительно существуют,
но они, конечно, еще более прекрасны, потому, что наполнены дивной душой
Данте и Микеланжело, и всех остальных, любящих свою землю, людей.
Гости откланиваются. Рембрандт резко встает и где-то в дальнем углу
сваливает мольберт.
Мать. Что случилось? Геррит упал?!.
Лембрандт. Нет мать, это я уронил мольберт.
Мать. Мольберт, ох, а как же картина, не испортилась?
Рембрандт. Нет, картина уцелела чудом. Здесь невозможно работать,
стоит повернуться, и обязательно натыкаешься на какую-то чертову рухлядь.
Отец. Лучше бы научился разговаривать со старшими, а не привередничать.
Я в твои годы ютился в одной комнате с двумя парнями, и у нас был
один стул на троих..
Рембрандт. Но ты не писал картины.
Отец. Кому не нравится мое жилье, пусть ищет другое, если у него найдутся
на это деньги.
Мать. Больно уж ты суров, Хармен. В комнате и впрямь - не повернуться,
я, как начинаю убирать, обязательно на что-ниубдь натыкаюсь.
Геррит. Мать, почему ты всегда думаешь, что это я упал? Можешь не
сомневаться, я еще держусь на ногах, хотя они и калеченные.
Мать. Прости сынок, я не хотела тебя обидеть. Просто я очень тревожусь
за тебя, хотя это и глупо.
Геррит. Нет нужды трястись надо мной, будто я ребенок.
Мать. Да ты мой ребенок, как и Рембрандт... (К Хармену ) он теперь
делает успехи у господина Сваненбюрха.
Отец. По-моему, он другого мнения о своих успехах в мастерской господина
Саненбюрха.
Рембрандт. Что ты хочешь этим сказать?
Отец. Я хочу сказать именно то, что говорю, сегодня ты в дурном расположении
духа, впрочем, как и вчера, и позавчера. Что с тобой? Тебе
грезится Италия?
Рембрандт. По-моему, я по этому поводу достаточно ясно высказался.
Отец. Да уж, так обидеть гостей.
Мать. Полно, Хармен, ну зачем ты его дразнишь? Ты же видишь - он сам
не свой, особенно после приезда Ливенса. Оставь ты его в покое.
Отец. Зря тревожишься, Нелтье, его и так не беспокоят, живет себе отшельником
в мансарде - никто в драгоценном его обществе не нуждается. Но
только мне обидно, что я не знаю, что твориться в душе моих детей, такое
впечатление, что совершил смертный грех против него.
Рембрандт. О чем ты говоришь, отец?
Отец. Так почему же ты ходишь, как потерянный?
Рембрандт. Потому что мне не весело на душе.
Отец. Из-за чего? Чем ты обижен?
Рембрандт. Ничем.
Отец. Вот и весь сказ, да если тебя не тянет в Италию, то значит,
есть что-то другое, а, ну конечно, мастерская Питера Ластмана в Амстердаме.
Рембрандт. Что же, вот тебе мой ответ, на прямой твой вопрос, - да!.
Мать. Но мне всегда казалось, ты доволен господином Сваненбюрхом.
Рембрандт. У господина Сваненбюрха есть свои хорошие стороны, мать.
Отец. Неужели? Интересно, интересно, сын бургомистра, художник, чьи
работы украшают ратушу... Приятно слышать, как семнадцатилетний молокосос
похваливает учителя!
Лисбет. Отец, послушай. Господин Сваненбюрх хороший художник, но это
не значит, что Питер Ластман не может быть лучше его.
Отец. В самом деле? А кто это тебе сказал?
Лисбет. Ян Ливенс считает, что Ластман лучше ван Сваненбюрха.
Отец. Ливенс? Ян Ливенс! А кто такой Ян Ливенс?! Сын обойщика, уехавший
в Амстердам и научившися там говорить высокие слова да размахивать
руками. Еще один молокосос, да еще и дурак, а ты повторяешь его слова,
словно он пророк.
Рембрандт. Скажи прямо, что ты никогда не простишь мне университет.
Отец. Да, тебе дали деньги на университет, и у тебя ничего не получилось.
Тебе дали деньги на ученье у господина Сваненбюрха, выходит, и тут
все кончилось пшиком?
Мать. Хармен, не надо так, успокойтесь же, наконец. Господин ван Сваненбюрх
сам говорит, что у него не было еще такого ученика, как Рембрандт.
А что до этой истории с университетом, так я впервые слышу, чтобы
у нас в доме поднимали столько шуму из-за напрасно расстараченных денег.
Видит Бог, у кого не бывает ошибок?
Отец. Здесь не одна ошибка, а две, но главное, увы, надо сказать прямо
- дело в деньгах. Нужно чинить мельницу, нужно приданое Лисбет...
Геррит. И еще - на мое содержание, на врача, и все потому, что я никогда
не заработаю. Все вы, сидящие здесь, думаете это. Так почему же вы
не хотите сказать вслух?
Отец. Ошибаешься, Геррит, Богом клянусь, если бы даже твое лечение
стоило в десять раз дороже, я бы наизнаку вывернулся, а денег не пожалел.
Ты столько работал на мельнице до того...
Геррит. ...пока не упал, словно последний дурак, и стал калекой?
Отец. Ты столько работал, что я твой неоплатный должник и никогда не
рассчитаюсь с тобой...
Рембрандт. Очень жаль, что в нашем доме нельзя пальцем шевельнуть,
чтобы остальные не усмотрели в этом смертельный грех против них. Ты сам
вынудил меня, отец, да я имел глупость признаться, что хочу поехать в
Амстердам, а теперь выходит, что я лишаю Лисбет приданного, попрекаю
Геррита, что он не работник, очень жаль, что вы все у меня такие обидчивые...
Отец. Ну знаешь, ты тоже не из толстокожих.
Рембрандт. Во всяком случае, я не считаю, что другие должны всегда
соглашаться со мной.
Отец. Зато ты считаешь, что другие должны платить за тебя.
Мать. Хармен!...
Рембрандт. Насколько мне помниться, я ничего не просил у тебя.
Отец. Вот как! Ты не просишь? Может быть, ты полагаешь жить в Амстердаме
без денег, или надеешься так очаровать господина Ластмана, что он
будет тебя еще и содержать ради своего удовольствия? Бог свидетель,
слишком уж ты возомнил о себе!
Рембрандт. Ну, что до моей живописи, так я тебе скажу. Во мне есть
такое, что не каждый день встретишь. Если бы Питер Ластман знал, на что
способны эти руки (поднимает волосатые руки), он, может быть, и учил бы
меня даром. А если бы это понимал ты, чего, конечно, никогда не будет -
вы ведь невежды в живописи, то тоже мог бы, для разнообразия, подумать о
чем-нибудь кроме денег.
Отец. Выйди из-за стола!
Рембрандт. Это я и собираюсь сделать.
Отец. А если так, то вон и из дому!
Рембрандт. Уйду , уйду, не волнуйся.
Отец. Посмеешь еще так ответить, получишь трепку!
Мать. Бога ради, Хармен!...
Отец. Помолчи, Нелтье! Это ты избаловала всех сверх меры. И пусть
больше на глаза мне не показывается.
Рембрандт, медленно ступая, уходит.
Картина четвертая
Снова гостиная дома Абигайль. Рембрандт сидит в задумчивости, прервав
рисование.
Абигайль. Господин ван Рейн, хотите передохнуть?
Рембрандт (будто очнувшись). О, извините, я задумался. (Смотрит на
портрет. ) Ничего не получается. (Комкает набросок и бросает его на пол.
) Давайте все сначала, если вы еще не устали.
Абигайль. Нет, мне очень инетересно, что же, в конце концов, у вас
получится. Скажите, вы были в Италии?
Рембрандт. Никогда. Я госпожа де Барриос дальше Гааги нигде и не бывал.
Абигайль. Как жалко, для художника так важно видеть всю красоту мира.
Рембрандт. Я люблю снег... госпожа де Барриос.
Абигайль. Господин ван Рейн, пожалуйста, называйте меня просто Абигайль.
Рембрандт. Хорошо Абигайль... де Барриос.
Абигайль. Так вот, господин ван Рейн, по-моему, вы лукавите.
Рембрандт. Что вы имеете ввиду?.
Абигайль. Глядя на ваши женские портреты, полные жизни и желаний, не
скажешь , что вам чуждо прекрасное.
Рембрандт. Я много писал на заказ.
Абигайль. А я имею ввиду другие портреты.
Рембрандт. Поверните головку вправо, Абигайль.
Абигайль. Не хотите отвечать?
Рембрандт. Госпожа де Барриос, есть красота и... красота. Одна согревает,
и ее, человеческую, отыскать не просто, а другая - рождается от
страха.
Абигайль. Страха чего?
Рембрандт. Страха потерять ее. Например, эти отвратильные красоты
природы, они почти все идут от страха перед вечностью. Это голубенькое
небо, или морские волны, они есть и были всегда, а ты пришел в этот мир
на мгновение и, по сравнению с ними, чувтсвуешь свое ничтожество. Они
будто говорят тебе, замри пред нами, твоя душа ничто, ты пришел из темноты
и уйдешь обратно в темноту, а мы так и будем вечно возвышаться над
твоим прахом. А человеческая красота, она невзрачная, серая, некрасивая,
ты ее открыл сам, и она пребудет всегда с тобой, она не изменит тебе, не
обманет, всегда согреет теплым словом или взглядом. Она есть свет в этой
ночи, вечный свет каждого человека.
Абигайль. И все-таки, вы - лукавите. А как же этот Ангел с Валаамом.
Что эти парящие вверху тела - разве не посланники ли вечности?
Рембрандт. Ангелы в небе, где?
Абигайль. Там вверху, в хрустальных небесах крыльями шуршат.
Рембрандт (задирает голову кверху). Там пустота, один итальянец по
имени Галилео Галилей обнаружил.
Абигайль (хохочет). Да вы точно сам Валаам, не видите того, что видит
ослица.
Рембрандт . Да где же?
Абигайль. Вон, крыла распустил!
Медленно гаснет свет, а вверху постепенно возникает парящее тело. Затем,
также постепенно из темноты снова проступает прошлое.
Картина пятая.
Лейден, 1631 год. Амбар превращенный в художественную мастеркую. В
окне за речкой видна мельница старого Хармена. В центре, над хаосом, под
высоким потолком, растревоженный сквозняками, покачивается манекен (скорее
чучело) с утыкаными перьями, увенчанный кудряшками и призванный
изображать ангела в сюжете "Ангел и Валаам". Рембрандт, Ливенс, Флит и
Доу, несмотря на жуткий холод, усердно трудятся над сюжетом.
Ливенс. Рембрандт, посмотри, какой цвет я положил на крыло ангела.
Рембрандт (подходит к мольберту Ливенса). Мне кажется, твой ангел,
того и гляди, спланирует на ослицу.
Ливенс. Нет, серьезно, по-моему, удачный голубой отлив.
Рембрпндт. Рубенс был бы счастлив от такого буйства цвета (возвращается
у своему мольберту).
Ливенс (помыжает плечами). Тебе не угодишь, ей Богу.
Все опять окунаются в работу. Вдруг одно крыло ангела срывается с манекена
и с шумом падает на пол. Рембрандт, Ливенс и Доу отрываются от
мольбертов, смотрят на манекен и некоторое время смотрят друг на друга.
Флит продолжает усердно работать.
Ливенс. Черт возьми, проклятое чучело. (Бросает кисть.) Так совершенно
невозможно работать!
Рембрандт. Перестань ругаться.
Доу. Ливенс прав, мы работаем на ужасном сквозняке, как проклятые.
Кругом щели, а ради чего? Скоро мы будем погребенны под своими собственными
работами, кому они нужны?
Рембрандт. Доу, ты между прочим, тут учишься.
Доу. Да, конечно, прости Рембрандт, просто бывает так тяжело, что руки
опускаются.
Рембрандт. Ладно, хватит, лучше помоги мне поднять лестницу..
Рембрандт и Доу тащат лестницу. Ливенс поднимает крыло. Флит продолжает
работать.
Рембрандт. Сейчас, сейчас, вставим на место и продолжим. Подай крыло,
Ливенс.
Ливенс. К черту, ничего не получается. Сваненбюрх был прав - это неподъемный
сюжет.
Рембрандт(с лестницы). Доу, возьми, пожалуйста, крыло у Ливенса и подай
мне.
Ливенс. Да какой это ангел, это чучело огородное в перьях выпи. Рембрандт,
пора уже признаться себе, что ничего не выйдет. Ну скажи, разве
мыслимо в этом грязном амбаре творить высокое искусство?
Доу выдерат из рук Ливенса крыло и замирает, глядя на Флита, продолжающего
рисовать.
Рембрандт (с лестницы). Надо было оставаться в апартаментах у Ластмана.
Ливенс. По-крайней мере, у него была настоящая натура.
Рембрандт (с лестницы). Вот я и говорю, возвращайся в Амстердам.
Ливенс. Черт, на какие шиши?
Рембрандт(с лестницы). Дело не в деньгах, а дело в том, что Ластман
тебя изгнал из своих любимчиков.
Ливенс. Но и ты к нему в любимчики не попал.
Рембрандт. А я и не стремился.
Ливенс. Потому ты и проторчал у него больше года.
Рембрандт. Все-таки, я кое-чему у него научился.
Ливенс. Рембрандт, о чем мы спорим? Стоило тебе чуть-чуть потрафить
ему, рисуя шлюх не шлюхами, а небесными богинями, и я тебя уверяю, у нас
уже давно была бы своя мастерская в Амстердаме, а не пргонивший сарай в
Лейдене.
Рембрандт. Доу, ты дашь мне крыло или нет?
Доу (показывая на Флита). Чем это занят Флит?
Все обращают свои взоры на Флита, который усиленно трет кистью по
холсту.
Ливенс. Флит, что ты там приумолк?
Флит (отрываясь, наконец, от картины, непонимаще смотрит на товарищей.)
Я пишу крыло ангела.
Ливенс. Правое или левое?
Доу (покрутив крылом, сравнивая с манекеном). Сейчас скажет - правое.
Флит (опять упирается в холст). Правое.
Доу. Ну так я тебе его принесу поближе. (Подходит к Флиту и подсовывает
ему под нос крыло).
Флит Что это?
Ливенс. Крыло.
Флит (ищет глазами Рембрандта) Чье?
Доу. Ослицы.
Флит. Разве у ослицы могут быть крылья? Или это новое задание?
Доу (заглядывает за мольберт). А разве могут быть у ослицы... (тычет
крылом в холст)...
Флит Это вымя.
Доу. Мугу... а вот это значит хвост проглядывает?
Флит Ну-да.
Доу начинает смеятся, потом к Флитовому творению подходит Ливенс и
вспрыскивает. Рембрандт тоже начинает хохотать.
Ливенс. Рембрандт, помотри сюда. Ой, не могу.
Рембрандт (сходит с лестницы, заглядывает в полотно Флита и перестает
смеятся). Флит, как же так?
ван Флит. Я так вижу.
Рембрандт. Ладно, хватит смеятся, Флит, подержи лестницу.
Рембрандт кое-как добирется до манекена и вставляет крыло. Потом снова
все принимаются за работу. Через некоторое время раздается скрип открывающейся
двери, манекенен качнуло, и крыло снова сваливатеся на пол.
Рембрандт. Черт побери, кого там нелегкая?
Появляется отец. У него отдышка, и он прижимает рукой сердце. Обходя
многочисленные препятсвия, натыкается на крыло, непонимая, крутит его в
руках. Потом замечает манекен и шарахается в сторону.
Рембрандт. Отец?! (Подходит, берет крыло и бросает его куда подальше).
Хармен. Приходил слуга господина ван Сваненбюрха.
Рембрандт. Что-нибудь важное?
Хармен. По-моему, да. Он просил срочно передать тебе записку (протягивает
листок).
Рембрандт (пробегает глазами). Нда...
Хармен. Прочти, если можно.
Рембрандт (читает вслух). "Его милость Константейн Хейгенс, секретарь
принца Оранского в Лейдене. Он - большой знаток живописи и подбирает
картины для принца. Жди его сегодня вечером от восьми до девяти".
Ливенс (охает и с размаху шлепает себя по щеке. Ни фига себе!
Доу взвизгивает, а Флит поднимает голову от холста.
Хармен. Что за телячий восторг. Не сомневаюсь: он придет, посмотрит и
уйдет с пустыми руками. Но, все равно, спасибо господину ван Сваненбюрху,
он оказал нам большую любезность, направив к вам столь высокого гостя.
Ливенс. Мы ему покажем моего "Человека в берете".
Дау. А моего "Мальчика с обручем", вы тоже покажете?
ван Флит громко вздыхает.
Рембрандт (как-то уж слишком невозмутимо). Присядь, отец. Вот стул.
(Рембрандт смахивает со стула шарф с бахромой и шляпу. Потом попорачивается
к товарищам. ) Главное, выбросить из головы веревку. Вы должны видеть
манекен таким, словно он парит, а не висит на веревке. Его что-то
поддерживает, что-то поднимает вверх, как рыбу в воде или семя молочая в
воздухе.
Флит первым возвращается к мольберту. Затем и Ливенс, и Доу нехотя
берут кисти в руки.
Рембрандт (отцу). Сядь же отец, отдохни. У тебя утомленный вид.
Хармен. Давненько я здесь не был. Здесь очень холодно.
ван Флит. Что же за сила поддерживает ангела вверху? Как ее изобразить.
Ведь он же не рыба?
Рембрандт . Для него нет понятия "вверх" и "низ", он - посланник Бога.
Ливенс. Иллюзию парения можно создать с помощью одежд.
Рембрандт . Нет, одежды лишь подчеркивают парение, а иллюзию должно
создавать само тело. Флит, будь добр, смотри себе под ноги, позади тебя
лежат мои этюды маслом.
Флит поднимает этюды пытаясь их переставить подальше.
Хармен. Можно мне взглянуть на эти картины. (Подходит, берет в руки.)
Это Нелтье, а это я! Хм... Прости Рембрандт, но, по-моему, ты должен показать
эти портреты их милости Хейгенсу.
Рембрандт (раздраженно). Но это же не картины, а всего лишь этюды.
Хармен. А на мой взгляд они очень хороши.
Рембрандт Да на что они сдались тебе, отец? Здесь валяется, по-крайней
мере, штук двадцать таких же.
Хармен. Уж, не имеешь ли ты ввиду это чучело? Господи, быть может, я
и не понимаю в живописи, но на этих портретах, где ничего не приукрашено
, как раз и есть то, что парит подобно летящему семени молочая, подхваченому
ветром. Да я вижу, что сделал ты немало, и, по-моему, ты должен
показать эти портреты. (Встает чтобы уйти.)
Рембрандт Погоди, отец. Я сейчас приставлю крыло и провожу тебя.
Хармен. Не стоит, продолжай работать. Надеюсь, ты все-таки приберешь
в мастерской?
Рембрандт Это еще зачем? Только потому, что он - аристократ и придворный
из Гааги? Только потому....
Хармен. Только потому, что здесь грязно, как в свинарнике (распахивает
дверь).
Рембрандт (в догонку) . Не сердись, отец.
Хармен. Я не сержусь, сын. Просто здесь немного нужно убраться, а уж
насчет тех картин, не знаю, понравятся ли они их милости, но это - настоящее.
Рембрандт . Хорошо, я приберусь. А картины... конечно, я покажу,
только врядли они понравяться. Питеру Ластману, например, такие штуки не
нравились, верно Ян?
Ливенс. Я тоже пойду, надо бы приготовить угощение поизысканей, маринованых
угрей и французского вина... да и себя привести в порялок.
Доу. И мне тоже, пойду, Рембрандт, я совсем перепачкался.
Рембрандт (развел руками, провожает всех взглядом и поворачивается к
Флиту) . А ты что же?
Флит. Я помогу тебе убраться и пойду совсем - мне нечего показывать
его милости, а то, не дай Бог, я еще что-нибудь опрокину.
Флит начинает разгребать мусор, а Рембрандт выставлять рядком картины.
Гаснет свет.
Картина шестая
Рембрандт один. Все готово к приему гостя. Раздается довольно робкий
стук.
Рембрандт (кое-как справившись с волнением) . Входите, дверь не заперта.
Появляется Константейн Хейгенс, в дорогом, но строгом камзоле с белыми
брыжами.
Хейгенс. Господин ван Рейн?
Рембрандт . Да, это я, ваше превосходительство. Нет, нет, не снимайте
плащ - здесь довольно холодно.
. Хейгенс, быстро окинув взглядом картины, прямо напрвляется к "Иуде,
принимающему тридцать серебрянников"
Хейгенс (ошеломлен). Иуда, принимающий тридцать серебрянников. Боже
правый, неужели это - ваше? Вы, в ваши годы, сумели написать такое?
Рембрандт (взволнованный очевидным признанием) . Да, это мой "Иуда".
Я только вчера закончил его. Мне и самому кажется, что он удался.
Хейгенс (не отрываясь от картины). Это же великое полотно, как человечны
муки Иуды, и как отвратительно чисты одежды служителя храма, протягивающего
серебрянники! Раз, два, три... Господи, мне хочется все их
пересчитать, будто я не знаю ответа. Подобного я никогда не видел.
. Хейгенс, качает восхищенно головой и хочет обнять худоэника. В этот
момент появлется Ливенс.
Рембрандт (скрывая расстройство) . Это мой сотоварищ-художник, Ян Ливенс.
Он работает здесь со мною уже пять лет.
Хейгенс . Но почему именно здесь? Зачем вы хороните себя в глуши?
Правда, пребывание в вашем городе доставило мне большое удовольствие,
но, на мой взгляд, Лейден - самое неудачное место в мире для художника.
Ливенс (примащивая на столе свои покупки и преувеличенно жестикулипуя)
. Вы более чем правы, ваше превосходительство. Здесь нужно жить богословам,
адвокатам, врачам: для таких в Лейдене солнце никогда не заходит.
Вы легко представите себе, что это за город, если я скажу вам, что
худложник, создавший "Крещение евнуха" (театрально, указывая на полотно
Рембрандта), годами не находит себе ни покровителя, ни заказчиков и вынужден
работать в таком вот, с позволения сказать, помещении. Все, что
вы видите (теперь он уже указывает на своего "Человека в берете"), вон
там, у стены, сделано в самых плачевный условиях: амбар не отапливается,
освещение отвратительное, а аксессуары... (показывает на ужасное однокрылое
чучело) - сами видите.
Хейгенс (к Рембрандту). Если все, что сказал господин Ливенс, - правда,
а я своими глазами вижу, что оно так и есть, то я еще больше недоумеваю,
почему вы остаетесь здесь?
Рембрандт . Лейден - мой родной город. Мы с Ливенсом пробовали работать
в Амсетрдаме, но у нас ничего не вышло, и мы вернулись домой.
Хейгенс. Но как бы вы ни были привязаны к семье и родному городу,
вам, все равно, придется со временем покинуть их и устроиться где-нибудь
в другом месте.
Рембрандт . Вероятно, я так и сделаю, ваше превосходительство. Хотя
удастся мне это сделать не скоро.
Хейгенс. На вашем месте, я сделал бы это немедленно. Судя по вашим
картинам, вы давным-давно могли уехать отсюда. Если же вы питаете сомнения
в своем праве занять подобающее место среди художников, то подобные
опасения просто нелепы. Ваш маленький "Иуда" - работа подлинного мастера.
Де Кайзер, Элиас, Йорданс - да кто угодно не постыдился бы поставить
свою полдпись под такой картиной. Ее с руками оторвут на любом аукционе
в Гааге или Амстердаме.
Ливенс. Да, ваша милость, но лишь при одном условии, что в ниженем
углу будет стоять имя Йорданса, Элиаса или де Кайзера. Картины покупаются
ради имени автора, а разве может составить себе имя бедняк, прозябающий
в Лейдене, пусть даже он великолепный художник? Мой друг и наставник,
присутствующий здесь, возил свои работы в Амстердам и был настолько
любезен, что захватил несколько моих. Они, конечно, не идут ни в какое
сравнение с его вещами, и я готов первым признать это, хотя написаны они
в том же духе - мы с Рембрандтом горим одним огнем. Но кто купит полотна
никому неизвестных людей? Картины, не уступающие этим, достались мелким
перекупщикам, причем по цене, едва покрывающей наши расходы на холст и
краски.
Рембрандт (смущен прямолинейностью товарища) . Полно, Ян, наши дела
не так уж плохи..
Ливенс. Три флорина за твоего "Философа", пять за твою великолепную
"Суету-сует", где так превосходно выписаны череп, песочные часы и книги.
Четыре - за моего "Ганимеда". Ну, посудите сами, ваша милость, достаточная
ли это цена? Довольно ли этого за такие картины.
. Рембрандту неудобно за Ливенса. Хейгенс пытается возразить Ливеннсу,
но тот вошел в роль.
Ливенс. Никто из мало-мальски влиятельных людей не купит наши картины.
Те же, кто их все-таки купит, не в состоянии дать приличную цену.
Хейгенс. Ну в этом смысле мы вам поможем. Я - человек, пользующийся
кое-каким влиянием, а, как коллекционер, составил себе имя в Гааге и
Амстердаме. Я буду покупать ваши картины и начну с "Иуды". Я готов предложить
вам за него сто флоринов, господин ван Рейн.
Рембрандт . Сто флоринов - это слишком много, ваша милость.
Хейгенс. Отнюдь (снова подходит к "Иуде"). Она просохла, не правда
ли? Тогда я увезу ее с собой. Деньги у меня при себе, я расчитывал найти
здесь что-нибудь стоящее, но, конечно, не ожидал ничего подобного.
Хейгенс отсчитывает деньги и отодвигает их в тень.
Хейгенс. Хорошо, что вы мне покажете еще? Я расположен покупать.
Рембрандт показывает остальные полотна.
Хейгенс. Эти две вещи сделаны, вероятно, под влиянием Питера Ластмана.
Я, разумеется, знаком с его работами - одно время на них была
большая мода в Амстердаме.
Рембрандт . Вы правы, ваше превосходительство.
Хейгенс. Но вам так же мало надо подражать ему, как и прятаться в
глуши, да простится мне такое выражение. Следуйте путем, который привел
вас к "Иуде". "Иуда" - вот что вам надо. Ну-с,
...Закладка в соц.сетях
