Жанр: Драма
Зеленые холмы Африки
...ков не имело смысла продолжать с ними
поиски.
Мы с М'Кола снова спустились в долину, обрыскали ее вдоль и поперек,
как легавые собаки, осмотрели и проверили каждый след. Я очень страдал от
жары и жажды. Солнце пекло не на шутку.
— Хапана, — сказал М'Кола. Поиски оказались напрасными. Самец то был
или самка, мы ничего не нашли.
"Может быть, это все-таки самка. Может быть, игра не стоит свеч", --
утешал я себя. Мы решили осмотреть еще холм справа от нас, а потом махнуть
на все рукой, забрать голову самки и, вернувшись в лагерь, узнать, что нашел
Римлянин. Я умирал от жажды и выпил всю флягу до дна. Мы знали, что в лагере
воды вволю.
Мы двинулись вверх по холму и в кустах спугнули антилопу. Я чуть было
не выстрелил, но увидел, что и это самка. "Вот как они умеют прятаться! --
подумал я. — Надо созвать наших людей и еще раз осмотреть все кругом".
Вдруг раздался радостный возглас Деда.
— Думи! Думи! — кричал он пронзительно.
— Где? — Я бросился к нему.
— Там! Там! — кричал Дед, указывая на лес по другую сторону долины.
— Вот он! Вот! Вон бежит!
Мы мчались во весь дух, но зверь уже скрылся в лесу на склоне холма.
Дед уверял, что это был огромный черный самец с длинными рогами и пробежал
он в десяти шагах от него. Несмотря на две раны в брюхе и в спине, он бежал
быстро, пересек долину, миновал валуны и поднялся на холм.
Значит, я ранил его в брюхо. А когда он убегал, вторая пуля настигла
его сзади. Обессилев, он упал на землю, а мы его не заметили. Когда же мы
прошли дальше, он поднялся.
— Вперед! — скомандовал я. Все вошли в азарт и теперь готовы были
следовать за мной. Дед, без умолку болтая о самце, сложил шкуру, снятую с
головы антилопы, водрузил эту голову на свою собственную, и мы, перебираясь
через камни,, принялись обшаривать холм. Там, куда указывал Дед, мы нашли
очень большой след антилопы — отпечатки широких копыт, которые вели в лес,
— и кровь, много крови.
Мы быстро пошли по этому следу, надеясь настигнуть самца и добить его,
— в тени деревьев по свежим пятнам крови идти было легко. Но самец
продолжал бежать вверх по холму все выше и выше. Мы шли по кровавому следу,
который еще не успел подсохнуть, но не могли настичь беглеца. Я упорно
смотрел вперед, надеясь увидеть его, если он оглянется, или упадет, или
вздумает лесом спуститься с холма; М'Кола и Гаррик отыскивали след, им
помогали все, кроме Деда, который плелся в хвосте, неся на седой голове
череп и шкуру убитой антилопы. М'Кола нагрузил его еще и пустой флягой, а
Гаррик — кинокамерой. Для старика это была нелегкая ноша.
Один раз мы нашли место, где самец отдыхал, и видели его след, а за
кустами, где он стоял, на камне растеклась лужица крови. Я проклинал ветер,
который нес наш запах далеко вперед, и понимал, что мы не сможем захватить
самца врасплох: ведь запах распугает все зверье на нашем пути. Я хотел было
пойти с М'Кола в обход, а остальных послать по следу, но мы двигались
быстро, капли крови ярко алели на камнях, на траве, на опавших листьях, а
склоны были слишком круты, и я решил, что самец и так не уйдет.
Потом мы вышли на каменистую возвышенность с множеством расселин; мы
двигались с трудом, часто теряя след. "Здесь, — ==подумал я, — мы поднимем
его в какой-нибудь лощине". Но пятна крови, уже не такие яркие, вели нас все
выше через камни и скалы и, наконец, пропали у крутого уступа. Отсюда
антилопа, вероятно, двинулась вниз. Выше подняться она не могла бы — уступ
слишком крут. Только вниз — другого пути у нее не было. Но в какую сторону,
по какому ущелью? Я послал людей обследовать все три возможных пути, а сам
забрался на уступ в надежде увидеть беглеца сверху. Сначала мои помощники не
нашли никакого следа, но вдруг вандеробо-масай крикнул, что справа под нами
видит кровь. Сойдя по крутому спуску, мы тоже увидели ее на скале и находили
подсыхающие капли по дороге до самого луга. Я приободрился и повел свой
отряд на луг, где в высокой, по колено, траве выслеживать самца снова стало
легко, потому что он брюхом задевал травинки, и если самые следы можно было
увидеть, лишь согнувшись в три погибели и раздвигая траву, то кровь на этой
траве сразу бросалась в глаза. Но она уже запеклась и потемнела, и я понял,
что мы слишком замешкались около уступа.
Наконец след пересек русло высохшего ручья недалеко от того места,
откуда мы утром впервые увидели луг, и привел нас на почти безлесную кручу
другого берега. Небо было безоблачно, и солнце здорово давало о себе знать.
Я страдал не только от зноя — какая-то невыносимая свинцовая тяжесть давила
мне голову, сильно хотелось пить. Жара была страшная, но не она меня мучила,
а вот эта тяжесть в голове.
Гаррик перестал всерьез выслеживать зверя, и лишь когда мы с М'Кола
останавливались, он с театральными ужимками показывал свои успехи --
найденные кое-где брызги крови. Он не желал заниматься черной работой, а
предпочитал отдыхать, время от времени раздражая нас своими наскоками. От
вандеробо-масая толку было мало, и я сказал М'Кола, чтоб он хотя бы дал ему
нести тяжелое ружье. Брат Римлянина явно не был охотником, а "муж" не
проявлял особого интереса к этому делу. Он тоже, наверное, никогда не
охотился. Земля, высушенная солнцем, была твердой, кровь запеклась черными
пятнами и подтеками на низкой траве, и пока мы медленно шли по следу, брат
Римлянина, Гаррик и вандеробо-масай один за другим остановились и сели в
тени под деревьями.
Солнце жгло невыносимо, и так как приходилось идти согнувшись, то,
несмотря на носовой платок, прикрывавший затылок, в голове у меня так и
гудело и она налилась болью.
М'Кола шел по следу неторопливо, сосредоточенно, весь поглощенный этим
занятием. Его непокрытая лысая голова блестела от пота, а когда пот заливал
глаза, он срывал горсть травы, брал ее то в одну, то в другую руку и сгонял
ею капли со лба и голого черного темени.
Мы медленно брели дальше. Я всегда уверял Старика, что я более искусный
следопыт, чем М'Кола, но сейчас мне стало ясно, что до сих пор я, подобно
Гар-рику, только изображал из себя следопыта, случайно находя потерянный
след, — теперь, когда пришлось долго шагать по жаре, когда солнце пекло не
на шутку, обрушивая на голову потоки раскаленных лучей, когда отыскивать
след надо было на сухой и твердой почве, в низкой траве, где пятнышко крови
превращается в сухой черный волдырь, неприметный на какой-нибудь былинке;
когда эти пятнышки попадались порой шагах в двадцати друг от друга и один
охотник оставался на месте и ждал, пока другой не найдет следующий
почерневший сгусток крови, и дальше они шли по обе стороны следа; когда
следопыты, чтобы не говорить лишних слов, указывали друг другу кровь
былинками, а сбившись со следа, рыскали вокруг, стараясь не потерять из виду
последнего пятнышка, и подавали друг другу знаки; когда из пересохшего горла
не выжать было ни одного звука, а знойное марево маячило над землей и я с
трудом разгибался, чтобы дать отдых онемевшей шее, — я понял, что М'Кола
неизмеримо выше меня как человек и следопыт. "Надо будет сказать об этом
Старику", — подумал я.
Тут М'Кола вздумал подшутить надо мной. Борту у меня так пересохло, что
я еле ворочал языком.
— Бвана, — сказал М'Кола, когда я выпрямился и откинул голову назад,
чтобы расправить шею.
— Ну?
— Виски? — Он протянул мне флягу.
— Ах ты каналья! — сказал я по-английски, а он хихикнул и потряс
головой.
— Хапана виски?
— Дрянь! — сказал я на суахили.
Мы двинулись дальше, но М'Кола долго еще тряс головой, очень довольный
своей шуткой; вскоре опять пошла высокая трава, и находить след стало легче.
Мы прошли все редколесье, которое видели утром с холма, и спустились вниз,
где снова попали в высокую траву. Здесь я обнаружил, что стоит мне прищурить
глаза, как я вижу примятую траву там, где пробирался зверь, и, к удивлению
моего спутника, быстро пошел вперед, не разыскивая больше следов крови. Но
скоро мы опять вышли на каменистую почву, поросшую низкой травкой, и
находить след стало труднее прежнего.
Самец, проходя здесь, терял уже мало крови: видно, солнце и горячий
воздух подсушили его раны, и нам лишь изредка попадались теперь мелкие
звездчатые брызги на камнях.
Гаррик нагнал нас, сделал несколько "драгоценных находок" — пятнышек
крови, — потом снова уселся под деревом. Под другим деревом спасался от
солнца бедный вандеробо-масай, в первый и последний раз выполнявший
обязанности ружьеносца. Под третьим расположился Дед — он был весь обвешан
ружьями, и голова антилопы лежала рядом с ним, подобно какому-то черному
символу. Мы с М'Кола продолжали медленно и с трудом продвигаться по длинному
каменистому склону, потом вышли на соседний луг, кое-где поросший деревьями,
пересекли его и увидели длинное поле, с краю усеянное крупными камнями.
Посреди этого поля след совсем затерялся, и мы кружили на месте около двух
часов, прежде чем снова нашли брызги крови.
Отыскал их Дед возле камней, в полумиле от нас. Он пошел туда, рассудив
по-своему, куда должен был деваться самец. Да, наш Дед оказался настоящим
охотником!
Мы очень медленно одолели еще милю по твердой каменистой почве, а потом
застряли окончательно. На твердом грунте следов не оставалось, а крови нигде
не было. Каждый высказывал свои предположения насчет того, куда направился
эверь, но путей было слишком много. Нам не везло.
— Ничего не выйдет, — сказал М'Кола.
Я сел отдохнуть в тени большого дерева. Здесь я мог расправить усталую
спину, мне было прохладно, как в воде, и ветерок холодил кожу сквозь
взмокшую рубашку. Я не переставал думать о самце. Лучше бы уж я промахнулся!
А то ранил и не сумел выследить. Должно быть, он уходит сейчас все дальше и
дальше. Ведь он ни разу не обнаружил намерения повернуть назад. Вечером он
издохнет, и его сожрут гиены. Или, еще того хуже, набросятся на живого,
перегрызут ему поджилки, потом вырвут внутренности... Первая же гиена, напав
на кровавый след, не успокоится, пока не нагонит раненого зверя. Потом она
начнет скликать остальных... Я ругал себя последними словами за то, что
ранил, но не добил антилопу. Я со спокойной душой убивал всяких зверей, если
мне удавалось сделать это без промаха, сразу: ведь всем им предстояло
умереть, а мое участие в "сезонных" убийствах, совершаемых каждый день
охотниками, было лишь каплей в море. Да, совесть моя молчала, когда я убивал
зверей наповал. Мы съедали мясо и забирали шкуры и рога. Но этот самец
черной антилопы причинил мне немало терзаний. Кроме всего прочего, мне очень
хотелось добыть его. Хотелось мучительно — я даже себе самому не
сознавался, насколько сильно мне этого хотелось, но игра была проиграна.
Удобный момент был в самом начале, когда самец упал, а мы этот момент
упустили. Впрочем, нет — наилучшая возможность, какую только может пожелать
охотник, представилась мне, когда нужно было стрелять, а я послал пулю
наугад. Это была грубейшая ошибка. Я сделал подлость, прострелив ему брюхо.
Вот что бывает, когда человек слишком уверен в себе и пренебрегает чем-либо,
без чего нельзя довести дело до конца. Ну что ж, мы потеряли этого самца. Во
всем мире вряд ли можно было найти собаку, которая выследила бы его сейчас,
в такую жару. И все же ничего другого не оставалось. Заглянув в словарь, я
спросил у Деда, есть ли на шамбе собаки.
— Нету, — ответил Дед. — Хапана.
Мы описали большой круг, а местных проводников я послал на поиски в
другую сторону. Но мы не нашли ничего — ни следов, ни крови, и я сказал
М'Кола, что пора возвращаться. Проводники отправились за мясом убитой самки.
Итак, мы признали себя побежденными.
Мы с М'Кола, а за нами и все остальные по самому солнцепеку пересекли
открытую равнину, потом сухое русло и очутились в благодатной тени леса. Мы
шагали по тропе, кое-где расцвеченной солнечными пятнами, и напрямик, по
ровному пружинистому настилу, как вдруг увидели в какой-нибудь сотне шагов
от себя целое стадо черных антилоп, которые неподвижно стояли меж деревьев,
глядя на нас. Я оттянул затвор и стал высматривать лучшую пару рогов.
— Думи, — прошептал Гаррик. — Думи кубва сана!
Я взглянул туда, куда он указывал. Там стояла очень крупная самка,
темно-каштановая, с белыми отметинами на морде, белым брюхом, могучая, с
красиво изогнутыми рогами. Она стояла боком, повернув голову, и разглядывала
нас. Я внимательно оглядел всех антилоп. Одни только самки. Должно быть, это
то самое стадо, в котором я подранил самца, — оно перевалило через холм и
снова собралось здесь.
— Пошли в лагерь, — сказал я М'Кола.
Когда мы тронулись, антилопы побежали и перескочили тропу впереди нас.
При виде каждой хорошей пары рогов Гаррик повторял: "Самец, бвана, большой,
большой самец! Стреляй, бвана. стреляй же, скорее!"
— Все самки, — сказал я, когда стадо в страхе промчалось по
обрызганному солнцем лесу и скрылось из виду.
— Да, — согласился М'Кола.
— Дед! — позвал я. Он подошел.
— Пусть Гаррик понесет голову антилопы, — сказал я.
Дед опустил свою ношу на землю.
— Нет! — запротестовал Гаррик.
— Да! — возразил я. — Понесешь, черт тебя побери!
Мы продолжали путь через лес к лагерю. Настроение у меня было
прекрасное. За весь день я ни разу не вспомнил о куду. А теперь мы
возвращались туда, где они ждали меня.
Обратный путь показался мне очень долгим, хотя обычно, когда
возвращаешься другой дорогой, время проходит незаметно. Я смертельно устал,
голову сильно напекло, и от жажды все у меня внутри пересохло. Но неожиданно
в лесу стало прохладнее. Солнце спряталось за облака.
Мы вышли из лесу, спустились на равнину и увидели колючую изгородь.
Солнце было уже скрыто грядой облаков, а скоро и все небо заволокли зловещие
тучи. Я подумал, что сегодня, быть может, последний ясный и жаркий день.
Такая жара не часто бывает перед дождями. Сначала я сказал себе: "Вот если б
прошел дождь, но почва сохранила бы следы! Тогда мы могли бы охотиться за
этим самцом без помех". Но, поглядев на тяжелые, мохнатые облака, которые
быстро покрыли все небо, я вспомнил, что нужно еще догнать своих, а потом на
машине одолеть десять миль по черным землям до Хандени, и решил ехать
сейчас. Я указал на небо.
— Плохо, — сказал М'Кола.
— Поедем в лагерь бваны М'Кубва?
— Хорошо. — Потом, энергично одобряя мое решение, он добавил: --
Н'дио! Н'дио!
— Едем! — решил я.
Добравшись до хижины за колючей изгородью, мы быстро сняли палатки. Нас
здесь ждал гонец из прежнего лагеря, он принес мою москитную сетку и
записку, написанную моей женой и Стариком перед отъездом. В записке они
желали мне удачи и сообщали только, что выезжают. Я напился воды и, присев
на бачок с бензином, взглянул на небо. Нет, рисковать было нельзя. Если
дождь застигнет нас здесь, мы, вероятно, не сможем даже выбраться на дорогу.
Если он застигнет нас в пути, мы не попадем на побережье до конца дождливого
сезона. Об этом мне еще раньше в один голос твердили австриец и Старик.
Нужно было ехать.
Итак, решено. Ни к чему больше думать о том, как мне хотелось бы
остаться. Усталость помогла мне решиться. Африканцы стали грузить все в
машину и снимать куски мяса с палок, натыканных вокруг кострища.
— Ты не хочешь есть, бвана? — спросил у меня Камау.
— Нет, — ответил я. Потом добавил по-английски: — Я слишком устал.
— Все-таки поешь, ты голоден.
— Потом, в машине.
Мимо прошел М'Кола с грузом, его широкое плоское лицо снова было
бесстрастно. Оно оживало лишь во время охоты или от какой-нибудь шутки.
Отыскав у костра кружку, я велел М'Кола принести виски, и его каменное лицо
у глаз и рта раскололось в улыбке. Он вынул флягу из кармана.
— Лучше с водой, — сказал он.
— Ах ты черномазый китаец!
Люди работали быстро, а из хижины вышли две женщины и остановились
поодаль — поглядеть, как мы укладываем вещи в машину. Обе были красивы и
хорошо сложены, обе застенчивы, но любопытны. Римлянин еще не вернулся. Мне
было очень неприятно уезжать, не простясь, не объяснив ему причины отъезда.
Он мне нравился, этот Римлянин, я питал к нему глубокое уважение.
Я пил виски с водой, засмотревшись на две пары рогов куду, прислоненных
к стене "курятника". Рога плавными спиралями поднимались над белыми, хорошо
очищенными черепами и, расходясь в стороны, делали изгиб, потом другой, а
концы у них были гладкие, словно выточенные из слоновой кости. Одна пара
имела меньший размах и была повыше. Другая, почти столь же высокая, была
шире и толще. Их темно-ореховый цвет ласкал глаз. Я прислонил спрингфилд к
стене между этими рогами, и концы их оказались выше дула. Когда мимо
проходил Камау, я попросил его принести фотоаппарат и постоять около рогов,
а сам сделал снимок. Потом Камау перенес головы к машине, по одной — такие
они были тяжелые.
Гаррик, важный, как индюк, разговаривал с женщинами. Насколько я мог
понять, он предлагал им наши пустые бензиновые бачки в обмен на что-то.
— Иди сюда, — крикнул я ему. Он подошел, все с тем же наглым и
самоуверенным видом.
— Слушай, — сказал я ему по-английски. — Если до конца поездки я не
вздую тебя, это будет чудом. А уж если стукну, то выбью все зубы, можешь не
сомневаться. Вот и все.
Он не понял слов, но тон мой делал их яснее любой фразы из словаря. Я
встал и жестом объяснил женщинам, что они могут взять себе бачки и ящики.
— Полезай в машину, — сказал я затем Гаррику. — В машину! --
повторил я, когда он захотел сам отдать женщинам один из бачков. Он
повиновался.
Мы все уложили и были готовы в путь. Витые рога торчали над задним
сиденьем, привязанные к багажу. Я оставил мальчику деньги для Римлянина и
одну шкуру куду. Потом мы влезли в машину. Я сел впереди, рядом с
вандеробо-масаем. Сзади разместились М'Кола, Гаррик и гонец, житель
придорожной деревни, откуда был и Дед. Дед забрался на багаж, под самую
крышу.
Помахав всем на прощанье, мы проехали мимо домочадцев Римлянина,
пожилых неказистых туземцев, жаривших огромные куски мяса на костре около
тропы, которая вела через маисовое поле к ручью. Мы благополучно
переправились через ручей — вода в нем спала, а берега подсохли; я
оглянулся на хижины, на ограду, за которой был наш лагерь, на холмы,
синевшие под пасмурным небом, и снова пожалел, что приходится уезжать, не
простившись с Римлянином и ничего не объяснив ему.
Потом мы двинулись через лес, по знакомой дороге, торопясь засветло
выбраться на открытое место. Дважды мы застревали в болоте, и Гаррик с
азартом начинал командовать, пока остальные рубили кусты и копали землю, так
что в конце концов мне ужасно захотелось задать ему трепку. Ему необходимо
было телесное наказание, как шлепки расшалившемуся ребенку. Камау и М'Кола
посмеивались над ним, а он разыгрывал вождя, который возвращается с удачной
охоты. Не хватало только страусовых перьев!
Один раз, когда мы застряли и я лопатой расчищал дуть, Гаррик в пылу
увлечения, распоряжаясь и подавая советы, нагнулся, а я как бы нечаянно
ткнул его черенком лопаты в живот, так что он даже присел. Я и глазом не
моргнул, и мы все трое — М'Кола, Камау и я — боялись взглянуть друг на
друга, чтобы не расхохотаться.
— Больно, — протянул он удивленно и встал.
— А ты не подходи близко, когда человек копает, — сказал я
по-английски. — Это опасно.
— Больно (1) — повторил Гаррик, держась за живот.
— Потри его, — посоветовал я и показал, как это делается. Но когда мы
снова сели в машину, мне стало жаль этого бедного смешного позера и
бездельника. Я спросил у М'Кола пива. Он достал бутылку из-под багажа,
откупорил ее, и я стал медленно пить. Мы проезжали теперь по местности,
похожей на олений заповедник. Я обернулся и увидел, что Гаррик уже оправился
и снова болтает без умолку. Он потирал живот и, видимо, рассказывал, какой
он молодец — даже не почувствовал боли. Я поймал взгляд Деда — он следил
сверху, как я пью.
— Дед! — окликнул я его.
— Что, бвана?
— Вот возьми. — Я протянул ему бутылку, в которой оставалось немного
пива и пена.
— Еще пива? — спросил М'Кола.
— Конечно, черт дери, — ответил я. При мысли о пиве мне вспомнилась
та весна, когда мы дошли по горной тропе до Бэн-де-Альес, и как мы
состязались, кто больше выпьет пива, и как теленок, который был призом,
никому из нас не достался, а домой мы возвращались ночью, в обход горы, и
луга, поросшие нарциссами, заливал лунный свет, и мы были пьяны и рассуждали
о том, как описать эту лунную бледность и коричневое пиво, усевшись за
деревянные столы под зелеными побегами глицинии в Эгле, после того как
пересекли долину, где ловили рыбу, и конские каштаны стояли в цвету, и мы с
Чинком снова говорили о литературе и о том, можно ли сравнить их с восковыми
канделябрами. Черт возьми, вот это была литературная болтовня; в те времена,
сразу после войны, мы только и думали о литературе, а потом мы пили
превосходное пиво у Липпа в полночь после споров в "Маскар-Леду" возле
цирка, и в "Рути-Леду", и после всякой большой словесной драки, охрипшие и
все еще слишком взволнованные, чтобы лечь спать; но больше всего пива тогда,
сразу после войны, мы выпили с Чинком в горах. Флаги для стрелков, скалы для
альпинистов, а для английских поэтов — пиво, причем для меня самое крепкое.
Помню, как Чинк цитировал Роберта Грейвса. Мы исчерпали одни страны и
отправились в другие, но пиво везде оставалось настоящим чудом. И Дед тоже
знал это. Я понял это по его глазам еще в первый раз, когда он следил, как я
пью.
— Пива, — сказал М'Кола. Он открыл бутылку, а я глядел на эти места,
похожие на заповедник, и чувствовал жар нагретого мотора у себя под ногами,
и вандеробо-масай, как всегда, пыжился у меня за спиной, а Камау вглядывался
в следы колес на зеленом дерне, и я высунул ноги в сапогах наружу, чтобы они
немного остыли, выпил пиво и пожалел, что со мной нет старины Чинка,
капитана Эрика Эдварда Дормана Смита, кавалера Военного креста из пятого
стрелкового полка его величества. Будь он здесь, мы бы с ним поговорили о
том, как описать эти места, похожие на олений заповедник, и достаточно ли
просто назвать их оленьим заповедником. Старик и Чинк очень похожи. Старик
старше и терпимей для своих лет, а компания у нас почти такая же. У Старика
я учусь, с Чинком же мы вместе открыли для себя немалую часть мира, а потом
дороги наши разошлись.
Но каков этот проклятый черный самец. Надо было мне его уложить, он же
бежал, когда я выстрелил. Тут впору было попасть хоть куда-нибудь, ведь
вьцелить его как следует я не мог. Ну ладно, черт тебя побери, а как же
тогда самка, в которую ты промазал дважды, стреляя лежа, хотя она стояла к
тебе боком? Она тоже бежала? Нет. Если б я накануне выспался, то не
промахнулся бы. А если б протер замасленный ствол ружья, первый выстрел не
пришелся бы слишком высоко. Тогда я не взял бы ниже во второй раз и пуля не
пролетела бы у нее под брюхом. Нет, сукин ты сын, если ты чего-то стоишь,
стало быть, сам во всем виноват. Я воображал, что великолепно стреляю из
дробовика, хотя это совсем не так, выбросил на ветер кучу денег, чтобы
поддержать в себе это мнение, и все же, оценивая себя холодно и
беспристрастно, я знал, что умею стрелять из винтовки крупную дичь не хуже
всякого другого. Провалиться мне, если это не так. И что же? Я прострелил
брюхо черному самцу и упустил его. Такой ли уж я хороший стрелок, каким себя
считаю? Конечно. Тогда почему я промазал по той самке? А, черт, со всяким
может случиться. Но тут не было никаких причин. Да кто ты такой, дьявол тебя
возьми? Голос моей совести? Слушай, у меня совесть чиста. Провалиться мне, я
знаю, чего стою, и знаю, на что я способен. Если б мне не пришлось тащиться
в такую даль, у меня был бы самец черной антилопы. Я же знаю, что Римлянин
настоящий охотник. И там было еще одно стадо. Почему я пробыл там всего один
вечер? Разве так охотятся? Нет, к дьяволу. Вот когда-нибудь я разживусь
деньгами, и мы вернемся сюда, доедем на грузовиках до деревни Деда, наймем
носильщиков, так что не надо будет беспокоиться об этой вонючей машине,
потом носильщиков отошлем назад, станем лагерем в лесу у ручья выше деревни
Римлянина и будем жить и охотиться в этих местах не спеша, каждый день
ходить на охоту, а иногда я буду устраивать передышку и писать неделю, или
полдня, или через день и изучу то место, как изучил места вокруг озера, куда
нас привели. Я увижу, как живут и пасутся буйволы, а когда слоны пойдут
через холмы, мы станем смотреть, как они ломают ветки, и мне не нужно будет
стрелять, я буду просто лежать на палых листьях и глядеть, как щиплют траву
куду, и не выстрелю, разве только если увижу рога лучше тех, что мы сейчас
везем, и вместо того, чтобы целый день выслеживать черную антилопу с
простреленным брюхом, стану себе лежать за камнем и смотреть, как они
пасутся на склоне холма, и у меня будет довольно времени, чтобы навсегда
запечатлеть их в своей памяти. Конечно, Гаррик может привезти туда своего
Бвану Симба, и они распугают все зверье. Но если они это сделают, я уйду
дальше, вон за те холмы, там есть другие места, г
...Закладка в соц.сетях
