Жанр: Драма
Зеленые холмы Африки
...ней я встретил более десятка самок куду и одного молодого
самца с табунком самок. Самки, крупные, серые, с полосатыми боками, со
смехотворно маленькими головками и большими ушами, в страхе, спасая шкуру,
стремительно и бесшумно скрылись в чаще. У самца на рогах уже появились
первые завитки, но самые рога были короткие и нескладные, и когда в сумерках
он промчался недалеко от нас по краю прогалины, третий в табунке из шести
самок, он походил на настоящего самца не более, чем лосенок на большого,
матерого лося с могучей шеей, темной гривой, изумительными рогами и
темно-рыжей шерстью.
В другой раз на закате, когда мы возвращались в лагерь долиной меж
холмами, проводники указали нам двух антилоп, которые промчались в лучах
заходящего солнца по вершине холма, так что среди деревьев лишь на мгновение
мелькнули их полосатые, серые с белым, бока. Если верить проводникам, это
были самцы куду. Мы не разглядели рогов, а пока взобрались на холм, солнце
уже село, и следов на каменистой почве не осталось. Но все же мы успели
заметить, что ноги у них длиннее, чем у самок, так что, возможно, это
действительно были самцы. Мы рыскали среди каменных гряд до темноты, но
ничего не нашли, и та же участь постигла Карла, которого мы послали сюда на
другой день.
Мы часто вспугивали водяных антилоп и как-то раз, блуждая по каменистой
гряде, над глубокой лощиной, приблизились к антилопе, которая слышала, но не
учуяла нас. М'Кола схватил меня за руку, и мы замерли на месте, разглядывая
антилопу, которая стояла в каких-нибудь десяти футах, красивая, с темным
воротником вокруг мощной шеи, вся дрожа и раздувая ноздри. М'Кола усмехался,
крепко сжимая пальцами мое запястье, и мы наблюдали, как антилопа трепещет в
предчувствии опасности, грозящей неизвестно откуда. Затем вдалеке тяжело
грохнуло старинное ружье местного охотника, антилопа подпрыгнула и, почти
перескочив через нас, понеслась вверх по гряде.
На другой день мы с женой бродили по лесистой равнине и, добравшись до
ее края, где росли только небольшие кусты, услышали низкое, гортанное
ворчание. Я взглянул на М'Кола.
— Симба, — сказал он с недовольным видом.
— Вапи? — прошептал я. — Где?
Он показал.
— Это лев, — шепнул я жене. — Должно быть, тот самый, чей рев мы
слышали утром. Ступай-ка вон под те деревья.
Львиный рев мы слышали еще до рассвета, как только проснулись.
— Лучше я пойду с тобой.
— Ты забыла, что обещала Старику? — сказал я. — Подожди там.
— Ну, хорошо, но, пожалуйста, будь осторожен.
— Я буду стрелять только наверняка.
— Хорошо.
— Идем, — скомандовал я М'Кола.
Лицо у него было хмурое и серьезное.
— Вапи симба? — спросил я.
— Там, — мрачно ответил он и указал вперед, на островки густой
колючей зелени. Я сделал знак одному из проводников вернуться назад вместе с
Мамой, и мы подождали, пока они отошли шагов на двести, к лесной опушке.
— Вперед, — скомандовал я. М'Кола все так же серьезно, без улыбки
покачал головой, но повиновался. Мы двинулись очень медленно, вглядываясь в
заросли, но ничего не могли разглядеть. Затем рычание послышалось снова,
теперь уже подальше и правее нас.
— Нет! — запротестовал М'Кола. — Хапана, бвана!
— Иди, иди! — шепнул я и, приставив указательный палец к шее,
добавил: "Куфа", — желая этим сказать, что всажу хищнику пулю в шею и уложу
его наповал. М'Кола опять затряс головой, лицо его было мрачно и покрылось
потом.
— Хапана, — твердил он шепотом.
Перед нами был высокий муравейник, мы вскарабкались на него и
огляделись. Но сквозь путаницу колючей зелени ничего нельзя было различить.
Напрасно я надеялся отсюда увидеть льва, пришлось спуститься и пройти еще
шагов двести сквозь заросли колючих растений, похожих на кактусы. Впереди
снова послышалось ворчание, потом рык, очень низкий и внушительный. К этому
времени мой пыл уже угас. Сначала я надеялся, что смогу с близкого
расстояния сделать точный выстрел, — ведь сумей я убить льва один, без
Старика, такая победа долго радовала бы меня. Я твердо решил стрелять только
наверняка; на моем счету было уже три льва, и я приобрел некоторый опыт, но
на этот раз волновался больше, чем за все время охоты в Африке. Я со
спокойной совестью убил бы этого льва в отсутствие Старика, но сейчас мы
рисковали попасть в беду. Лев отступал по мере нашего продвижения вперед, но
отступал медленно. . Ему явно не хотелось двигаться с места, — должно быть,
он наелся ранним утром, когда мы слышали его рев, и отяжелел. М'Кола все это
не нравилось. Трудно сказать, что мучило его больше, — ответственность за
мою жизнь перед Стариком или острое сознание беспомощности в этой опасной
охоте, но он был очень расстроен. В конце концов он положил руки мне на
плечи, заглянул в лицо и трижды яростно потряс головой.
— Хапана! Хапана! Хапана, бвана! — Он протестовал, сетовал и молил.
"В конечном счете, какой смысл тащить его дальше, раз все равно
стрелять невозможно?" — подумал я. Да я и сам рад был вернуться.
— Ладно, — сказал я. Мы вернулись обратно той же дорогой, пересекли
открытую равнину и добрались до деревьев, у которых ждала Мама.
— Ну что, видели его?
— Нет, — ответил я. — Но слышали рев три или четыре раза.
— Страшно было?
— Самую малость, только под конец. Но с каким удовольствием я
пристрелил бы его, сказать невозможно.
— Ох, как я рада, что вы вернулись! — сказала она. Я вытащил из
кармана словарь и составил фразу на ломаном суахили. Для этого нужно было
отыскать слово "нравиться".
— М'Кола нравится симба?
Теперь М'Кола снова обрел способность улыбаться, и китайские усики по
углам его рта задвигались.
— Хапана, — сказал он и помахал рукой у себя перед носом. — Хапана!
"Хапана" означает "нет".
— Попробуем убить куду? — предложил я.
— Хорошо, — с чувством ответил М'Кола на суахили. — Лучше. Много
лучше. Тендалла, да, да. Тендалла.
Однако мы не видели ни одного самца куду, пока стояли здесь лагерем, и
через два дня двинулись в Бабати, а оттуда в Кондоа и через всю страну к
Хандени, на побережье.
Мне и прежде не по душе был этот лагерь, проводники, да и самая
местность. У меня создалось впечатление, что вся лучшая дичь в этих краях
уже перебита. Нам было известно, что здесь водятся куду и принц Уэльский
застрелил антилопу как раз близ этого лагеря, но в нынешнем сезоне здесь уже
побывали три охотничьи экспедиции, да и местные жители тоже охотятся — они
якобы защищают свои посевы от бабуинов, но при встрече с африканцем,
вооруженным мушкетом, кажется странным, что он преследует бабуинов за десять
миль от своей шамбы, до самых холмов, где обитают куду. Я решительно стоял
за то, чтобы ехать дальше и попытать счастья в другом месте, около Хандени,
где никто из нас еще не бывал.
— Ну, что ж, едем, — согласился Старик. Новое место оказалось
подлинной находкой. Куду то и дело пробегали через открытые поляны, а мы
сидели и ждали, пока появятся еще более крупные, и били их на выбор. К тому
же по соседству водились черные антилолы, и мы решили, что первый, кто убьет
самца куду, отправится за ними. Я торжествовал, Карл тоже приободрился в
этой новой, сказочной местности, где непуганые звери оказались такими
доверчивыми, что нам просто совестно было стрелять их.
Едва рассвело, мы тронулись в путь без носильщиков, которые должны были
снять лагерь и следовать за нами на двух грузовиках. Добравшись до Бабати,
мы остановились в маленькой гостинице над озером, где пополнили свой запас
консервов и выпили холодного пива. Затем мы повернули к югу. Дорога была
хорошая, ровная, она пролегала через лесистые холмы, над бескрайними
масайскими степями и дальше прямиком через плантации, где высохшие,
сморщенные старухи и старики гнули спины на маисовых полях; одна за другой
убегали назад пыльные мили, и наконец, миновав выжженную солнцем долину, где
ветер вздымал на нашем пути тучи песка, мы доехали до немецкого гарнизонного
городка Кандоа-Иранджи, где под деревьями белели красивые домики.
Мы велели М'Кола дожидаться грузовиков на перекрестке, поставили свою
машину в тень и отправились на военное кладбище, намереваясь затем нанести
визит местным властям; но был час завтрака, и, не желая никого беспокоить,
мы обошли содержавшееся в образцовом порядке живописное кладбище, где
мертвецам не лучше и не хуже, чем во всяком другом месте, выпили пива в тени
дерева, — здесь было так прохладно после нестерпимого солнечного жара, от
которого тяжестью наливались шея и плечи, — а потом, отдохнув, сели в
машину и выехали на дорогу, чтобы вместе с грузовиками двинуться на восток,
к новым местам.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Места эти были для нас совсем новые, но в них проступали черты
древнейших стран. Мы ехали по уступам скал, узкой тропой, исхоженной
караванами и скотом, и бездорожье каменной осыпи подымалось между двумя
рядами деревьев, уходя в горы. Все здесь было удивительно похоже на Арагон,
и я только тогда поверил, что мы не в Испании, когда вместо вьючных мулов
нам повстречались туземцы, человек десять, — все с непокрытыми головами,
босые, одежда их состояла из куска белой материи, собранной у плеча
наподобие тоги. Но вот мы разминулись с ними, и высокие деревья вдоль тропы,
извивающейся по скалистым выступам, — это снова Испания, и будто я опять
еду верхом — сзади лошадь и спереди лошадь, и мне страшно смотреть, как на
крупе у передней мерзостно копошится мошкара. Точно таких мошек мы находили
здесь на львах. В Испании, когда эта гадость заползала тебе за шиворот,
чтобы убить ее, приходилось снимать рубашку. Какая-нибудь одна-единственная
проникнет под воротник, поползет вниз по спине, потом переберется под мышку,
оттуда на живот, к пупку, под брючный пояс, и — плоская, никак ее не
раздавишь — ускользает от твоих пальцев с такой ловкостью и быстротой, что
с ней не сладишь, пока не разденешься догола.
Глядя тогда на мошкару, копошащуюся у лошади под хвостом, зная по себе,
что это за мука, я испытывал такой ужас, равного которому не припомню за всю
свою жизнь, если не считать дней, проведенных в больнице с переломом правой
руки — открытый перелом между плечом и локтем, кисть вывернута, бицепсы
пропороты насквозь, и обрывки мяса гниют, пухнут, лопаются и, наконец,
истекают гноем. Один на один с болью, пятую неделю без сна, я вдруг подумал
однажды ночью; каково же бывает лосю, когда попадаешь ему в лопатку и он
уходит подранком; и в ту ночь я испытал все это за него — все, начиная с
удара пули и до самого конца, и, будучи в легком бреду, я подумал, что,
может, так воздается по заслугам всем охотникам. Потом, выздоровев, я решил:
если это и было возмездие, то я претерпел его и, по крайней мере, отныне
отдаю себе отчет в том, что делаю. Я поступал так, как поступили со мной.
Меня подстрелили, меня искалечили, и я ушел подранком. Я всегда ждал, что
меня что-нибудь убьет, не одно, так другое, и теперь, честное слово, уже не
сетовал на это. Но, так как отказываться от своего любимого занятия мне не
хотелось, я решил, что буду охотиться до тех пор, пока смогу убивать
наповал, а как только утеряю эту способность, тогда и охоте конец.
Если ты совсем молодым отбыл повинность обществу, демократии и прочему
и, не давая себя больше вербовать, признаешь ответственность только перед
самим собой, на смену приятному, ударяющему в нос запаху товарищества к тебе
приходит нечто другое, ощутимое, лишь когда человек бывает один. Я еще не
могу дать этому точное определение, но такое чувство возникает после того,
как ты честно и хорошо написал о чем-нибудь и беспристрастно оцениваешь
написанное, а тем, кому платят за чтение и рецензии, не нравится твоя тема,
и они говорят, что все это высосано из пальца, и тем не менее ты
непоколебимо уверен в настоящей ценности своей работы; или когда ты занят
чем-нибудь, что обычно считается несерьезным, а ты все же знаешь, что это
так же важно и всегда было не менее важно, чем все общепринятое, и когда на
море ты один на один с ним и видишь, что Гольфстрим, с которым ты сжился,
который ты знаешь, и вновь познаешь, и всегда любишь, течет, как и тек он с
тех пор, когда еще не было человека, и омывает этот длинный, прекрасный и
злополучный остров с незапамятных времен, до того как Колумб увидел его
берега, и все, что ты можешь узнать о Гольфстриме и о том, что живет в его
глубинах, все это непреходяще и ценно, ибо поток его будет течь и после
того, как все индейцы, все испанцы, англичане, американцы, и все кубинцы, и
все формы правления, богатство, нищета, муки, жертвы, продажность,
жестокость — все уплывет, исчезнет, как груз баржи, на которой вывозят
отбросы в море — дурно пахнущие, всех цветов радуги вперемешку с белым --
и, кренясь набок, она вываливает это в голубую воду, и на глубину в двадцать
— двадцать пять футов вода становится бледно-зеленой, и все тонущее идет ко
дну, а на поверхность всплывают пальмовые ветви, бутылки, пробки,
перегоревшие электрические лампочки, изредка презерватив, набрякший корсет,
листки из ученической тетрадки, собака со вздутым брюхом, дохлая крыса,
полуразложившаяся кошка; и тряпичники, не уступающие историкам в
заинтересованности, проницательности и точности, кружат вокруг на лодках,
вылавливая добычу длинными шестами. У них своя точка зрения. И когда в
Гаване дела идут хорошо, Гольфстрим, в котором и не различишь течения,
принимает пять порций такого груза ежедневно, а миль на десять дальше вдоль
побережья вода в нем такая же прозрачная, голубая и спокойная, как и до
встречи с буксиром, волочащим баржу; и пальмовые ветви наших побед,
перегоревшие лампочки наших открытий и использованные презервативы наших
пылких любовей плывут, такие маленькие, ничтожные, на волне единственно
непреходящего — потока Гольфстрима.
Сидя рядом с шофером, я был так погружен в свои мысли, что не заметил,
как "Арагон" остался позади и машина спустилась к песчаной реке шириной в
полмили, окаймленной зеленью деревьев. По золотистому песку были разбросаны
лесные островки; вода в этой реке текла под песком, животные приходили на
водопой по ночам и выкапывали острыми копытами лунки, которые быстро
наполнялись водой. Когда мы перебрались через эту реку, день уже клонился к
вечеру; навстречу нам то и дело попадались люди, которые покидали голодный
край, лежавший впереди, а по сторонам мелькали теперь невысокие деревья да
частый кустарник. Но вот, одолев крутой подъем, мы очутились среди голубых
холмов, древних, выветрелых холмов, где росли деревья, похожие на буки, а по
склонам кучками лепились хижины, тянуло дымом, пастухи гнали домой коров,
овец и коз, мелькали возделанные участки, и я сказал жене:
— Как похоже на Галисию.
— Да, верно. Сегодня мы побывали в трех испанских провинциях.
— Вот как? — удивился Старик.
— Никакой разницы. Только дома другие. А то место, куда нас привел
Друпи, напоминает Наварру.
Те же известняковые бугры, тот же рельеф, те же деревья у рек и
родников.
— Удивительная это у человека способность — влюбляться в страну, --
заметил Старик.
— Ох, как вы оба любите философствовать, — сказала Мама. — Но где же
мы все-таки остановимся?
— Да хоть здесь, — отвечал Старик. — Не все ли равно? Была бы вода.
Мы разбили лагерь в тени деревьев, возле трех больших родников, куда
здешние женщины ходили по воду, и мы с Карлом, бросив жребий, кому где
охотиться, ушли бродить в сумерках вокруг двух ближних холмов, через дорогу
от лагеря, над туземной деревушкой.
— Это страна куду, — сказал Старик. — Их можно встретить на каждом
шагу.
Но я встретил в лесу только стадо домашнего скота и, поразмявшись после
целого дня езды в машине, к вечеру возвратился в лагерь, где никто еще не
спал. Моя жена и Старик в пижамах стояли у костра, а Карл все еще пропадал
где-то.
Он вернулся очень серьезный, — должно быть, не встретил ни одного
куду, — бледный, мрачный и молчаливый.
Позже, у костра, он спросил, куда мы ходили, и я объяснил, что мы
охотились у подножия своего холма до тех пор, пока наш проводник не услышал
Карла и его спутников; тогда мы перевалили через холм и вернулись в лагерь.
— То есть как это "услышал"?
— Так он сказал. И М'Кола тоже.
— По-моему, мы тянули жребий, кому где охотиться!
— Да, конечно, — согласился я. — Но мы не знали, что забрели на ваш
участок, пока не выяснилось, что вы поблизости.
— А сами-то вы нас слышали?
— Слышал какой-то шум, — ответил я. — А когда приставил ладонь к
уху, проводник что-то сказал М'Кола, и тот говорит: "Бвана". Я спросил:
"Который бвана?", он ответил: "Бвана Кабор", — то есть вы. Тут мы поняли,
что дальше нам путь заказан, и вер-нулись.
Карл промолчал, но вид у него был сердитый.
— Не обижайтесь, — сказал я.
— Я не обижаюсь. Просто устал.
Я охотно поверил ему, потому что трудно найти человека великодушнее,
отзывчивее и самоотверженнее Карла, но, одержимый мыслью о куду, он стал
просто сам не свой.
— Хоть бы он поскорее добыл себе куду, — сказала Мама, когда Карл
ушел в свою палатку принимать ванну.
— Вы забрались на его участок? — спросил Старик.
— И не думали.
— Ну, ничего, он убьет куду там, куда мы едем. Может быть, ему
посчастливится даже убить самца с рогами в пятьдесят дюймов.
— Дай ему бог, — отозвался я. — Но, должен признаться, я тоже не
прочь уложить такого куду.
— Уложите, дружище, — заверил меня Старик. — Не сомневаюсь в этом.
— Но когда же? Осталось десять дней.
— Мы еще и черных антилоп настреляем, вот увидите. Пусть только начнет
везти.
— Сколько времени вам приходилось подстерегать куду, если место
удачное?
— Бывает, что и недели три пройдет, а проклятые твари ни разу не
попадутся на глаза. А бывает — они сами лезут под пулю в первое же утро.
Ничего нельзя знать заранее, как и вообще, когда охотишься на крупного
зверя.
— А я такую охоту люблю, — ответил я. — Но почему этому малому так
везет, а. Старик? Он убил лучшего буйвола, лучшего носорога, лучшую водяную
антилопу...
— Зато у вас будет лучший сернобык.
— Подумаешь, сернобык!
— Его голова очень украсит ваш дом.
— Ладно, я ведь шучу.
— А какая у вас палу, какая газель! Есть и первосортная водяная
антилопа. Ваш леопард не хуже, чем у Карла. Но Карл заткнет вас за пояс там,
где все зависит от удачи, потому что он счастливчик, ему поразительно везет.
А между тем этот славный малый в последнее время даже аппетит потерял.
— Вы знаете, как хорошо я к нему отношусь. Не хуже, чем к другим. Но
хотелось бы, чтобы он был повеселее. Что это за охота, если принимать все
так близко к сердцу!
— Имейте терпение. Он подстрелит куду на следующей стоянке и будет
наверху блаженства.
— Я просто несносный ворчун, — сказал я.
— Разумеется, — подтвердил Старик. — А не выпить ли нам?
— Пожалуй.
Из палатки вышел Карл, уже спокойный, приветливый и кроткий, как
всегда.
— Поскорей бы добраться до новых мест, — сказал он.
— Да, это будет чудесно.
— Расскажите об этих местах, мистер Филипс, — обратился Карл к
Старику.
— Я там не бывал. Но, говорят, там очень приятно охотиться. Антилопы
пасутся на открытых местах. Один старый голландец меня уверял, что в тех
краях попадаются замечательные экземпляры.
— Надеюсь, вам достанется зверь с рогами дюймов в шестьдесят, --
сказал Карл, обращаясь ко мне.
— Это вам он достанется.
— Нет, — возразил Карл. — Не смейтесь надо мной. Я буду доволен,
если убью хоть какого-нибудь.
— Думаю, что вы застрелите доброго самца, — заметил Старик.
— Не смейтесь, — повторил Карл. — Мне и так везло все время. Я буду
доволен любым куду, хотя бы самым плохоньким.
Он, конечно, читал наши мысли, но по доброте своей мог все понять и
простить.
— Славный вы человечище, Карл, — сказал я, воодушевленный виски,
нашим взаимопониманием и добрыми чувствами.
— Замечательная у нас жизнь здесь, правда? — воскликнул Карл. — А
где же милая Мама?
— Здесь, — отозвалась Мама из темного уголка. — Я ведь тихонькая, вы
знаете.
— Ей-богу, это верно, — согласился Старик. — Однако вы умеете живо
приструнить своего муженька, когда он разойдется.
— За это и любят женщин во всем мире, — заявила Мама. — Скажите мне
еще какой-нибудь комплимент, мистер Джексон.
— Ну, например, вот: вы отважны, как маленький терьер. — (Старик, как
и я, в тот вечер, кажется, выпил лишнего.)
— Как это мило! — Мама откинулась в кресле, обхватив руками колени.
Подняв глаза, я увидел в свете костра ее голубую фланелевую пижаму и блики
огня на черных волосах. — Люблю, когда вы сравниваете меня с терьером. В
такие минуты я уверена, что разговоры о войне не заставят себя ждать. А
кстати, кто-нибудь из вас был на войне?
— Я-то не был, — отозвался Старик. — А был там ваш муж, самый
отчаянный храбрец на свете, блестящий охотник и гениальный следопыт.
— Теперь, когда он пьян, мы наконец слышим истинную правду, — заметил
я.
— Давайте ужинать, — сказала Мама. — Я умираю с голоду.
Чуть свет наша машина выбралась на дорогу, миновала деревню, проехала
через густой кустарник и очутилась на краю равнины; солнце еще не успело
рассеять туман, а далеко впереди паслась антилопа, огромная и серая в слабом
утреннем свете. Мы остановили машину около кустов, присели на землю и в
бинокль увидели еще ближе к нам целое стадо кон-гони и среди них
единственного сернобыка, похожего на откормленного масайского осла с темной
шерстью и великолепными черными, откинутыми назад рогами, которые
показывались над травой всякий раз, как он поднимал голову.
— Хотите попытать счастья? — спросил я у Карла.
— Нет. Лучше вы.
Я знал, что он терпеть не может подкрадываться и стрелять на глазах у
других, и поэтому согласился. Меня на это толкал и эгоизм, чуждый Карлу. К
тому же у нас давно кончилось свежее мясо.
Я зашагал по дороге, не глядя на зверей, притворяясь равнодушным, и
закинул винтовку за левое плечо, чтобы они не могли ее видеть. Они,
казалось, не обратили на меня внимания и продолжали пастись. Но я знал, что
стоит мне сделать шаг в их сторону, как они бросятся бежать. Поэтому,
заметив краешком глаза, что сернобык опустил голову и снова принялся щипать
траву, я решил, что пора стрелять, сел на землю, пропустил руку через ремень
и, как только сернобык встрепенулся и прянул в сторону, прицелился ему в
загривок и спустил курок. Обычно охотник не слышит выстрела, но я слышал,
как ударила пуля, и в то же мгновение сернобык кинулся вправо, и вся
равнина, озаренная восходящим солнцем, сразу ожила: точно игрушечные
лошадки, поскакали галопом длинноногие, смешные конгони; раскачиваясь на
бегу, помчалась антилопа и второй сернобык, которого я раньше не видел.
Среди всего этого движения и переполоха выделялся мой сернобык, который
трусил мелкой рысцой, высоко задрав рога. Я встал, чтобы свалить его на бегу
— в прорези прицела он казался совсем крошечным, — прицелился в шею,
спустил курок, и сернобык упал, дрыгая ногами, раньше чем я услышал треск
пули, раздробившей кость. Вторым, еще более удачным выстрелом я с очень
далекого расстояния перебил ему заднюю ногу.
Я бросился было бежать, но затем из осторожности перешел на шаг, чтобы
сернобык не сбил меня, если вскочит и пустится наутек. Однако он успокоился
навеки. Свалился он так внезапно и пуля поразила его с таким треском, что я
испугался за целость рогов, но, подойдя, обнаружил, что он был смертельно
ранен первой пулей, угодившей ему в хребет, а когда я перебил ему ногу, он
упал. Подошли остальные, и Чаро всадил в сернобыка нож, чтобы мясо можно
было есть правоверным.
— Куда вы целились во второй раз? — спросил Карл.
— Никуда. Взял чуть выше и вперед.
— Красивый выстрел, — заметил Дэн.
— Вечером он уже будет уверять, что раздробил ему заднюю ногу
намеренно и что это его излюбленный прием, — вмешался Старик. — Вы никогда
не слышали, как он разглагольствует на такие темы?
В то время как М'Кола возился с головой сернобыка, а Чаро разделывал
тушу, подошел длинный, худой масай с копьем, поздоровался и постоял немного
на одной ноге, наблюдая за работой. Потом он заговорил со мной, и я позвал
Старика. Масай повторил то же самое Старику.
— Он спрашивает, будете ли вы еще охотиться, — перевел Старик. — Ему
нужны шкуры, но не шкуры сернобыков. Они, по его мнению, ничего не стоят. Он
спрашивает, не хотите ли вы убить парочку конгони или антилопу. Их шкуры ему
больше нравятся.
— Скажите ему, что этим я займусь на обратном пути.
Старик торжественно перевел мои слова. Масай пожал мне руку.
— Скажите ему, что он всегда может найти меня в "Нью-йоркском баре", у
Гарри, — продолжал я.
Масай сказал еще что-то и почесал одну ногу о другую.
— Он спрашивает, зачем вы стреляли в сернобыка два раза.
— Скажите ему, что, по обычаям нашего племени, мы утром всегда убиваем
дважды; днем мы убиваем только раз, а вечером сами уже наполовину мертвы. И
еще скажите, что он может найти меня в любое время в Нью-Стэнли или у Toppa.
— Он спрашивает, что вы делаете с рогами.
— Скажите ему, что, по обычаям нашего племени, м
...Закладка в соц.сетях
