Жанр: Драма
Райский сад
...о?
Дэвид обнял ее.
- Не нужно стыдиться, - сказал он. - Просто подумай, хотелось бы тебе, чтобы
наша верная наследница, стоя вот тут, стала вспоминать, как она взмыла в
самолете, только она одна и ее самолет, и ничего между ней и землей. Представь
себе землю с большой буквы, а вокруг ничего, только ее самолет, и они могут
погибнуть, разбиться вдребезги, и она потеряет и деньги, и здоровье, и
благоразумие, и даже жизнь, жизнь с большой буквы, и всех нас, стоит ей только
потерпеть "неудачу" - возьмем слово "неудача" в кавычки. Ты когда-нибудь летала
одна, наследница?
- Нет, - сказала девушка. - Не приходилось. Но я хочу еще выпить. Я люблю тебя,
Дэвид.
- Поцелуй ее еще разок, как тогда, - сказала Кэтрин.
- В другой раз, - сказал Дэвид. - Я готовлю коктейль.
- Как хорошо, что мы снова друзья и все чудесно, сказала Кэтрин. Она очень
оживилась, и голос ее звучал естественно, обычно и без напряжения.
- Я совсем забыла про сюрприз, который наследница купила утром. Сейчас принесу.
Когда Кэтрин ушла, девушка взяла Дэвида за руку, крепко сжала ее и поцеловала.
Они молча смотрели друг на друга. Девушка рассеянно касалась пальцами его руки.
Потом сжала ее и снова отпустила.
- Слова не нужны, - сказала она. - Ты ведь не хочешь, чтобы я произнесла здесь
речь?
- Нет, - сказал он. - Но когда-нибудь нам придется поговорить.
- Хочешь, чтобы я уехала?
- Так было бы разумнее.
- Поцелуешь меня, чтобы я поняла, что остаюсь не зря?
Вернулась Кэтрин с молоденьким официантом, который принес поднос с тостами и
большой банкой икры в чаше со льдом.
- Вот это был замечательный поцелуй, - сказала Кэтрин. - Все видели, так что
теперь можно не бояться сцен и тому подобного. Сейчас подрежут яйцо и лук.
Икра была серовато-черная, крупная, и Кэтрин осторожно переложила ее на тонкие
кусочки поджаренного хлеба.
- Наследница купила тебе ящик "Бюллингер-брют" 1915 года. Вот эта бутылка уже
холодная. Как, по-твоему, подойдет?
- Конечно, - сказал Дэвид. - Выпьем за обедом.
- Правда, тебе повезло, что мы с наследницей богаты и тебе ни о чем не нужно
беспокоиться? Уж мы о нем позаботимся, правда, наследница?
- Будем очень стараться, - сказала девушка. - Я как раз изучаю его запросы. Но
на сегодня это все, что мне удалось выяснить.
Глава четырнадцатая
Он проспал почти два часа, пока солнечный свет не разбудил его. Он проснулся и
посмотрел на Кэтрин. Во сне дыхание ее было легким, и она выглядела счастливой.
Такой он и оставил ее: красивой, молодой и непорочной. В ванной он принял душ и,
натянув шорты, босиком прошел через сад в комнату, где работал. После непогоды
небо было вымыто до голубизны, и стояло свежее раннее утро нового дня на исходе
лета.
Он опять принялся за трудный рассказ и поочередно брал приступом все, к чему
годами не решался притронуться. Он работал до одиннадцати часов и, когда сделал
намеченное, запер комнату и вышел в сад, где женщины играли за столиком в
шахматы. Обе выглядели свежо и молодо и казались такими же привлекательными, как
умытое дождем и ветром утреннее небо.
- Она опять выигрывает, - сказала Кэтрин. - Как ты, Дэвид?
Девушка улыбнулась ему застенчивой улыбкой. "А все-таки они необыкновенно
хороши, - подумал Дэвид. - Интересно, что принесет новый день".
- Как вы? - спросил он.
- Отлично, - ответила девушка. - А тебе что-нибудь удалось?
- Пишется тяжело, но все получается, - сказал он.
- Ты еще не завтракал?
- Поздновато для завтрака, - сказал Дэвид.
- Глупости, - сказала Кэтрин. - Наследница, сегодня женой будешь ты. Заставь его
позавтракать.
- Хочешь кофе и фрукты, Дэвид? - спросила девушка. - Тебе нужно съесть чтонибудь.
- Черный кофе, пожалуй, - сказал Дэвид.
- Я принесу, - сказала девушка и вошла в дом.
Дэвид сел за столик рядом с Кэтрин, она переставила доску с фигурами на стул,
провела рукой по его волосам и спросила:
- Ты еще не забыл, что такой же серебристый, как я?
- Забыл, - сказал он.
- Волосы еще выгорят, и я буду все светлее и светлее, а тело - все более
смуглым.
- Это будет чудесно.
- Да, и все мои трудности позади.
Хорошенькая темноволосая девушка шла к ним, держа в руках поднос, на котором
были розетка с икрой, половинка лимона, ложка и два ломтика жареного хлеба. За
ней молоденький официант нес ведерко со льдом и бутылкой шампанского и поднос с
тремя стаканами.
- Это как раз для Дэвида, - сказала девушка. - А потом мы можем поплавать.
После купания, пляжа и обильного, затянувшегося обеда с бюллингерским Кэтрин
сказала:
- Я очень устала и хочу спать.
- Ты много плавала, - сказал Дэвид. - Устроим сиесту.
- Нет, я правда засыпаю, - сказала Кэтрин.
- Ты себя хорошо чувствуешь? - спросила девушка.
- Да. Только смертельно хочу спать.
- Мы уложим тебя в постель, - сказал Дэвид. - У тебя найдется термометр? -
спросил он девушку.
- Нет у меня никакой температуры, - сказала Кэтрин. - Я просто хочу поспать
подольше.
Когда Кэтрин легла, девушка принесла термометр, и Дэвид измерил Кэтрин
температуру и посчитал пульс. Температура была нормальной, а пульс - сто пять.
- Пульс слишком частый, - сказал он. - Но я не знаю, какой он у тебя обычно.
- Я тоже не знаю, но думаю, слишком частый.
- По-моему, пульс при нормальной температуре не так важен, - сказал Дэвид. - Но
если тебя знобит, я привезу доктора из Канн.
- Не нужен мне доктор, - сказала Кэтрин. - Я спать хочу, вот и все. Можно мне
поспать?
- Да. Позови меня, если понадоблюсь.
Они постояли, дождались, пока она заснет, а потом тихонько вышли. Дэвид прошел
по каменной террасе и заглянул в окно. Кэтрин спала, и дыхание ее было ровным.
Он принес два стула и столик, и они сели в тени под окном Кэтрин так, чтобы меж
сосен было видно синее море.
- Что скажешь? - спросил Дэвид.
- Не знаю. Сегодня утром она выглядела довольной.
- А сейчас?
- Возможно, это реакция на вчерашнее. Она такая непосредственная, Дэвид, и это
так понятно.
- Вчера мне показалось, я люблю кого-то, кого уже нет, - сказал он. - Так
нельзя.
Он встал, подошел к окну и заглянул в комнату. Кэтрин спала все в той же позе.
- Она крепко спит, - сказал он девушке. - Может, ты тоже вздремнешь?
- Пожалуй.
- Я пойду к себе в рабочую комнату, - сказал он. - Там есть дверь к тебе,
которая запирается с двух сторон.
Он прошел по каменным плитам террасы и, войдя в комнату, отодвинул задвижку со
своей стороны двери в смежную комнату. Постоял и подождал, пока не услышал, как
отодвинули задвижку с другой стороны, и дверь открылась. Они сели рядом на
кровать, и он обнял ее.
- Поцелуй меня, - сказал Дэвид.
- Как приятно целовать тебя, - сказала она. - Мне очень нравится тебя целовать.
Но больше ничего нельзя.
- Нет?
- Нет.
Потом она сказала:
- Мне так стыдно, но большего я не могу себе позволить. Ты ведь знаешь, от этого
будут одни неприятности.
- Просто полежи рядом.
- Хорошо.
- Делай что хочешь.
- Хорошо, - сказала она. - Ты тоже, пожалуйста. Будем делать только то, что
можно.
Кэтрин проспала всю вторую половину дня, чуть не до самого вечера. Дэвид и
девушка сидели в баре, и девушка сказала:
- Зеркало они так и не принесли.
- Ты просила старика Ороля?
- Да. Ему эта идея понравилась.
- Может быть, заплатить ему за то, что мы принесли с собой шампанское?
- Я дала ему четыре бутылки и еще две бутылки очень хорошего бренди. С ним все в
порядке. Вот мадам могла поднять шум.
- Ты все сделала правильно.
- Я не хочу неприятностей, Дэвид.
- Я вижу.
Официант принес еще льда, и Дэвид, приготовив два мартини, передал один девушке.
Официант положил в стакан вымоченные в чесночном соусе оливки и ушел на кухню.
- Пойду взглянуть, как там Кэтрин, - сказала девушка. - Возможно, все образуется
само собой?
Ее не было минут десять, и он отпил из ее стакана, а потом решил выпить все,
пока мартини не стал теплым. Он поднес стакан к губам и, коснувшись стекла,
вдруг почувствовал, что ему приятно пить из ее стакана. Ощущение было вполне
отчетливым. "Вот и все, что тебе нужно, - подумал он. - Все, что нужно для
полного счастья. Любить обеих. Что произошло с тобой с прошлого мая? В кого ты
превратился?" Он снова поднес стакан к губам и испытал то же чувство. "Ну
ладно, - сказал он себе, - только не забывай о работе. Работа - это все, что
осталось. И нужно пошевеливаться".
Девушка вернулась, и, увидев ее счастливое лицо, он перестал сомневаться в своих
чувствах к ней.
- Она одевается, - сказала девушка. - И самочувствие отличное. Правда же,
чудесно?
- Да, - сказал он, радуясь за Кэтрин, как обычно.
- А где мой мартини?
- Я выпил, - сказал он. - Потому что это был твой мартини.
- Правда, Дэвид? - Она зарделась счастливым румянцем.
- На большее моего красноречия не хватает, - сказал он. - Вот, я приготовил тебе
еще.
Она пригубила мартини и, тронув краешек стакана губами, передала ему. Он
повторил ее движение и сделал большой глоток.
- Ты восхитительна, - сказал он. - Я люблю тебя.
Он услышал, как завели "бугатти", и даже вздрогнул от неожиданности, потому что
в том краю, куда перенес его рассказ, автомобилей не было. Он полностью
отрешился от всего, кроме рассказа, в который по мере работы вживался все
глубже. Он постепенно справлялся с самыми трудными местами, которые раньше
доставляли ему более всего беспокойства. Теперь ему все удавалось: описание
людей, и природы, и дней, и ночей, и какая была погода. Он продолжал работать и
чувствовал такую усталость, точно и правда всю ночь пробирался по испещренной
впадинами вулканической пустыне, и солнце настигло его и спутников на полпути, а
впереди еще переход через высохшие грязно-серые озера. Он ощущал тяжесть
двустволки, которую нес на плече, придерживая рукой дуло, и вкус гальки во рту.
За поблескивавшими впадинами пересохших озер он видел далекий голубой склон
горы. Впереди не было никого, а за ним тянулась длинная цепочка носильщиков,
понимавших, что они вышли в этот район с трехчасовым опозданием.
Конечно, его не было там в то утро; он даже никогда не носил той потрепанной,
заплатанной вельветовой, выгоревшей до белизны куртки, со сгнившими от пота
подмышками, которую потом снял и отдал своему слуге и брату из племени камба,
разделившему с ним вину и ответственность за опоздание; тот вдохнул кислый,
уксусный запах, с отвращением тряхнул головой, а потом усмехнулся и, ухватив
куртку за рукав, перекинул ее через свое черное плечо, и они двинулись вперед по
сухой, запекшейся от грязи дороге, положив стволы ружей не на плечи дулом
вперед, а тяжелыми прикладами в сторону носильщиков.
Это был не Дэвид, но, когда он писал, ему казалось, что это о нем, и то же
должен почувствовать каждый, кто прочтет рассказ и узнает, что они обнаружили,
достигнув склона горы, - если только они его достигнут. А он должен привести их
туда не позднее полудня, и тогда тот, кто прочтет рассказ, переживет все, что
пережили они, и запомнит это навсегда.
"Все, что открывал твой отец, он открывал и для тебя, - думал он, - хорошее,
удивительное, плохое, очень плохое, по-настоящему скверное и отвратительное. Как
обидно, что человек, умевший так радоваться и горевать, ушел из жизни так, как
ушел отец". Воспоминания об отце всегда согревали его, и он знал, что отцу
понравился бы рассказ.
Приближался полдень, когда он закончил работать, вышел из комнаты и пошел
босиком по каменным плитам внутреннего дворика к входу в гостиницу. В зале
рабочие вешали зеркало на стену за стойкой бара. Месье Ороль и молодой официант
стояли рядом, и он, поболтав с ними, отправился на кухню к мадам.
- У вас найдется пиво? - спросил он.
- Mais certainement, Monsieur Bourne,24 - сказала она и достала из холодильного
шкафа бутылку холодного пива.
- Я выпью из бутылки, - сказал он.
- Как будет угодно, месье, - сказала она. - Дамы, по-моему, уехали в Ниццу.
Месье хорошо работалось?
- Отлично.
- Месье слишком много работает. Нельзя забывать о завтраке.
- Не осталось ли в банке икры?
- Конечно, осталось.
- Я бы съел ложечку-другую.
- Месье такой странный, - сказала мадам. - Вчера запивал икру шампанским.
Сегодня пивом.
- Сегодня я один, - сказал Дэвид. - Не знаете, мой велосипед по-прежнему в
remise25?
- Где ж ему быть, - сказала мадам.
Дэвид взял ложечку икры и предложил банку мадам.
- Попробуйте. Это очень вкусно.
- Ну что вы, - удивилась она.
- Бросьте, - сказал ей Дэвид. - Попробуйте. Возьмите с гренком. И выпейте
шампанского. Там еще есть.
Мадам взяла ложечку икры, положила ее на оставшийся после завтрака гренок и
налила себе стаканчик вина.
- Замечательно, - сказала она. - А остальное давайте спрячем.
- На вас хоть немного подействовало? - спросил Дэвид. - Я съем еще ложечку.
- Ах, месье. Не нужно так шутить.
- Почему? - спросил Дэвид. - С кем же мне шутить, когда все уехали? Если эти
красотки вернутся, скажите им, что я на море, хорошо?
- Обязательно. Та, что поменьше, настоящая красавица. Конечно, не так хороша,
как мадам.
- Да, недурна, - сказал Дэвид.
- Настоящая красавица, месье, и очень мила.
- Сойдет, пока ничего другого не подвернется, - сказал Дэвид. - Раз уж вы
находите ее хорошенькой.
- Месье, - произнесла мадам с глубочайшим укором.
- А что это у нас за архитектурные новшества? - спросил Дэвид.
- Новое зеркало в баре? Какой очаровательный подарок.
- Все кругом так и тают от очарования, - сказал Дэвид. - Сплошь очарование и
осетриные яйца. Пожалуйста, попросите прислугу проверить шины, пока я надену
что-нибудь на ноги и отыщу кепи.
- Месье любит ходить босиком. Я тоже люблю летом.
- Как-нибудь мы побродим босиком вместе.
- Ну, месье, - сказала она, вложив в эти слова все, что могла.
- Ороль ревнив?
- Sans blague,26 - сказала она. - Я скажу вашим прелестным дамам, что вы на
море.
- Спрячьте икру от Ороля, - сказал Дэвид. - A bientot, chere Madame.27
- A tout a l'heure, Monsieur.28
Выехав из отеля на заезженное до блеска черное шоссе, петляющее среди сосен по
холмам, он почувствовал, как напряглись мышцы рук и плеч и как уперлись ступни в
тугие округлые педали, когда он под палящим солнцем одолевал подъем за подъемом,
вдыхая запах сосен и моря, принесенный легким бризом. Он пригнулся вперед,
перенес нагрузку на руки и наконец вошел в ритм, который поначалу был неровным,
но постепенно установился, когда он миновал стометровые каменные отметки, а
потом и первый и второй километровые столбики с красной макушкой. На мысу дорога
пошла под уклон вдоль берега моря, и он притормозил, слез с велосипеда, вскинул
его на плечо и стал спускаться по тропинке к пляжу. Прислонив велосипед к сосне,
от которой в жаркий день пахло смолой, он спустился на прибрежные камни,
разделся, положил эспадрильи на шорты, рубашку и кепи и нырнул с камней в
глубокое, прозрачное, холодное море. Вода понемногу светлела, когда он плыл к
поверхности, и, вынырнув, он тряхнул головой, чтобы вода не попала в уши, и
поплыл от берега. Он лежал на спине и, покачиваясь на волнах, смотрел на небо и
принесенные бризом первые белые облака.
Потом он поплыл назад к бухте и, выбравшись на бурые камни, уселся на солнце,
вглядываясь в море. Хорошо было одному, особенно когда удавалось сделать все
намеченное на день. Потом, как всегда после работы, подступило чувство
одиночества, он стал думать о девушках и затосковал сразу по обеим. Он думал о
них, но не о том, что такое любовь - увлечение или долг или что произошло и что
ждет их впереди, а просто о том, что ему их недостает. Он скучал по обеим. По
каждой в отдельности и обеим вместе.
Греясь на солнце на камнях и глядя на море, он понимал, что это скверно. "Ни с
одной из них ничего хорошего не получится, да и от себя хорошего не жди, -
подумал он. - Только не пытайся обвинять тех, кого любишь, или распределять вину
между всеми тремя. Не ты, а время назовет виноватых".
Он смотрел на воду и пытался осмыслить случившееся, но ничего не получалось.
Хуже всего то, что произошло с Кэтрин. Скверно и то, что ему понравилась другая.
Незачем было копаться в собственном сознании, чтобы понять, что он любит Кэтрин,
что любить двух женщин плохо и ни к чему хорошему это не приведет. Он еще не
понимал, насколько все скверно, но ничего хорошего уже не ждал. "Мы и так
связаны, точно три шестерни, вращающие одно колесо, - подумал он, - но на одной
из шестерен уже сорвана резьба, и она никуда не годится". Он глубоко нырнул в
прозрачную холодную воду, в которой тонула его тоска по кому бы то ни было, и,
вынырнув, тряхнул головой, поплыл далеко в море, а потом вернулся к берегу.
Он оделся, не обсыхая, сунул кепи в карман, выбрался на дорогу, сел на велосипед
и поехал вверх на невысокий холм. Мышцы бедер ныли без тренировки, но он налег
на педали, постепенно набирая темп, точно гонщик и его велосипед слились
воедино, превратились в некий живой механизм. Потом он покатил по крутому спуску
вниз свободным колесом, едва касаясь тормозов и не замедляя на поворотах,
пронесся по черной, бегущей меж сосен дороге и свернул по тропинке на задний
двор гостиницы, откуда было видно поблескивающее из-за деревьев по-летнему синее
море.
Девушки еще не вернулись. Он прошел к себе, принял душ, надел свежую рубашку и
шорты и вышел в бар, где уже красовалось новое зеркало. Он позвал официанта,
попросил принести лимон, нож и лед и показал ему, как делается коктейль "Том
Коллинз". Потом сел на табурет у стойки и, глядя на себя в зеркало, поднял
высокий стакан. "Не знаю, стал бы я пить с тобой месяца четыре назад", - подумал
он. Официант принес "Эклерёр де Нис", и Дэвид стал читать, чтобы скоротать
время. Он расстроился, не застав девушек по возвращении, без них было тоскливо,
и он начал волноваться.
Когда они наконец вернулись, Кэтрин была очень возбуждена и весела, а Марита
подавлена и молчалива.
- Привет, милый, - сказала Кэтрин Дэвиду. - Ты посмотри на зеркало! Они все-таки
его повесили. И какое красивое! Только слишком уж правдивое. Пойду приму душ
перед обедом. Извини за опоздание.
- Мы заехали в город и зашли выпить, - сказала девушка Дэвиду. - Прости, что
заставили тебя ждать.
- Выпить? - переспросил Дэвид.
Она потянулась к нему, поцеловала и убежала. Дэвид снова принялся за газету.
Когда Кэтрин вернулась, на ней были темно-синяя льняная рубашка, которая так
нравилась Дэвиду, и брюки. Она сказала:
- Я надеюсь, дорогой, ты не сердишься. Мы тут ни при чем. А я встретила Жана и
пригласила его выпить с нами, он согласился и был очень мил.
- Парикмахер?
- Жан? Разумеется. Какой еще Жан мог встретиться мне в Каннах? Он был просто
очарователен и даже спрашивал о тебе. Можно мне мартини, дорогой? Я выпила
только один.
- Сейчас уже будем обедать.
- Ну хотя бы один, дорогой. Мы только и делаем, что едим.
Дэвид не торопясь готовил два мартини, когда вошла девушка. На ней было белое
платье из плотной ткани, и выглядела она свежей и бодрой.
- Можно и мне мартини, Дэвид? Ужасно жаркий был день. А как ты здесь?
- Оставалась бы дома и ухаживала за ним, - сказала Кэтрин.
- Я сам управился, - сказал Дэвид. - Море было хорошим.
- Какое яркое прилагательное, - сказала Кэтрин. Так и представляешь себе все в
красках.
- Извини, - сказал Дэвид.
- Вот еще классное словечко, - сказала Кэтрин. - Объясни своей новой подружке,
что такое класс, дендикласс, Дэвид. Это американизм.
- По-моему, я знаю, - сказала девушка. - Это третье слово из "Янки Дудл Денди".
Не заводись, Кэтрин.
- Я не завожусь, - сказала Кэтрин. - Но еще пару дней назад, когда ты заигрывала
со мной, это считалось просто денди-класс, а сегодня, если мне хочется
пококетничать с тобой, ты делаешь вид, будто я бог знает кто.
- Прости, Кэтрин, - сказала девушка.
- Опять прости-извини, - буркнула Кэтрин.
- Может быть, пообедаем? - сказал Дэвид. - День был жарким, и ты устала:
- Я устала от всех, - сказала Кэтрин. - Пожалуйста, не обращайте внимания.
- Не за что извиняться, - сказала девушка. - Я не хотела бы быть занудой. Я не
для того здесь осталась.
Она подошла к Кэтрин и поцеловала ее нежно и легко.
- Ну, будь умницей, - сказала она. - Пойдем к столу?
- Разве мы еще не обедали? - спросила Кэтрин.
- Нет, дьяволенок, - сказал Дэвид. - Только собираемся.
Когда обед подходил к концу, Кэтрин, которая, несмотря на некоторую
рассеянность, держалась хорошо, сказала:
- Пожалуйста, извините меня, но я должна прилечь.
- Можно мне помочь тебе? - спросила девушка.
- Действительно, я выпила лишнее, - сказала Кэтрин.
- Я тоже вздремну, - сказал Дэвид.
- Нет, пожалуйста, Дэвид. Приходи, когда я засну, если хочешь, - сказала Кэтрин.
Примерно через полчаса девушка вернулась.
- С ней все в порядке, - сказала она. - Но нам нужно быть повнимательнее к ней.
Когда Дэвид вошел в комнату, Кэтрин еще не спала, и он присел на кровать рядом с
ней.
- Не думай, я не развалина, просто я выпила лишнее, - сказала она. - Я знаю, я
виновата. Я солгала тебе. Как я могла, Дэвид?
- Ты сама не знаешь, что делаешь.
- Нет. Я нарочно. Ты вернешься ко мне? Я не буду тебя терзать.
- Ты и так со мной.
- Если ты вернешься, мне больше ничего не надо. Я буду предана тебе, правдаправда
буду. Ты хотел бы этого?
Он поцеловал ее.
- Поцелуй по-настоящему, - сказала она. - Пожалуйста, подольше.
Они плавали в бухте, которую обнаружили в первый день. Дэвид хотел было
отправить женщин на море, а сам отогнать старенькую "изотту" в Канны, чтобы
отрегулировать тормоза и проверить зажигание. Но Кэтрин уговорила его искупаться
с ними, а машиной заняться завтра. После сна она казалась такой счастливой,
здоровой и веселой, да еще Марита, взглянув на него серьезно, сказала: "Ну
пожалуйста, пошли". Он уступил, довез их до ведущей к бухте тропинки,
демонстрируя по дороге, как опасно ездить с такими тормозами.
- Когда-нибудь ты убьешься на этой машине, - сказал он Марите. - Преступление
так запустить ее.
- Может быть, купить новую? - спросила она.
- Да нет же! Для начала дай хотя бы тормоза отрегулировать.
- Нам нужна машина побольше, чтобы всем места хватило, - сказала Кэтрин.
- Отличная машина, - сказал Дэвид. - Только повозиться с ней надо как следует. А
так в самый раз для тебя.
- Посмотрим, сумеют ли они привести ее в порядок, - сказала девушка. - А если
нет, купим такую, как ты захочешь.
Потом они загорали на пляже, и Дэвид лениво предложил:
- Пойдем поплаваем?
- Плесни на меня воды, - сказала Кэтрин. - Я положила кружку в рюкзак. Ой, как
хорошо! Можно еще? На лицо, пожалуйста.
Кэтрин осталась загорать, лежа на белом халате, расстеленном на плотном песке, а
Дэвид и девушка поплыли в море, за камни у входа в бухту. Девушка плыла первой,
но Дэвид догнал ее. Он поймал ее за лодыжку, притянул к себе, обнял, и они
поцеловались, стараясь удержаться на воде. Она выскальзывала из его рук и, когда
они целовались и тела их были совсем рядом, казалась одного роста с ним и какойто
другой. Марита нырнула, Дэвид отплыл в сторону, и она вынырнула, смеясь.
Волосы у нее были гладкие, лоснящиеся, как у тюленя. Тряхнув головой, она снова
прижала свои губы к его губам, и они целовались, пока вода не накрыла их обоих.
Качаясь на волнах и соприкасаясь телами, они целовались крепко и весело и снова
ныряли.
- Теперь я ничего не боюсь, - сказала она. - И ты не должен.
- Не буду, - сказал он.
Они поплыли к берегу.
- Пойди окунись, дьяволенок, - позвал Дэвид Кэтрин. - Перегреешься.
- Хорошо. Пойдем вместе, - сказала она. - Пусть теперь наследница загорает.
Сейчас я ее смажу бальзамом.
- Только чуть-чуть, - сказала девушка. - Можно и мне воды?
- Ты и так насквозь мокрая, - сказала Кэтрин.
- Я только хотела попробовать, - сказала девушка.
- Зайди подальше, Дэвид, и зачерпни воды похолоднее, - сказала Кэтрин.
Дэвид медленно вылил прозрачную, холодную воду на голову Мариты, и девушка
повернулась на живот, опустив голову на руки. Дэвид и Кэтрин плыли легко, точно
морские животные, и Кэтрин сказала:
- Как было бы славно, не будь я сумасшедшей?
- Ты не сумасшедшая.
- Сегодня нет, - сказала она. - По крайней мере сейчас. Поплывем дальше?
- Мы и так далеко заплыли, дьяволенок.
- Ладно. Повернем к берегу. Но там, на глубине, вода кажется такой прекрасной.
- Хочешь, поплывем под водой перед тем, как возвращаться?
- Только раз, - сказала она. - Тут, где поглубже.
- Будем плыть насколько хватит сил, так, чтобы во время вынырнуть.
Он проснулся, когда рассвело уже настолько, что были видны стволы сосен, и
тихонько, стараясь не потревожить Кэтрин, поднялся, нашел шорты и пошел вдоль
всей гостиницы по мокрым от росы плитам к рабочей комнате. Открывая дверь, он
почувствовал легкое дуновение ветра с моря, обещавшее жаркий день.
Когда он сел за стол, солнце еще не взошло, и ему показалось, что он немного
наверстал время, упущенное им в рассказе. Но как только он перечитал написанные
его аккуратным, разборчивым почерком строки и слова перенесли его в другую
страну, ощущение это исчезло, и ему снова предстояло решать ту же задачу. Когда
солнце поднялось из-за моря, он этого даже не заметил, потому что уже давно
пробирался по солнцепеку через грязно-серые, высохшие, потрескавшиеся озера и
ботинки его побелели от солончаковой пыли. Солнце обжигало голову, шею, спину.
Рубашка стала мокрой, и он почувствовал, как пот течет по спине и ногам. Отдыхал
он стоя, не двигаясь, и, откинув с плеч рубашку, чувствовал, как солнце быстро
сушит ее, оставляя на материи белые солевые разводы. Он видел себя стоящим на
этой жаре и знал, что у него нет другого выхода, как только идти вперед.
К половине одиннадцатого он пересек озера и оставил их далеко позади. Он уже
вышел к реке и роще фиговых деревьев, где они собирались разбить лагерь. Кора на
деревьях была зеленовато-желтая, а ветви - густыми. Дикими фигами питались
бабуины, и повсюду на земле валялись обезьяний помет и обкусанные фиги. Пахло
гнилью.
Здесь, в рабочей комнате, где он сидел за столом, чувствуя прикосновение бриза с
моря, ча
...Закладка в соц.сетях
