Жанр: Драма
Райский сад
Эрнест Хемингуэй
Хемингуэй
РАЙСКИЙ САД
КНИГА ПЕРВАЯ
Весной они жили в Ле-Гро-дю-Руа, и гостиница стояла на канале, протянувшемся от
окруженного крепостной стеной городка Эг-Морт до самого моря. За болотистой
долиной Камарг можно было видеть башни Эг-Морта, и почти каждый день в разное
время они отправлялись туда на велосипедах по белой, идущей вдоль канала дороге.
Утром и по вечерам, во время прилива, когда к берегу подходили морские окуни,
они смотрели, как прыгала, спасаясь от окуней, кефаль и как вспучивалась
поверхность воды, когда окуни нападали.
От берега в синее спокойное море вклинивался мол, и они удили с него рыбу,
плавали и помогали рыбакам вытаскивать на покатый берег длинную сеть. В угловом
кафе с видом на море, сидя за аперитивом, они смотрели на рыбацкие парусники,
промышлявшие макрель в Лионском заливе. Стояла поздняя весна, сезон ловли
макрели заканчивался, и рыбаки очень спешили. Городок был приветливый и
дружелюбный, и молодой паре нравился их отель, в котором было всего четыре
комнаты наверху, ресторанчик и бильярдная с видом на канал и маяк. Их комната
напоминала рисунок, сделанный Ван Гогом в его доме в Арле, если не считать
двуспальной кровати и двух больших окон, из которых были видны канал и болота,
прибрежные луга, белокаменный городок и светлая полоса пляжа.
Они всегда были голодны, хотя ели хорошо. С нетерпением ждали завтрака в кафе,
где заказывали brioche, cafe аu lait,1 яйца и еще варенье по выбору, и им очень
нравилось, что яйца готовили всякий раз по-новому. По утрам им так хотелось
есть, что у женщины в ожидании завтрака начинала болеть голова. Но после кофе
боль проходила. Женщина пила кофе без сахара, и молодой человек старался это
запомнить.
В то утро на завтрак они заказали brioche, красное малиновое варенье, яйца с
кружочками масла, которое таяло, когда они подсаливали и посыпали их молотым
перцем. Яйца были крупные и свежие, и женщина заказала себе всмятку. Он запомнил
это без труда и с удовольствием ел яйцо, лишь чуть-чуть добавляя ложечкой масло,
стараясь сохранить в памяти ощущение свежести раннего утра, вкус грубо помолотых
зерен перца и горячего черного кофе и легкий аромат цикория в cafe au lait.
Рыбачьи суденышки были далеко в море. Они вышли в темноте с предрассветным
бризом, и молодой человек и женщина, услышав их, проснулись, покрепче прижались
друг к другу под простыней и снова заснули. На рассвете, еще полусонные, они
любили друг друга. В комнате было темно, и они лежали вместе, счастливые,
утомленные, а потом снова любили друг друга. Под утро они так проголодались, что
едва дождались, когда откроют кафе, и теперь не спеша завтракали, любуясь морем
и белыми парусами. Начался новый день.
- О чем ты думаешь? - спросила она.
- Ни о чем.
- Должен же ты о чем-нибудь думать.
- Я не думаю, я просто чувствую.
- Что?
- Счастье.
- А я - голод, - сказала она. - Как, по-твоему, это нормально? Ты тоже хочешь
есть после любви?
- Если любишь по-настоящему.
- Ты слишком опытен.
- Нет.
- Не важно. Я люблю, и нам не о чем беспокоиться, правда?
- Не о чем.
- Что будем делать?
- Не знаю, - сказал он. - Чего тебе хочется?
- Все равно. Если ты пойдешь ловить рыбу, я напишу письмо, а может, и два, а
потом мы могли бы поплавать перед обедом.
- Чтобы проголодаться?
- Ни слова о еде. Я снова хочу есть, а мы даже завтрак не закончили.
- Но позаботиться об обеде мы можем.
- А после обеда?
- Вздремнем, как подобает хорошим детям.
- Удивительно свежая мысль, - сказала она. - И как нам это раньше не приходило в
голову?
- Время от времени меня осеняет, - сказал он. - Я очень изобретателен.
- А я - вредная, - сказала она. - Я тебя доконаю. И у двери нашей комнаты
повесят мемориальную доску. Проснусь среди ночи и сотворю с тобой что-нибудь
невероятное. Я бы сделала это еще вчера, но очень хотелось спать.
- Ты - большая соня и совсем неопасна.
- Не обольщайся. Ой, милый, давай поторопим время, и пусть побыстрее будет обед.
На них были полосатые рыбацкие блузы и шорты, купленные в магазине рыболовных
принадлежностей, они сильно загорели, а пряди волос посветлели от солнца и
морской воды. Окружающие принимали их за брата и сестру, пока они сами не
сказали всем, что женаты. Им часто не верили, и женщине это нравилось.
В те годы очень немногие приезжали на средиземноморское побережье летом, а в ЛеГро-дю-Руа
вообще не было приезжих, если не считать нескольких отдыхающих из
Нима. Здесь не было ни казино, ни прочих развлечений, и только в самые жаркие
месяцы в гостинице останавливались любители морского купания. В те годы мало кто
носил рыбацкие блузы, и его жена была первой женщиной, отважившейся на это. Она
сама выбирала их и, чтобы они стали мягче, выстирала в тазу. Это была рабочая
одежда рыбаков, но после стирки ткань действительно стала мягче и красиво
облегала ее грудь.
В городке также не принято было носить шорты, и, когда они отправлялись туда на
велосипедах, ей приходилось надевать что-нибудь другое. Жители поселка были
очень приветливы и не обращали на них внимания, и только местный священник не
одобрял ее наряд. Но на воскресную мессу она надевала юбку и кашемировый свитер
с длинными рукавами, а голову повязывала шарфом. В церкви молодой человек стоял
позади вместе со всеми мужчинами. Они всегда жертвовали двадцать франков, что по
тем временам было больше доллара, а поскольку священник принимал пожертвования
сам, то это было должным образом оценено, и шорты стали объяснять
эксцентричностью иностранцев и не считали посягательством на моральные устои
жителей побережья Камарг. Когда они надевали шорты, священник старался не
замечать их, но вечерами они носили брюки, и тогда при встрече все трое
почтительно раскланивались.
- Я поднимусь к себе писать письма, - сказала женщина. Она встала, улыбнулась
официанту и вышла из кафе.
- Месье собирается на рыбалку? - спросил официант, когда Дэвид Берн, так звали
молодого человека, окликнул его, чтобы расплатиться.
- Пожалуй. Какой сегодня прилив?
- Прилив отменный, - сказал официант. - Если хотите, я дам вам наживу.
- Я раздобуду по дороге.
- Нет. Возьмите мою. Это песчаные черви, и у меня их много.
- Пойдете со мной?
- Я на работе. Попозже выйду взглянуть, как у вас получается. Снасти-то у вас
есть?
- В гостинице.
- Не забудьте зайти за червями.
Молодой человек хотел было подняться в комнату к жене, но его длинная складная
удочка из бамбука и корзина со снастями оказались внизу за стойкой, где висели
ключи, и он, не заходя к себе, вышел на залитую солнцем улицу, спустился к кафе
и пошел на мол к ослепительно сверкавшей воде. Солнце было жарким, но с моря дул
свежий бриз. Начался отлив. Он пожалел, что не захватил спиннинг и блесну, чтобы
забросить приманку наперерез течению, за валуны у противоположного берега. Он
забросил удочку с пробковым поплавком, и песчаный червяк свободно плавал на той
глубине, где должна была клевать рыба.
Какое-то время ему не везло, и он удил, поглядывая на маневрировавшие в поисках
макрели рыбачьи лодки и плывшие по воде тени от облаков. Но вот поплавок резко
нырнул, леса сильно натянулась, и он потянул удочку на себя, ощутив отчаянное
сопротивление рыбы, и леса напряженно зашипела в воде. Он старался держать
удочку как можно свободнее, и длинное удилище согнулось так, что, казалось, вотвот
переломится, пока он вел рыбу, рвавшуюся в открытое море. Чтобы ослабить
натяжение, молодой человек попытался идти по молу вслед за рыбой, но она
продолжала рваться с такой силой, что удилище на четверть длины ушло под воду.
Подоспел официант из кафе. Он шел рядом и возбужденно приговаривал:
- Держи ее, держи. Веди осторожно. Она должна устать. Не дай ей сорваться. Веди
нежно. Нежнее. Нежнее!
Нежнее не получалось. Оставалось разве что спрыгнуть в воду, но канал был
слишком глубокий, и это не имело смысла. "Если бы можно было идти за ней вдоль
берега", - подумал он. Но мол кончился, и удилище ушло под воду почти
наполовину.
- Только не дергай, - умолял официант. - Удилище выдержит.
Рыба то резко уходила вглубь, то рвалась вперед, то металась из стороны в
сторону, и длинный бамбуковый шест гнулся под тяжестью ее рывков. Время от
времени рыба с всплеском показывалась на поверхности, потом снова скрывалась, и
молодой человек чувствовал, что, хотя она еще сильна, ее трагически неистовый
напор слабеет и теперь можно вести ее вокруг мола и вверх по каналу.
- Веди мягко, - говорил официант. - О, еще мягче. Нежнее, ради всего святого.
Дважды еще рыба пыталась уйти в море, и оба раза он возвращал ее, а потом повел
вдоль мола в сторону кафе:
- Как она там? - спросил официант.
- Еще держится, но мы победили.
- Не говори так, - сказал официант. - Ничего не говори. Мы должны измотать ее.
Пусть устанет. Устанет.
- Пока что устала моя рука, - сказал молодой человек.
- Хочешь, я поведу? - с надеждой спросил официант.
- Ну уж нет.
- Только не спеши, не спеши. Нежно, нежненько, нежненько, - повторял официант.
Молодой человек провел рыбу вдоль террасы кафе в устье канала. Рыба плыла почти
по поверхности воды, но сил у нее было еще много, и он опасался, что им придется
вести ее по каналу через весь город. На берегу уже собралась толпа, и, когда они
шли вдоль гостиницы, жена, увидев их из окна, закричала:
- Ой, какая великолепная рыбина! Подождите меня! Подождите!
Сверху она отчетливо видела у самой поверхности воды длинную искрящуюся рыбу,
мужа с согнутой почти пополам бамбуковой удочкой и толпу следовавших за ними
людей. Пока она спустилась к каналу и догнала толпу, все уже остановились.
Официант стоял в воде, а муж медленно подтягивал рыбу к берегу, туда, где
темнели водоросли. Рыба скользила по поверхности, и официант, нагнувшись,
обхватил ее с двух сторон руками, подцепил большими пальцами под жабры и вместе
с ней медленно пошел к берегу. Рыба была тяжелая, и официант держал ее высоко на
уровне груди, так что голова рыбы касалась его подбородка, а хвост хлестал по
бедрам.
Несколько рыбаков похлопывали молодого человека по спине, обнимали, какая-то
женщина с рыбного базара подошла и поцеловала его. Жена обняла его и тоже
поцеловала, а он спросил:
- Ты видела, какая она?
Потом они подошли взглянуть на лежавшую у обочины дороги серебристую, похожую на
лосося рыбину, и спина ее отливала темным блеском, как ружейный ствол. Это была
красивая, крепкая рыба с большими, не погасшими еще глазами, и дышала она
медленно и прерывисто.
- Что это за рыба? - спросила жена.
- Loup,2 - сказал он. - Морской окунь. Их еще называют bar. Отличная рыба. Такая
крупная мне еще не попадалась.
Официант, которого звали Андре, подошел, обнял Дэвида и поцеловал его и жену.
- Вот так, мадам, - сказал он. - Поверьте, он заслужил. Никому еще не удавалось
поймать такую рыбу простой удочкой.
- Давай ее взвесим, - сказал Дэвид.
Они вернулись в кафе. Рыбу взвесили, и молодой человек убрал снасти и умылся.
Рыба лежала на глыбе льда, который привозили в грузовике из Нима для
замораживания макрели. Она весила больше пятнадцати фунтов. На льду рыба
выглядела по-прежнему серебристой и красивой, глаза ее еще не потухли, и только
спина стала тускло-серого цвета. Рыбачьи суденышки возвращались в гавань, и
женщины наваливали в корзины искрящуюся голубую, зеленую, серебристую макрель и
несли тяжелые корзины на голове к зданию рыбзавода. Улов был очень хороший, и
городок ожил и повеселел.
- Что будем делать с нашей рыбой? - спросила жена.
- Ее отвезут в город и продадут, - сказал молодой человек. - Она слишком
большая, чтобы готовить ее на этой кухне, а рубить такую рыбину на куски жалко.
Возможно, ее доставят прямо в Париж, и она закончит свой путь в роскошном
ресторане. Или ее купит какой-нибудь богач.
- Она была такой красивой в воде. Особенно когда Андре поднял ее. Я не поверила
своим глазам, когда увидела из окна ее, тебя и эту толпу.
- Мы поймаем себе на обед окунька поменьше. Они очень вкусные. Их запекают в
масле с пряными травами. На вкус они напоминают наших полосатых окуней.
- Интересно, что с ней будет? Как хорошо и просто мы живем!
Они едва дождались обеда. Им принесли бутылку холодного белого вина, которым они
запивали острый соус из сельдерея, мелкую редиску и маринованные по-домашнему
грибы, поданные в большом стеклянном салатнике. Окуня зажарили на рашпере, и
следы от металла краснели на серебристой кожице, а кусочки мяса таяли на горячей
тарелке. К рыбе подали нарезанный лимон и свежий хлеб из пекарни, а вино
холодило обожженные горячим картофелем кончики языков. Вино, неизвестной им
марки, было отличное - легкое, сухое, бодрящее, и хозяева ресторанчика очень
гордились им.
- Мы не слишком-то разговорчивы за едой, - сказала жена. - Тебе скучно со мной,
милый?
Молодой человек рассмеялся.
- Не смейся надо мной, Дэвид.
- И не думал. Мне вовсе не скучно. Я буду счастлив с тобой, даже если ты не
проронишь ни единого словечка.
Он налил ей еще вина и наполнил свой стакан.
- У меня для тебя есть сюрприз. Я тебе еще не рассказала? - спросила она.
- Сюрприз?
- Так, пустяк, но сразу не объяснишь.
- Скажи мне.
- Нет. А вдруг он тебе не понравится?
- Звучит угрожающе.
- Так и есть, - сказала она. - Только ни о чем не спрашивай. Я поднимусь к себе,
если ты не против.
Молодой человек заплатил за обед, допил оставшееся вино и пошел наверх. Одежда
жены лежала на одном из вангоговских стульев, а сама она ждала его в постели,
накрывшись простыней. Волосы ее рассыпались по подушке, а глаза смеялись. Он
отбросил простыню, и она сказала:
- Привет, милый. Ты хорошо пообедал?
Позже, счастливые, утомленные, они лежали рядом, ее голова - на его руке, и,
когда она поворачивала голову, волосы ласкали его щеку. Волосы у нее были
шелковистые, но море и солнце сделали их чуть-чуть жесткими.
Она тряхнула головой так, что волосы закрыли лицо; повернулась к нему и сказала:
- Ты меня любишь, да?
Он кивнул и поцеловал ее в темя, а потом привлек к себе и поцеловал в губы.
Потом они отдыхали, крепко обняв друг друга, и она спросила:
- Ты любишь меня такой, какая я есть? Ты уверен?
- Да, - сказал он. - Даже очень.
- А я хочу стать другой.
- Нет, - сказал он. - Нет. Другой не надо.
- А я хочу, - сказала она. - Это нужно тебе. По правде говоря, мне тоже. Но тебе
наверняка. Я в этом уверена, но пока ничего не скажу.
- Я люблю сюрпризы, но мне нравится все, как есть.
- Тогда, наверное, мне не следует этого делать, - сказала она. - А жаль. Был бы
такой чудесный сюрприз. Я думала о нем давно, но до сегодняшнего утра не могла
решиться.
- Очень хочется?
- Да, - сказала она. - И я это сделаю. Тебе же нравилось все, что мы делали до
сих пор?
- Нравилось.
- Вот и хорошо.
Она соскользнула с постели и встала. Ноги у нее были длинные и коричневые. На
дальнем пляже они плавали без купальных костюмов, и все тело ее покрыл ровный
загар. Она выпрямила плечи, подняла подбородок, тряхнула головой, и густые
рыжевато-коричневые волосы хлестнули ее по щекам. Потом наклонилась вперед, так
что волосы закрыли лицо. Натянув через голову полосатую блузу, она села в кресло
у туалетного столика, откинула волосы с лица, зачесала их назад и стала
критически разглядывать себя в зеркале. Волосы снова рассыпались по плечам.
Глядя в зеркало, она покачала головой. Потом натянула брюки, подпоясалась и
надела выцветшие голубые туфли на веревочной подошве.
- Мне нужно в Эг-Морт, - сказала она.
- Отлично, - сказал он. - Я тоже поеду.
- Нет. Я должна поехать одна. Речь идет о сюрпризе.
Она поцеловала его на прощание, спустилась вниз, и он видел, как она села на
велосипед и легко и плавно покатила вверх по дороге и волосы ее развевались на
ветру.
Полуденное солнце светило прямо в окно, и в комнате стало жарко. Молодой человек
умылся, оделся и пошел на берег. Надо было бы искупаться, но он слишком устал и,
пройдясь немного по пляжу и ведущей от берега, протоптанной в солончаковой траве
тропинке, вернулся той же дорогой в порт и поднялся по крутому берегу к кафе.
Там его ждала газета, и он заказал fine a l'eau.3
Прошло три недели, как они поженились и отправились поездом из Парижа в Авиньон
с велосипедами, чемоданом нарядов, рюкзаком и вещевым мешком. В Авиньоне они
жили в дорогом отеле, потом, бросив там чемодан, решили поехать на велосипедах к
Пон-дю-Гар. Но подул мистраль, они повернули с попутным ветром в сторону Нима и
там остановились в отеле "Император", а затем, гонимые все тем же ветром,
поехали в сторону побережья в Эг-Морт и уже оттуда в Ле-Гро-дю-Руа и с того дня
жили здесь.
Это было чудесное время, и они были по-настоящему счастливы. Раньше он даже не
подозревал, что можно любить так сильно, что все остальное становится
безразличным, просто не существует. Когда он женился, у него было много проблем,
но здесь он совершенно забыл о них и не думал ни о работе, ни о чем другом,
кроме этой женщины, которую любил, на которой был женат и с которой никогда не
испытывал той отрезвляющей, невыносимой ясности мысли, какая бывает сразу после
близости. Ничего подобного не было. Теперь они любили друг друга, ели и пили, а
потом снова любили друг друга. Это был очень незатейливый мирок, но другого
счастья он по-настоящему никогда не знал. Он надеялся, что и ей так же хорошо,
по крайней мере внешне он ничего не замечал, и вот сегодня вдруг этот разговор о
какой-то перемене, каком-то сюрпризе. Но возможно, перемена будет к лучшему, а
сюрприз удачным. Читая местную газету, он потягивал бренди, и постепенно
предстоящие перемены перестали его беспокоить.
Сегодня он впервые за время свадебного путешествия заказал себе крепкие напитки
в ее отсутствие. Впрочем, сейчас он не работал, а по его правилам пить нельзя
было только до или во время работы. Хорошо было бы снова начать писать, но это
время придет очень скоро, и нужно постараться не быть эгоистом и сделать так,
чтобы было очевидно, как сожалеет он о своем вынужденном затворничестве,
оставляя ее одну. Конечно же, она отнесется к этому спокойно, ей тоже есть чем
заняться, но все же нехорошо думать о работе теперь, когда они так опьянены друг
другом. Правда, для работы нужна ясная голова. Интересно, подумал он, не
догадывается ли она об этом и не потому ли стремится к чему-то новому, чего еще
не было между ними и что невозможно разорвать. Но что это может быть? Невозможно
привязаться друг к другу сильнее, чем теперь, когда даже после близости между
ними нет фальши. Только счастье и любовь, а потом голод, пополнение сил и снова
любовь.
Он и не заметил, как выпил fine a l'eau до дна и время перевалило за полдень. Он
заказал еще порцию и попробовал углубиться в чтение. Но газета его не занимала,
как прежде, и он стал смотреть на море, залитое тяжелым полуденным солнцем, как
вдруг услышал ее шаги и гортанный голос:
- Привет, милый!
Она быстро подошла к столу, села напротив, вздернула подбородок и посмотрела на
него смеющимися глазами. Кожа у нее на лице была золотистого цвета, с еле
заметными веснушками. Она коротко, "под мальчика", подстригла волосы. Их
безжалостно срезали. Они были густые, как и прежде, но гладко зачесаны назад и
по бокам совсем короткие, так что стали видны уши. Старательно приглаженные
рыжевато-коричневые волосы точно повторяли контур головы. Она повернулась к
нему, выпрямилась и сказала:
- Поцелуй меня, пожалуйста.
Он поцеловал ее, посмотрел в лицо, на волосы и поцеловал еще раз.
- Тебе нравится? Попробуй, как гладко. Вот здесь, на затылке.
Он провел рукой по затылку.
- Попробуй у виска, около уха. Проведи пальцами по вискам. Вот, - сказала она. -
Это и есть сюрприз. Я - девочка. Но теперь я как мальчишка и могу делать все,
что мне вздумается, все, все, все!
- Сядь ко мне, - сказал он. - Что будешь пить, братишка?
- Что ж, спасибо, - сказала она. - Я выпью то же, что и ты. Теперь понял, чем
грозит тебе мой сюрприз?
- Догадываюсь.
- Разве я не молодец, что решилась на такое?
- Может быть.
- Нет. Не может быть. Я долго думала. Я все хорошенько обдумала. Почему мы
должны жить по чьим-то правилам? Мы - это мы.
- И так было хорошо, и никто не докучал нам никакими правилами.
- Пожалуйста, проведи рукой еще разок.
Он погладил ее и поцеловал.
- Какой ты милый, - сказала она. - И я тебе нравлюсь. Я чувствую, уверена. Не
обязательно восторгаться. Пусть поначалу тебе это просто нравится.
- Мне нравится, - сказал он. - У тебя такая красивая форма головы, и тебе очень
идет.
- А виски тебе нравятся? - спросила она. - Это не подделка. Настоящая
мальчишеская стрижка, и не в каком-то там салоне красоты.
- Кто тебя подстриг?
- Парикмахер в Эг-Морте. Тот, что неделю назад стриг тебя. Ты объяснил ему
тогда, что ты хочешь, и я попросила подстричь меня точно так же. Он был очень
мил и совсем не удивился. Его это нисколечко не смутило. Он спросил: хочу ли я
точно такую же прическу, как у тебя? И я ответила "да". Тебе это приятно, Дэвид?
- Да, - сказал он.
- Глупцам она покажется странной. Но мы должны быть выше этого. Мне нравится
быть независимой.
- Мне тоже, - сказал он. - Сейчас и начнем.
Они сидели в кафе и смотрели, как отражается в воде заходящее солнце, как
опускаются сумерки на городок, и пили fine a l'eau. Прохожие подходили к кафе
поглазеть на нее, но в этом не было ничего оскорбительного. Они были
единственными иностранцами в поселке, жили здесь уже почти три недели, и она
была очень красивой и всем нравилась. К тому же сегодня он поймал огромную
рыбину, а о таком событии в поселке обычно много судачили. Но и ее прическа
вызвала немало толков. В этих краях добропорядочные женщины редко стриглись
коротко, да и в самом Париже такая прическа была редкостью, считалась странной и
могла вызвать как восторг, так и резкое осуждение. Короткая стрижка могла
означать либо слишком многое, либо просто желание показать красивую головку.
На ужин они съели бифштекс с кровью, картофельное пюре, фасоль и еще салат, и
она попросила тавельского.
- Отличное вино для влюбленных, - сказала она.
Он подумал, что ей всего двадцать один год и обычно она выглядела не старше
своих лет, чем он очень гордился. Но в тот вечер она казалась взрослее.
Очертания скул резко проступили на лице - раньше он этого не замечал, и,
пожалуй, еще улыбка стала немного печальной.
В комнате было темно, и только с улицы проникал слабый свет. Подул бриз, и стало
прохладно, но они откинули простыню.
- Дэйв, ты не против, если мы согрешим?
- Нет, девочка, - сказал он.
- Не называй меня девочкой.
- Там, где я обнимаю тебя, ты - девочка, - сказал он. Он крепко прижал ее к себе
и почувствовал, как груди напряглись и округлились под его пальцами.
- Это мое приданое, - сказала она. - Лучше вернемся к сюрпризу. Потрогай. Нет,
оставь их. Они никуда не денутся. Погладь лицо и затылок. Вот так, хорошо...
Пожалуйста, Дэвид, люби меня такой, какая я есть. Пожалуйста, пойми меня и люби.
Он закрыл глаза и почувствовал на себе ее стройное легкое тело и как прижались
ее груди к его груди и ее губы к его губам. Он лежал, не двигаясь, прислушиваясь
к ее желанию, и когда рука ее опустилась ниже и нерешительно коснулась его, он
помог ей и, откинувшись на спину, снова лег неподвижно, ни о чем не думая, лишь
ощущая на себе непривычную тяжесть ее тела.
- Правда, теперь не поймешь, кто из нас кто? - спросила она.
- Да.
- Ты становишься другим, - сказала она. - Да, да. Ты - совсем другой, ты - моя
Кэтрин. Пожалуйста, стань моей Кэтрин, а я буду любить тебя.
- Кэтрин - это ты.
- Нет. Я - Питер. А ты - моя Кэтрин. Ты - моя прекрасная, любимая Кэтрин. Так
хорошо, что ты стал другим. Спасибо тебе, Кэтрин, огромное спасибо. Ну,
пожалуйста, пойми. Пойми и помоги. Я буду любить тебя вечно.
Потом они лежали, усталые и опустошенные. Они лежали в темноте бок о бок,
касаясь друг друга, и ее голова покоилась у него на руке. Взошла луна, и в
комнате стало немного светлее. Не поворачивая головы, она провела рукой по его
груди и сказала:
- Ты не считаешь меня безнравственной?
- Конечно, нет. Но скажи, как давно ты это задумала?
- Не знаю. А в общем, давно. Ты - умница.
Он обнял женщину, крепко прижал к себе, ощутил грудью прикосновение ее дивной
груди и поцеловал в губы. Он прижимал ее к себе все крепче и думал: "до
свидания", еще раз "до свидания" и "прощай".
- Полежим тихонечко и помолчим, обнимемся и постараемся ни о чем не думать, -
сказал он, а в душе добавил: "Прощай, Кэтрин, моя славная девочка, счастья тебе
и прощай".
Он встал, оглядел пляж, заткнул пробкой бутылочку с маслом, убрал ее в боковой
карман рюкзака и пошел к морю, чувствуя, как с каждым шагом песок становится
прохладнее. Он оглянулся на женщину, оставшуюся на покатом берегу. Она лежала на
спине, закрыв глаза и вытянув руки вдоль тела, а за ней, выше по склону,
громоздился брезентовый рюкзак и виднелись первые островки прибрежной травы. "Ей
не следует так долго лежать на солнце", - подумал он. Потом подошел к морю,
бросился плашмя в прозрачную холодную воду, вынырнул и поплыл на спине, глядя
поверх равномерно бьющих по воде ног на удаляющийся берег.
Перевернувшись в воде, он нырнул до самого дна и дотронулся рукой до шершавого
песка и жестких гребней песчаных борозд, вынырнул и медленно и равномерно поплыл
кролем к берегу, стараясь выдерживать темп. Подойдя к женщине, он увидел, что
она спит. Он пошарил рукой в рюкзаке, нашел часы и заметил время, когда ее нужно
разбудить. Они прихватили с собой бутылку холодного белого вина, завернув ее в
газету, и полотенца. Он откупорил бутылку, не вынимая ее из этого неуклюжего
свертка, и сделал освежающий глоток. Потом сел на песок рядом с Кэтрин и стал
смотреть на женщину и на море.
"Море всегда холоднее, чем кажется", - подумал он. По-настоящему, если не
считать мелей, вода в море прогревалась только к середине лета. На этом пляже
берег обрывался неожиданно,
...Закладка в соц.сетях
