Жанр: Драма
Острова в океане
...им под одной крышей меньше,
чем с остальными детьми. Этот младший мальчик, Эндрю, был отличный спортсмен -
настоящий вундеркинд - и с первого же своего выезда обходился с лошадьми, как
заправский лошадник. Братья гордились им, но задаваться ему не позволяли. В
подвиги этого мальчугана трудно было поверить, однако его видели в седле,
видели, как он берет препятствия, и чувствовали в нем холодную профессиональную
скромность. Он родился каверзным мальчишкой, а казался очень хорошим, и свою
каверзность подменял чем-то вроде задиристой веселости. И все-таки по натуре он
был дурной мальчик, и все знали это, и он сам знал. Он просто по-хорошему
держался, пока дурное зрело в нем.
Они лежали на песке вчетвером под обращенной к морю верандой: справа от Роджера
- старший сын, Том-младший, по другую сторону - самый маленький, Эндрю, а
средний, Дэвид, вытянулся на спине, с закрытыми глазами, рядом с Томом. Томас
Хадсон промыл кисти и спустился к ним.
- Привет, папа, - сказал старший мальчик. - Ну как тебе работалось - хорошо?
- Папа, ты пойдешь купаться? - спросил средний.
- Вода что надо, папа, - сказал самый младший.
- Здравствуйте, папаша, - с улыбкой сказал Роджер. - Ну, как ваши малярные дела,
мистер Хадсон?
- С малярными делами на сегодня покончено, джентльмены.
- Вот здорово! - сказал средний мальчик, Дэвид. - Поедем на подводную охоту?
- Поедем, но после ленча.
- Чудесно! - сказал старший.
- А если будет большая волна? - спросил младший, Эндрю.
- Для тебя, может, и большая, - сказал ему старший брат, Том.
- Нет, Томми, для всех.
- Когда море неспокойное, рыба забивается между камнями, - сказал Дэвид. -
Боится большой волны не меньше нас. У них, наверно, и морская болезнь бывает.
Папа, бывает у рыбы морская болезнь?
- Конечно, - сказал Томас Хадсон. - В большую волну груперы заболевают морской
болезнью в садках на шхунах и дохнут.
- Что я тебе говорил? - сказал Дэвид старшему брату.
- Заболевают и дохнут, - сказал Том-младший. - Но откуда известно, что это от
морской болезни?
- Морской болезнью они, по-моему, в самом деле болеют, - сказал Томас Хадсон. -
Но вот не знаю, мучает она их или нет, когда они плавают свободно.
- Но, папа, ведь среди рифов рыба тоже не может свободно плавать, - сказал
Дэвид. - У них там разные ямы и норы, куда они прячутся. А в ямы они забиваются,
потому что боятся крупной рыбы, и бьет их там не меньше, чем в садке на шхуне.
- Ну, все-таки не так сильно, - возразил ему Том-младший.
- Может, и не так сильно, - рассудительно подтвердил Дэвид.
- Но все-таки, - сказал Эндрю. И прошептал отцу: - Если они еще проспорят, мы
никуда не поедем.
- А ты разве не любишь плавать в маске?
- Ужасно люблю, только боюсь.
- Чего же ты боишься?
- Под водой все страшно. Как только сделаю выдох, так мне становится страшно.
Томми плавает замечательно, но под водой ему тоже страшно. Под водой из нас
только Дэвид ничего не боится.
- Мне сколько раз было страшно, - сказал ему Томас Хадсон.
- Правда?
- По-моему, все боятся.
- Дэвид не боится. Где бы ни плавал. Зато теперь Дэвид боится лошадей, потому
что они столько раз его сбрасывали.
- Эй ты, сопляк! - Дэвид слышал, что он говорил. - Почему меня лошади
сбрасывали?
- Не знаю. Это столько раз было, я всего не помню.
- Так вот слушай. Я-то знаю, почему меня сбрасывали. В прошлом году я ездил на
Красотке, а она ухитрялась так раздувать брюхо, когда ей затягивали подпругу,
что потом седло сползало на бок вместе со мной.
- А у меня с ней таких неприятностей никогда не было, - съязвил Эндрю.
- У-у, сатана! - сказал Дэвид. - Она, конечно, полюбила тебя, как все тебя
любят. Может, ее надоумили, кто ты такой.
- Я вслух ей читал, что про меня пишут в газетах, - сказал Эндрю.
- Ну, тогда она, наверно, брала с места в карьер, - сказал Томас Хадсон. - Вся
беда в том, что Дэвид сразу сел на ту старую запаленную лошадь. Ее у нас
подлечили, а скакать ей было негде, по пересеченной местности не очень-то
поскачешь.
- А я, папа, не хвалюсь, что усидел бы на ней, - сказал Эндрю.
- Еще бы ты хвалился, - сказал Дэвид. Потом: - А черт тебя знает, может, и
усидел бы. Конечно, усидел бы. Знаешь, Энди, как она ходила под седлом первое
время! А потом я стал бояться. Боялся, как бы не напороться на луку.
- Папа, а мы поедем на подводную охоту? - спросил Эндрю.
- В большую волну не поедем.
- А кто будет решать - большая или не большая?
- Я буду решать.
- Ладно, - сказал Энди. - По-моему, волна очень большая. Папа, а Красотка все
еще у тебя на ранчо? - спросил он.
- Наверно, - сказал Томас Хадсон. - Я ведь сдал ранчо в аренду.
- Сдал в аренду?
- Да. В конце прошлого года.
- Но нам можно будет туда поехать? - быстро спросил Дэвид.
- Ну, конечно. Там же есть большая хижина на берегу реки.
- Нигде мне так хорошо не было, как на твоем ранчо, - сказал Энди. - Конечно, не
считая здешних мест.
- Насколько я помню, тебе больше всего нравилось в Рочестере, - поддел его
Дэвид. В Рочестере Энди оставляли с нянькой на летние месяцы, когда остальные
мальчики уезжали на Запад.
- Правильно. В Рочестере было замечательно.
- А помнишь, Дэви, мы вернулись домой той осенью, когда убили трех медведей, и
ты стал ему рассказывать про это, и что он тебе ответил? - спросил Томас Хадсон.
- Нет, папа, такие давние вещи я плохо помню.
- Это было в буфетной, где вы, ребята, ели. Вам подали детский ужин, и ты стал
ему рассказывать про медведей, и Анна сказала: "Ой, Дэви, как интересно! А
дальше вы что сделали?" И вот этот вредный старикашка - ему было тогда лет пятьшесть
- взял и сказал: "Тем, кого такие вещи интересуют, это, может, интересно.
Но у нас в Рочестере медведи не водятся".
- Слышишь, наездник? - сказал Дэвид. - Хорош ты был тогда?
- Ладно, папа, - сказал Эндрю. - Расскажи ему, как он ничего не читал, кроме
комиксов. Мы едем по Южной Флориде, а он читает комиксы и ни на что не желает
смотреть. Это все после той школы, куда его отдали осенью, когда мы жили в НьюЙорке
и где он набрался всякой фанаберии.
- Я все помню, - сказал Дэвид. - Папа может не рассказывать.
- С тебя это быстро скатило, - сказал Томас Хадсон.
- И хорошо, что скатило. Было бы ужасно, если б я таким остался.
- Расскажи им про меня, когда я был маленький, - сказал Том-младший,
перевалившись на живот и схватив Дэвида за щиколотку. - Никогда в жизни я не
буду таким паинькой, как про меня рассказывают про маленького.
- Я помню тебя маленьким, - сказал Томас Хадсон. - Ты был очень странным
человечком.
- Он был странный, потому что жил в странных местах, - сказал младший мальчик. -
Я тоже мог бы сделаться странным, если бы жил и в Париже, и в Испании, и в
Австрии.
- Он и сейчас странный, - сказал Дэвид. - Экзотический фон ему не требуется,
наездник.
- Какой такой экзотический фон?
- Такой, какого у тебя нет.
- Нет, так будет.
- Замолчите, и пусть папа говорит, - сказал Том-младший. - Расскажи им, как мы с
тобой ходили по Парижу.
- Тогда ты не был таким уж странным, - сказал Томас Хадсон. - В младенчестве ты
отличался весьма здравым смыслом. В той квартире над лесопилкой мы с мамой часто
оставляли тебя одного в люльке из бельевой корзины, и Ф. Кис - наш большой кот -
укладывался у тебя в ногах и никого к тебе близко не подпускал. Ты окрестил себя
Г'Нинг-Г'Нинг, и мы тебя называли Г'Нинг-Г'Нинг Грозный.
- Как это я мог выдумать такое имя?
- Наверно, слыхал в трамвае, в автобусе. Звонок кондуктора.
- А по-французски я говорил?
- Нет, тогда еще плоховато.
- А расскажи, что было потом, когда я научился говорить по-французски?
- Потом я возил тебя в коляске - в дешевой, очень легкой, складной колясочке -
по нашей улице и до "Клозери де Лила", где мы завтракали, и я прочитывал газету,
а ты наблюдал за всеми, кто проезжал и проходил по бульвару. Потом после
завтрака...
- А что было на завтрак?
- Бриошь и cafe' au lait4.
- И мне тоже?
- Тебе - капелька кофе в чашке с молоком.
- Это я помню. А куда мы оттуда шли?
- Я катил тебя через улицу от "Клозери де Лила", мимо фонтана с бронзовыми
конями, и с рыбой, и с русалками и по длинным каштановым аллеям, где играли
французские ребятишки, а их няньки сидели на скамейках вдоль посыпанных гравием
дорожек...
- А налево - Эльзасское училище, - сказал Том-младший.
- А направо - жилые дома...
- Жилые дома и дома со стеклянными крышами, где помещались мастерские
художников, а эта улица вдет вниз и налево, и она такая triste5 от темных
каменных стен, потому что эти дома на теневой стороне.
- А это осенью, зимой или весной? - спросил Томас Хадсон.
- Поздней осенью.
- Потом лицо у тебя начинало мерзнуть, щеки и нос краснели, и мы входили в
железные ворота в верхней части Люксембургского сада и шли вниз, к озеру, и
огибали озеро один раз, а потом поворачивали направо к фонтану Медичи и статуям
и выходили из ворот напротив Одеона и переулками к бульвару Сен-Мишель...
- Буль-Миш...
- И по Буль-Миш мимо Клюни...
- А Клюни справа...
- Темный, мрачный, и по бульвару Сен-Жермен...
- Это была самая интересная улица, и движение там было самое большое. Странно!
Почему она казалась такой интересной и опасной? А ближе к улице Ренни, между
"Двух макак" и перекрестком у "Липпа", там всегда было совершенно спокойно.
Почему это, папа?
- Не знаю, дружок.
- Хоть бы что-нибудь там у вас случилось, не все же одни названия улиц
слушать, - сказал Эндрю. - Надоели мне названия улиц в городе, где я никогда не
был.
- Ну пусть что-нибудь случится, папа, - сказал Том-младший. - Про улицы мы с
тобой одни поговорим.
- Тогда ничего особенного не случалось, - сказал Томас Хадсон. - Мы шли к
площади Сен-Мишель и садились на террасе кафе, и твой папа рисовал, а на столе
перед ним стоял cafe' creme6, тебе же подавали пиво.
- Я и тогда любил пиво?
- Да, любил его хлебнуть. Но за едой предпочитал воду с капелькой красного вина.
- Помню. L'eau rougie7.
- Exactement8, - сказал Томас Хадсон. - Ты здорово налегал на l'eau rougie, но
иногда не отказывался и от пива.
- А в Австралии я помню, как мы ехали на luge9, и помню нашу собаку Шнауца и
снег.
- А рождество там помнишь?
- Нет. Тебя помню, и снег, и нашу собаку Шнауца, и мою няню. Она была очень
красивая. И еще я помню маму на лыжах и какая она была красивая. Помню, я видел:
вы с мамой спускаетесь на лыжах через фруктовый сад. Вот где это было, не знаю.
Но Люксембургский сад я помню хорошо. Помню лодки днем на озере у фонтана в
большом саду и деревья. Дорожки среди деревьев были посыпаны гравием, а когда мы
шли к дворцу, слева под деревьями мужчины играли в кегли, а на дворце высоковысоко
- часы. Осенью начинался листопад, и я помню, как деревья стояли голые, а
дорожки были все в листьях. Больше всего я люблю вспоминать осень.
- Почему? - спросил Дэвид.
- Причин много. Как все пахло осенью, и карнавалы, и как гравий сверху был
сухой, а под ним все сырое, и как ветер подгонял лодки на озере и сбрасывал с
деревьев листья. Я помню, как голуби, теплые, с шелковистыми перышками, лежали у
меня под одеялом. Ты убивал их перед самой темнотой, и я гладил их, и держал
обеими руками, и грелся о них по дороге домой, пока они не остывали.
- А где ты их убивал, папа? - спросил Дэвид.
- Обычно около фонтана Медичи, перед самым закрытием сада. Он огорожен высокой
железной решеткой, ворота запирают с наступлением темноты и всех оттуда
выпроваживают. Сторожа ходят, предупреждают людей, что пора уходить, и запирают
ворота. Они пройдут вперед, а я стреляю в голубей из рогатки, когда они
опускаются на землю у фонтана. Во Франции делают замечательные рогатки.
- А ты сам их не делал? Ведь вы были бедные? - спросил Эндрю.
- Конечно, делал. Самая первая у меня была из ветки с развилиной, которую я
срезал с молодого деревца в лесу Рамбуйе, когда мы гуляли там с матерью Тома. Я
обстрогал эту ветку, и в писчебумажном магазине на площади Сен-Мишель мы купили
широкие резинки, а из старой перчатки матери Тома сделали к рогатке кожаный
мешочек.
- А чем ты стрелял?
- Галькой.
- А подходил к голубям близко?
- Подходил как можно ближе, чтобы сразу их подобрать с земли и сразу сунуть под
одеяло.
- Помню одного еще живого, - сказал Том-младший. - Я припрятал его и всю дорогу
не обмолвился о нем ни словом, потому что мне хотелось, чтобы он остался у меня.
Голубь был очень крупный - перья почти пурпурные, шейка длинная и чудесная
головка, а крылышки с белым, и ты позволил мне держать его на кухне, пока мы не
достанем ему клетку. Ты привязал его там за лапку. Но в ту же ночь наш кот
сцапал его и притащил ко мне в постель. Кот шел очень гордый, и тащил его точно
тигр туземца, и вспрыгнул с ним ко мне на кровать. Эта кровать - квадратная -
была у меня после бельевой корзины. Корзинку я не помню. Вы с мамой ушли в кафе,
и мы с котом остались дома одни, и я помню, что окна были открыты, а над
лесопилкой стояла большая луна, и тогда была зима, и я чувствовал запах опилок.
Помню, как наш большой кот шел ко мне, высоко задрав голову и волоча голубя по
полу, а потом прыгнул и опустился ко мне на кровать. Я ужасно расстроился, что
кот придушил моего голубя, но он был так горд и так радовался, и мы с ним так
дружили, что я тоже возгордился и обрадовался. Помню, он играл с голубем, а
потом стал месить лапами у меня на груди и мурлыкать, а потом опять стал играть
с ним. А под конец и он, и я, и голубь - все мы заснули. Я держал одну руку на
голубе, и он держал одну лапу на голубе, и ночью я проснулся, а он ест его и
громко мурлычет, точно тигр.
- Вот это гораздо интереснее, чем названия улиц, - сказал Эндрю. - Томми, а ты
не испугался, когда он начал есть его?
- Нет. Этот кот был тогда моим другом. Самым близким другом. Ему, наверно, было
бы приятно, если б я тоже стал есть его голубя.
- А ты бы попробовал, - сказал Эндрю, - Расскажи что-нибудь еще про ваши
рогатки.
- Мама подарила тебе на рождество другую рогатку, - сказал Том-младший. - Она
увидела ее в охотничьем магазине, ей хотелось купить тебе ружье, но, как всегда,
не хватало денег. Она проходила мимо этого магазина, когда шла в e'picerie10, и
каждый раз останавливалась посмотреть на ружья в витрине, и однажды увидела там
рогатку и купила ее, потому что боялась, как бы эту рогатку не продали комунибудь,
и припрятала ее до рождества. Ей пришлось подделать счета, чтобы ты ни о
чем не догадался. Она сколько раз мне об этом рассказывала. Я помню, как ты
получил рогатку в подарок на рождество, а старую отдал мне. Но у меня тогда не
хватало сил ее натягивать.
- Папа, а мы были когда-нибудь бедные? - спросил Эндрю.
- Нет. К тому времени, когда вы оба родились, я уже перестал нуждаться. Мы часто
сидели без денег, но никогда не нуждались, как с матерью Тома.
- Расскажи еще про Париж, - сказал Дэвид. - Что вы еще делали с Томом?
- Что мы с тобой делали, дружок?
- Осенью? Мы покупали жареные каштаны у продавца на улице, и я согревал о них
руки. Мы ходили в цирк и видали там крокодилов капитана Валя.
- Ты и это помнишь?
- Очень хорошо помню. Капитан Валь боролся с крокодилами (он произносил это
слово "кругодил", как "круг"), а красивая девочка тыкала в них трезубцем. Но
самые большие крокодилы не желали даже двигаться. Цирк был очень красивый -
круглый, красный с золотом, и там пахло цирковыми лошадьми. Ты ходил за кулисы
выпить с мистером Кросби, и с укротителем львов, и с его женой.
- Ты помнишь мистера Кросби?
- Он не носил ни шляпы, ни пальто, как бы холодно ни было, а его дочка ходила с
распущенными волосами, точно Алиса в стране Чудес. На картинках, конечно. Мистер
Кросби был очень нервный.
- А кого ты еще помнишь?
- Мистера Джойса.
- Какой он был?
- Он был высокий и худой, и у него были усы и бородка клинышком, и он носил очки
с толстыми-претолстыми стеклами и ходил, высоко подняв голову. Помню, как он
прошел мимо нас на улице без единого слова, и ты заговорил с ним, он
остановился, разглядел нас сквозь свои очки, будто смотрел из аквариума, и
сказал: "А, Хадсон, а я вас ищу", - и мы пошли втроем в кафе, на террасе было
холодно, и мы сели в уголке около этой штуки... как она называется?
- Brazier.
- А что это такое? - спросил Эндрю.
- Это такая жестянка с дырками, их топят каменным или древесным углем и
обогревают ими террасы, например, в кафе - сядешь к ним поближе, и сразу тепло -
или беседки на скачках, где все стоят и тоже около них согреваются, - пояснил
Том-младший. - В том кафе, куда мы ходили с папой и мистером Джойсом, они стояли
вдоль всей террасы, и там было тепло и уютно даже в самую холодную погоду.
- Я вижу, ты провел большую часть своей жизни в кафе, в барах и во всяких таких
местечках, - сказал младший мальчик.
- Что ж, и провел, - сказал Том. - Правда, папа?
- И спал крепким сном в коляске, пока папа забегал пропустить на скорую руку, -
сказал Дэвид. - Вот уж чего я терпеть не могу, так это выражение "пропустить на
скорую руку". По-моему, "на скорую руку" - это самая затяжная вещь на свете.
- О чем же мистер Джойс говорил? - спросил Тома-младшего Роджер.
- Ой, мистер Дэвис, я те времена плохо помню. Кажется, об итальянских писателях
и о мистере Форде. Мистер Джойс терпеть не мог мистера Форда. Мистер Паунд тоже
его раздражал. "Эзра просто взбесился, Хадсон", - сказал он раз папе. Вот это я
запомнил, потому что мне казалось, бесятся только собаки, и помню, я сидел и
смотрел мистеру Джойсу в лицо, оно было у него румяное, как на морозе, и одно
стекло в очках даже толще другого. Я сидел, смотрел и думал о мистере Паунде -
он был рыжий, с остроконечной бородкой, и взгляд такой приятный, а во рту у него
клубится что-то белое, как мыльная пена. Я думал, какой ужас, что мистер Паунд
взбесился, и надеялся, что мы не наткнемся на него. Потом мистер Джойс сказал:
"Форд Мэдокс Форд давным-давно сошел с ума", - и мне представился мистер Форд -
лицо у него большое, бледное, какое-то смешное, глаза белесые, и рот с редкими
зубами всегда полуоткрытый, и на подбородке у него тоже пена.
- Не надо больше, - сказал Эндрю. - А то мне это приснится.
- Рассказывай, рассказывай, - попросил Дэвид. - Это все равно как оборотни. Мама
спрятала книжку про оборотней, потому что у Эндрю были кошмары.
- А мистер Паунд никого не искусал? - спросил Эндрю.
- Нет, наездник, - сказал ему Дэвид. - Это просто так говорится. Бешеный -
значит не в своем уме. Собаки тут ни при чем. А почему он считал, что они
бешеные?
- Не знаю, - сказал Том-младший. - Я был уже не такой маленький, как когда мы
стреляли голубей в саду. Но я же не мог все запомнить, а кроме того, мистер
Паунд и мистер Форд, которые пускают жуткие слюни, да еще, того и гляди, укусят,
вышибли у меня из головы все остальное. Мистер Дэвис, а вы знали мистера Джойса?
- Знал. Он, твой отец и я - мы были большими друзьями.
- Папа был гораздо моложе мистера Джойса.
- Папа был тогда моложе всех.
- Но не моложе меня, - с гордостью сказал Том-младший. - Я, верно, был самым
молодым другом мистера Джойса.
- Ах, как он о тебе, должно быть, соскучился, - сказал Эндрю.
- Какая жалость, что он с тобой не познакомился, - сказал ему Дэвид. - Если бы
ты не сидел в Рочестере, он мог бы удостоиться такой чести.
- Мистер Джойс - знаменитый человек, - сказал Том-младший. - Нужны ему были два
таких сопляка!
- Это ты так думаешь, - сказал Эндрю. - А мистер Джойс вполне мог бы дружить с
Дэвидом. Дэвид тоже пишет, для школьной газеты.
- Папа, расскажи нам еще про то время, когда ты, и Томми, и Томмина мама были
бедными. Вы были настоящими бедняками, да?
- Они были очень бедные, - сказал Роджер. - Помню, ваш папа с утра готовил Томумладшему
его бутылочки на весь день, а потом шел на рынок купить овощи подешевле
и получше. Я, бывало, иду в кафе завтракать, а он уже возвращается с рынка.
- Никто лучше меня во всем шестом арондисмане не умел выбрать poireaux, - сказал
Томас Хадсон мальчикам.
- Что такое poireaux?
- Лук-порей.
- Это вроде такой длинной-длинной зеленой луковицы, - сказал Том-младший. -
Только обыкновенный лук блестит, как полированный, а этот нет. У этого блеск
тусклый. И листья зеленые, а на концах белые. Его варят и потом едят холодным с
оливковым маслом, уксусом, солью и перцем. Весь целиком едят. Ух, вкусно. Я его
столько съел - наверно, больше всех на свете.
- А что такое шестой... этот, как его? - спросил Эндрю.
- Ты своими вопросами мешаешь разговаривать, - сказал ему Дэвид.
- Раз я не понимаю по-французски, должен же я спросить.
- Париж разделен на двадцать арондисманов, то есть районов. Мы жили в шестом.
- Может, ты нам что-нибудь другое расскажешь, папа, чтобы без арондисманов, -
попросил Эндрю.
- Эх ты, спортсмен, до чего ж ты нелюбознательный, - сказал Дэвид.
- Неправда, я любознательный, - сказал Эндрю. - Но до арондисманов я не дорос.
Мне всегда говорят: ты еще не дорос до того, до этого. Ну вот, я признаю: до
арондисманов я не дорос. Это мне трудно.
- Какой был средний результат у Тая Кобба? - спросил его Дэвид.
- Триста шестьдесят семь.
- Это тебе не трудно?
- Отстань, Дэвид. Тебя интересуют арондисманы, а других интересует бейсбол.
- У нас в Рочестере, кажется, нет арондисманов.
- Да отстань же, наконец. Я только подумал, что папа и мистер Дэвис знают много
такого, что для всех интересней этих... фу, черт, даже запомнить не могу.
- Пожалуйста, не чертыхайся при нас, - сказал ему Томас Хадсон.
- Извини, папа, - сказал мальчуган. - Но если мне мало лет, это же не моя вина,
черт побери. Ой, извини еще раз. Я хотел сказать просто, что это не моя вина.
Он обиделся и расстроился. Дэвид был мастер дразнить его.
- Мало лет - это недостаток, который скоро проходит, - сказал ему Томас
Хадсон. - Я знаю, трудно не чертыхнуться, когда разволнуешься. Но не нужно этого
делать при взрослых. Когда вы одни, говорите себе что хотите.
- Ну, папа. Ведь я уже извинился.
- Ладно, ладно, - сказал Томас Хадсон. - Я и не браню тебя. Я просто объясняю.
Мы так редко видимся, что приходится очень много объяснять.
- Не так уж много, папа, - сказал Дэвид.
- Да, пожалуй, - сказал Томас Хадсон. - В общем немного.
- При маме Эндрю никогда не чертыхается и не ругается, - сказал Дэвид.
- Если вы, ребята, хотите знать, какие бывают ругательства, - сказал Томмладший,
- советую вам почитать мистера Джойса.
- Мне довольно и тех, которые я знаю, - сказал Дэвид. - Пока довольно.
- У моего друга мистера Джойса можно найти такие слова и выражения, каких я и не
встречал никогда. Наверно, в этом его никто ни на каком языке не переплюнет.
- А он и создал потом целый новый язык, - сказал Роджер. Он лежал на спине, с
закрытыми глазами.
- Я этого его нового языка не понимаю, - сказал Том-младший. - Тоже не дорос,
должно быть. Но послушаю, что вы, ребята, скажете, когда прочтете "Улисса".
- Это не детское чтение, - сказал Томас Хадсон. - Совсем не детское. Вы там
ничего не поймете, да и не нужно вам понимать. Серьезно. Подождите, пока станете
старше.
- А я читал, - сказал Том-младший. - И ты прав, папа: когда я читал первый раз,
я ничего не мог попять. Но я читал еще и еще, и теперь я уже одну главу понимаю
и могу объяснить другим. Я очень горжусь, что был другом мистера Джойса.
- Папа, мистер Джойс правда считал его своим другом? - спросил Эндрю.
- Мистер Джойс всегда спрашивал про него.
- Конечно, черт побери, я был его другом, - сказал Том-младший. - У меня мало
было таких друзей, как он.
- Мне кажется, объяснять эту книгу другим тебе, во всяком случае, рано, - сказал
Томас Хадсон. - Повремени немного. А какую это главу ты так хорошо понял?
- Последнюю. Где дама разговаривает сама с собой.
- Монолог, - сказал Дэвид.
- А ты что, тоже читал?
- Конечно, - сказал Дэвид. - Верней, Томми мне читал...
- И объяснял?
- Объяснял как мог. Там есть вещи, до которых мы, видно, оба еще не доросли.
- А где ты взял эту книгу, Томми?
- В книжном шкафу у нас дома. Я ее захватил с собой в школу.
- Что-о?
- Я читал ребятам вслух отдельные места и рассказывал про мистера Джойса, как он
был моим другом и сколько времени мы с ним проводили вместе.
- И ребятам нравилась книга?
- Были такие пай-мальчики, которые находили ее слишком смелой.
- А учителя не проведали об этих чтениях?
- Как не проведали! Ты разве не знаешь, папа? Хотя да, ты в это время был в
Абиссинии. Директор даже хотел меня исключить, но я ему объяснил, что мистер
Джойс - знаменитый писатель и мой личный друг, и дело кончилось тем, что
директор забрал у меня книгу и сказал, что отправит ее маме, а с меня взял
слово, что без его разрешения я больше ничего не буду читать ребятам и не буду
объяснять им то, чего они не понимают у классиков. Сначала, когда он еще хотел
меня исключить, он сказал, что у меня испорченное воображение. Но оно у меня
вовсе не испорченное, папа. Не больше испорченное, чем у других.
- А книгу-то он отправил?
- Отправил. Он было хотел ее конфисковать, но я ему объяснил, что это первое
издание, и мистер Джойс сам подарил ее тебе с надписью, и как же можно ее
конфисковать, раз она не моя. И он согласился, что нельзя, но, по-моему, ему
было очень жаль.
- А мне когда можно будет прочесть эту книгу, папа? - спросил Эндрю.
- Еще не скоро.
- Томми же читал.
- Томми - друг мистера Джойса.
- Вот именно, - сказал Том-младший. - Папа, а с Бальзаком мы не были знакомы?
- Нет. Он жил в другую эпоху.
- А с Готье? Я нашел в шкафу еще две мировые книжки - "Озорные рассказы"
Бальзака и "Мадемуазель де Мопен" Готье. Я пока не очень понимаю "Мадемуазель де
Мопен", но читаю и стараюсь понять, и, по-моему, это здорово. Но раз мы с ними
не были знакомы, не стоит, пожалуй, читать их ребятам, а то уж тут меня
наверняка исключат.
- Хорошие это книги, Томми? - спросил Дэвид.
- Замечательные. Тебе обе понравятся, вот увидишь.
- А ты спроси директора, может, он тебе разрешит читать их ребятам, - сказал
Роджер. - Это куда лучше, чем то, что ребята добывают сами.
-
...Закладка в соц.сетях
