Жанр: Драма
Молоко волчицы
...и туманчик понизу
стелется... Так бы и убежал теперь туда, да бежать далеко... Долго ли еще
служить нам?
— Долго. Вся наша жизнь служба. Пока всех врагов не перебьем.
— Все собираюсь у вас спросить, товарищ военный комендант.
Революция — это значит, бедные против богатых, чтоб всем поровну. А вот
конь мой дюжей других аккуратный — что же, отберут у меня коня, примерно,
для начальства? Опять, значит, равнения не получается. Другое хочу я
спросить. Вот мой двоюродный брат Петька Анискин сроду хлеба вволю не
наедался, ходил сбоку сапог, а теперь самая он белогадюка. А вы, примерно,
бывший офицер и командуете красной властью. Вы только не подумайте чего. Я
этого Петьку антихриста дюже хочу на мушку поймать — и вроде жалко его,
хама бессовестного, ведь он дурак, со своей же властью сражается. Я
понимаю, его надо израсходовать немедля как контру, но он же бедняк из
бедняков, хотя и казак. Его даже через бедность не взяли служить в
Волгский полк, а направили в пехоту, в пластуны, у него и коня не было. А
что же получается на поверку? А то, что теперь этот гад за попов и
генералов-сатрапов кровь проливает. Я его, конечно, стрельну, бог даст, но
и жинку его жалко, и детишков, они и посейчас побираются, стоят под
церквой с длинной рукой. Вот вы грамотный — и ответьте мне: зачем таких
дураков земля наплодила?
— Дураков, Степан, много, верно гутаришь. И кабы он был просто дурак,
а то с маузером да бомбой.
— Вы не сумлевайтесь, я на рыск пойду, но стрельну этого подлеца,
добуду его душу. Теперь его надо решать. Вы только не подумайте чего.
— Надо решать, Степан. Через себя переступать. У меня отец по дурости
попал к белым. Мне теперь предстоит... Ты бы отца мог убить?
— Не знаю, я возрастал без отца.
— Ну мать, брата, сестренку?
— Мать у нас строгая, упаси господь, она нас, товарищ комендант, лет
до двадцати скалкой била по горбу.
— Революционер не должен иметь жалости к врагам. В себе врага
открыл — себя кончай... А тяжко стрелян, в отца... Ладно, смотри тут в
оба.
Некоторое время окно кабинета светилось — Синенкин что-то торопливо
писал. Перед светом часовой услышал выстрел у коменданта. Подбежал. Рванул
дверь. Заперта изнутри. Поднял по тревоге команду.
Дверь взломали. В сумерках утра лежал комендант, мертвый. Рядом кольт
с именной надписью на рукояти — дар георгиевских кавалеров. На шапке —
красная звезда. А на коричневом нерусском френче — темно-синий английский
крест, полученный на германском фронте.
Федора Синенкина тянули к новой жизни красные ниточки — Антон,
считай, красный полковник, Сашка школами у красных ведает, и Федька,
вражина, сбежал к красным, пулеметом, говорят, командует — способный до
всякой механики хлопец. Подумывал и Федор вернуться в станицу с повинной,
но как-то совестно было перед людями. Белые уважали его как
самостоятельного хозяина, сынами не укоряли, был он честным, работящим,
отзывчивым к чужому горю, чтил бога, царя, родителей и стародавний
порядок.
В первые дни гражданской войны красные, занимающие станицу, не были
Федору помехой. По субботам он тайно приезжал домой, парился в бане, пил
калмыцкий чай — молочный с травами, исполнял супружеский долг, отлеживался
на сеновале, а в понедельник чуть свет набивал торока махоркой и сухарями,
отдавал Насте распоряжения по хозяйству и скакал на войну. Сыны, конечно,
не знали этого, а мать и дочь умело прятали отца. Внуки Федора, дети
Марии, тоже держали язык за зубами. Только раз чуть не проговорилась
Тонька. Активист Оладик Колесников хотел борону у Синенкиных взять
незаметно.
Я вот скажу сейчас дедушке!
— отчаянно завопила девчонка.
А
иде он, дедушка?
— насторожился Оладик.
Сама знаю, — важно поправилась
Тонька. — В горах
.
В одной станице Федор реквизировал два новых хомута в пустом доме.
Хозяйствовать, однако, не пришлось. Война не кончалась. Так и возил хомуты
за собой по балкам, боясь, что дома их заберут красные.
Раз перед вечером вызывает его командир. Стояли в лесу за Юцой.
Спиридон Есаулов с тоской посмотрел на постаревшего Федора:
— Готовься, Федор Моисеевич, с Антоном приключилось.
— Чего? — задохнулся Федор.
— Прослыхали мы, покончил он молодую жизнь своей рукой.
С той минуты Федор стал стариком. Смотрел на губы сотника, но больше
слов не понимал. Не взял и фляжку с аракой. Обнял коня, понуро положившего
голову на желтеющие дубовые ветки, и застонал навзрыд:
— Насте не говорите!
— Должно, знает уже, — невесело усмехнулся сотник.
В ночь Федор галопом погнал в станицу. Скакал с нелепой мыслью:
скрыть горе от Насти, тайно похоронить сына.
А Настя в старенькой кофте и сапогах, в черной косынке, скрывающей
лоб и подбородок, с изуродованными работой руками, уже стояла у гроба и
причитала:
Да сизенький голубочек...
Да на кого же ты нас оставил?..
Да куда же ты улете-ел?..
Да как же мы теперь будем?..
Да как же мы тебя забудем?..
Да возьми нас к себе-е...
Старухи, окружавшие гроб, что стоял на повседневном столе, изрезанном
ножом Насти, ласково смотрели, как мать убивается за сыном. Дьячок читал
каноны. Горели тонкого огня свечи.
Без страха проехал Федор по ночным улицам — кто теперь может
остановить его? Во дворе сжался от криков Насти. Его уважительно
пропустили вперед, кто-то принял коня и ослабил ремни. На шею отцу
кинулась черноликая, кричащая на голоса Мария. Внуки потянули деда за
карман — он никогда не забывал привозить им гостинцев. Сняв шапку, Федор
перекрестился и вошел, как чужой.
— Ни печали, ни воздыхания... — басил дьячок.
Голубоватое в порошинках лицо Антона костисто. Голубоватый оскал
зубов.
Увидев дружку, Настя с новой силой заголосила напевным плачем,
обращаясь к нему:
Да, Феденька, ты мой родный...
Да посмотри на свово сыночка...
Да как он лежит хорошо-о...
Да ничего он не просит...
Да ничего не говорит он...
Да не спешит никуда...
Да, может, тебе он скажет...
Да, может, все расскажет...
Да спроси его, Федя-а-а...
И бессильно билась в руках соседок, распоряжавшихся чином. Федор
склонил голову на гроб, плечи его затряслись. В углу плакал юный
красноармеец Федька. Чему-то улыбался дед покойника Моисей. Вытирал слезы
Александр Синенкин. Марию держали подруги, она рвалась и кричала:
— Пустите меня! Пустите! К братцу Антону!..
Вошли без шапок Михей Есаулов и Денис Коршак, боевые товарищи Антона.
При виде коммунистов нескрываемой злобой загорелись глаза Золотихи, Кати
Премудрой, Прасковьи Харитоновны и старух-богомолок — здесь они не боятся
ничего, здесь, у врат вечности, их царство, их мир.
На другой день, когда выносили гроб, Денис и Михей первыми подставили
плечи. Потом казаки менялись. И только не менялись Федор и Федька — никому
не хотели уступить дорогого места.
Самоубийц церковь не хоронит, и нет им места на Кладбище. Но по
просьбе родных Денис Иванович приказал новому батюшке отпеть
новопреставленного.
Потом распоряжался фотограф. В скорбном молчании встала вокруг гроба
родня. Маленьких пустили вперед. Фоля Есаулова, когда фотограф крикнул
Снимаю!
, красиво улыбнулась в глазок камеры, похожей на гармонь, и не
забыла уронить кудри на лоб, божья мать. Дети Марии, чувствуя себя
хозяевами, их дядю хоронят, вертелись, перебегали с места на место,
пришлось взять их за руки, а чтобы смотрели прямо, им сказали, что из
аппарата сейчас вылетит воробей, — так и вытаращились в ожидании.
Тронулись в последний путь. Впереди казачата вели коня Антона. На
алом седле шашка. За гробом шло полстаницы. Следом кавалерийский эскадрон
коменданта с черными лентами в гривах. Потом полк Михея Есаулова с
приспущенным знаменем. Трубачи играли военные сигналы и
Интернационал
.
На кладбище Коршак сказал речь о мировой революции. Полк и эскадрон
дали залп. На могиле установили крест с датами рождения и смерти. Многие
подивились молодости покойного — тридцать два года. На кресте Михей
укрепил пламенную звездочку из жести.
С кладбища шли к Синенкиным на поминки. Хозяйство их отощало, и Денис
Иванович распорядился выдать из армейских запасов. Федька, как и Михей, в
церковь не заходил — не признавал бога и божеских обрядов. Поэтому и на
обед идти не хотел. Но Коршак взял его за руку и повел:
— Давай, Федя, помянем брата — такого у тебя больше не будет!
Вечерело. Столы стояли во дворе. Соседки разливали по чашкам лапшу,
следили за очередностью поминающих. Сперва кормили нищих, чужих, под конец
близких и тесную родню.
Глеб Есаулов прибыл в дом Синенкиных с провиантом — завхоз. С
рушником через плечо обносил гостей самогоном, нищим давал с гущей,
чужим — чуть получше, с дымком, своим — первач.
Федор сидел со стариками. Марию отхаживала в светелке подруга Люба
Маркова, оставшаяся в девках. Насти за столом не было.
Постепенно столы оживлялись, завязывались тихие беседы, негромкие
разговоры. Александр Синенкин при смене блюд просил добавки. Бывшая барыня
Невзорова гутарила с казачками и, захмелев, заплакала. Потом запели. На
казачьих поминках траур смерти не налагает запрет на песни и вино, нельзя
только петь веселые.
Ой, Кубань, ты наша родина,
Вековой наш богатырь,
Многоводная, раздольная,
Разлилась ты вдаль и вширь...
— Спиридона Васильевича песня, — сказал дядя Исай Гарцев, вышедший по
старости из войны.
— Где он, Спиридон? — отозвал Федора в сторонку Денис Иванович.
— Он на месте не стоит, был в Чугуевой, — соврал Федор.
— Сдашь оружие, признаешь вину — не тронем.
Так Антон вернул отца в станицу.
Сытые, захмелевшие станичники крестились, вставая из-за столов, Глеб,
понимая горе хозяев, не давал расходиться своим, подливал в кружки еще,
угощал табаком курящих. Его потянул за рукав сын Антон — зовут. Глеб вышел
на улицу. В конце ее маячили двое верховых. Подошел. От Спиридона. За
водкой и кутьей. Помянуть славного казачьего есаула, с которым довелось
нюхать порох на германской линии. Глеб незаметно вынес бочоночек и чашку
святой кутьи из риса с изюмом, наказав при случае вернуть посуду.
Двоюродный дядя покойного Анисим Лунь, насытившись, произнес:
— Говорю вам: не печальтесь, ибо удел его лучший, нежели ваш!
Глеб сменил Любу возле Марии, прикладывал мокрые платки к ее вискам и
незаметно поцеловал глаз, попорченный плетью Петьки Глотова.
Наконец все разошлись, и Синенкины остались наедине с горем.
ВОЛЧЬЯ СОТНЯ
В горах объявился какой-то восточный человек в цветастом бухарском
халате и белой чалме — знак паломничества в Мекку. Он вербовал охотников в
армию шахиншаха. Соблазнял и Спиридона с его казаками прелестями дворцовой
службы. Не пошли от родимой земли. Так и рыщут близ станиц и хуторов, трут
подковы и амуницию, т о л ь к о в е т е р с в и щ е т в т р а в а х,
т о л ь к о т р а в ы к л о н я т с я. И патроны есть, и шашки наточены,
а уж не всегда выйдешь из глухомани. Ближе и ближе подходят конники Михея
Есаулова, треплют сотню, как волк котенка. На трясинах шепчутся камыши,
машут солнцу сухими метелками, а зимние квартиры, волчьи трущобы, набили
оскомину еще на западном фронте.
В горечи дозоров и тревог легла на сердце Спиридона злая тень.
Обносились, обовшивели его воины. Уже не помогали им богатые хуторяне и
колонисты, обрывались связи со станицами, и получила казачья сотня новое
наименование — банда. Сотник почти перестал есть. Утром кружка араки и
сухарь, вечером две кружки и какая-нибудь вобла, реквизированная в сумке
косаря или лесоруба. Лицо бледное, длинное, испитое, в оспинах, как у
Прасковьи Харитоновны.
Круги сужались. Уже едва отстреливались от красной конницы. Тут
выручили всадники в шапках волчьего меха, с волчьими хвостами на
башлыках — волчья гвардия генерала Шкуро, которую он снарядил на золото,
добытое в Персии. Есаул Шкуро был известен своей отчаянной смелостью и в
числе первых получил золотое оружие на германской. Спиридон слышал о нем,
а теперь довелось встретиться.
С гор Приэльбрусья хлынул в кубанские долины интернациональный полк
под красно-зеленым знаменем —
исламокоммунизм
. Залил кровью станицы,
выбив и белых, и красных, и повернул опять в горы. Но это уже не легкая
кавалерия — за тюками и хурджунами с добычей и всадников не видать. В
зеленой со сквознячком балке полк, полтысячи сабель, остановился. Начали
жарить баранов, пить бузу и вино. В обозе с утра шли пять бочек кубанского
хлебного спирта, к обеду бочки опустели. Постепенно верх взял сон.
Сотня Спиридона, сто двадцать клинков, подошла леском, спешилась.
Окружили бивак. Бесшумно сняли дремлющих часовых. Пластунами вползли в
самую гущу полка. Спиридон крикнул кукушкой. Двести сорок клинков — у
каждого, кроме шашки, кинжал — вонзились в горла спящих. Сытых, сонных
рубили и кололи, как капусту. Били в упор из наганов. Кинувшихся убегать
косили пулеметы, поставленные на пригорках. Заржала кобыла, волоча
окровавленного седока в женских рейтузах.
Спиридону донесли, что вблизи показался полк Михея, что шел на
расправу с
исламокоммунистами
. Едва успев схватить трофеи, казаки
Спиридона по сигналу тревоги вскочили на коней, но поздно — шестьсот
сабель красного полка косили белых, как траву.
Треть сотни бежала до Баталпашинска, теряя портки и оружие. Спасибо,
кони оказались свежими, а полк Михея перед боем сделал длительный переход.
На въезде их встретил на белом жеребце невысокий, с плотными плечами
человек с генеральскими аксельбантами. Вяло посмотрел на бегущих казаков.
За ним волчья сотня — двести пятьдесят человек. Генерал выстрелил из
маузера и зычно крикнул:
— Стой! Откуда?
Спиридон Есаулов доложился.
— Встать за моей сотней! С нами бог! Кавказ поднялся. С Дона идет на
Москву миллионная армия! Ужинать будем в вашей станице. Завтракать у
Кинжал-горы, а скоро пообедаем в престольном граде! И там казаки волчьей
сотни получат чин полковника и атамана кавказских станиц! Кличут меня
Андрей Григорьевичем.
И грохнули карабины волков, приветствуя пополнение. И грохнули
вторично — повалились носом в яр те, кто слишком медлил выполнять приказ
Шкуро.
— Дозвольте, ваше высокопревосходительство, нам первым войти в
станицу, — попросил Спиридон. — Посчитаться за нонешнее.
— Нет, вперед батьки в пекло не лезь. Первым войду я сам.
В ночь Шкуро выбил полк Михея из станицы, разгромил гарнизоны в
соседних станицах, с Кубани подошли войска добрармии —
доброй армии
, как
иронически называли ее сами казаки.
Белое море надолго, до двадцатого года, затопило Северный Кавказ.
Бесшумные, как туманы, в стремительно медленных днях всадники
Апокалипсиса мчатся на черных конях.
Свои библейские угрозы дядя Анисим адресовал теперь белым:
—
Вы, съедающие народ мой, как едят хлеб!.. Растерзаю тело ваше
терновником пустынным и молотильными зубчатыми досками... Смерть будет
пасти этих овец, человеков... Хватает пса за уши, кто, проходя мимо,
вмешивается в чужую ссору... Посели в доме твоем чужого, и он расстроит
тебя смутами, и сделает тебя чужим для твоих... И шли они крича: — Меч
господа!.. И преследовали их, как делают пчелы...
Не мех барашка — волчий мех покрыл казачьи шапки.
...Ночь. Ветер. Река неожиданно выходит из берегов, коварно плещется
у порогов хат, жадно лижет двери. И какие-то тени неслышно крадутся к
спящим хатам.
Ночь. Выстрелы. Истекающие кровью крики...
Михей Есаулов и Денис Коршак ушли с отступавшей армией на Волгу через
злые астраханские пески. Рядом с Михеем его жена — Ульяна, больше не
осталась в станице, боясь Алешку Глухова.
Долго держались друзья, Михей и Денис, вместе. Потом приказами их
разбросало. Денис стал комиссаром в дивизии, а Михея послали в родные
места — поднимать народ на войну с белогвардейцами.
В тех балках и над теми кручами, где бедовала сотня Спиридона, пытал
свой жребий и Михей с горсткой партизан. Из старых бойцов у него Игнат
Гетманцев, Афоня Мирный и два чекиста — Васнецов и Сучков. Пробовал Михей
привлечь на свою сторону брата Глеба, что остался хозяйствовать при белой
власти, — ничего не получилось. Спасибо и на том, что Глеб не выдал белым,
что в горах появились партизаны. Вскоре к отряду прибился Федька Синенкин.
Летом девятнадцатого года белые и сами узнали о партизанах. И хотя
сердце России было в огненном кольце белых, затопивших две трети России, с
партизанами приходилось считаться. Они налетали с самой неожиданной
стороны, жгли обозы, рвали железнодорожное полотно, убивали офицеров, не
давали спокойно хлеборобить в степях. На какое-то время у белой власти
станицы создалось впечатление, что тут орудует крупный красный отряд. В
горы послали парламентера с белым флагом. Михей встретил его, дал понять,
что у него действительно в глухих бекешевских лесах два полка, и принял
предложение атамана о трехдневном перемирии — созрели хлеба, надо народу
дать спокойно убрать их.
В те дни Спиридон Есаулов, подлечившийся в своей семье, встретился с
Михеем — без оружия.
Михей из своего отряда разрешил только Федьке Синенкину помогать
белой родне косить хлеб. И сам он, отчаянный рубака, близко подошел к
хлебам.
Федька прискакал на родовой загон убирать пшеницу вместе с отцом.
Федор махал косой. За ним другой косарь — дядя Спиридон. Мария и Настя
вязали снопы. Дети Марии и сын Спиридона Васька кашеварят.
— Звезду хоть сыми с шапки, нехристь! — плюнул Федор в сторону
Федьки.
Звезду Федька снимать не стал, но покосился: за какое дело браться?
— Запрягай коней, ирод! Снопы вози!
Под вечер Синенкины и Есауловы хлебали в степи кулагу из общей чашки.
Федька не лез ложкой раньше отца и Спиридона. Федор и сыну налил кружку
дымки — парень растет. Ночью съездил в станицу, привез сыну новые сапоги и
теплую одежду — война никак не кончается, а дело идет к холодам.
К балагану Федор вернулся не один — с Михеем, встретившим его на
лунной дороге. Федор шепнул Спиридону, и тот вышел к Михею.
Тихо и долго разговаривали братья, сохраняя перемирие. Бабы в
балагане чутко прислушивались, но долетали только отдельные слова, фразы.
— Советам теперь не устоять...
— Белые генералы не удержатся... Юденича выкинули в Эстонию...
— А Колчака уже не остановить...
— Это по воде вилами писано...
— Уже известно, кого Деникин будет короновать на царство...
— Не удержится...
— Дай-ка твоего табачку...
На заре к балагану подъехал третий брат.
Спиридон спросил:
— Ты за белых или красных, Глеб?
— Я сам по себе, самостоятельный. Мне всякая власть — нож острый.
Шкуро тоже хлебушек подметает подчистую. Опять же мобилизации. И когда это
кончится?
— Дело говоришь, Глеб Васильевич, — закурил Спиридон. — Это жизнь
райская: ни белый, ни красный — сам себе господин. Да только где же ты
такую жизнь видал?
— Верно гутарит Спиридон: на два стула не сядешь, разве что промеж
них, наземь. Два и есть только цвета: белый и красный, — поддерживает
брата Михей.
— И собирается белый цвет на Москву несметной силой! — говорит
Спиридон.
— Вот увидишь, обломают они зубы о рабочие штыки: московский да
питерский пролетариат — железный. Два года уже удерживают столицы. И мой
тебе совет, от души, не ради агитации: бросай, Спиридон, косу, захватывай
верных тебе казаков и чеши к нам в полк — командовать будешь ты, я буду
комиссаром.
— Где он, полк? — насторожился сотник.
— Ушлый ты, братец! Приезжай — увидишь.
— Так куда ехать?
— Не хитри, не с бабой, приезжай в любую балку — встретим. Решайся —
перемирие кончается. Не вернется Россия к старому, попомни мои слова.
— Не могу. Вроде измены получится.
— Нет тут измены для народа. Наоборот, получишь от народа награду.
— Нет, чужой буду у вас... как чужой и тут.
— Поедем, Спиря, — горячо просит брата Михей.
— Я уеду, а Фольку с Васькой повесят.
— Бери их с собой!
— А мать?
— Скроется.
— Поедем, Глеб? — повеселев, спрашивает Спиридон.
— А скотину на кого оставлю? Нет. Воюйте уж вы, командиры.
Спиридон, однако, оседлал своего коня. Михей тоже взял седло и стал
ловить свою белоногую кобылу, резвую и норовистую. Она не давалась даже
Глебу, коноводу.
Невдалеке послышались выстрелы. К балагану подлетел Федька.
— Дядя Михей, спасайся, за мной скачут белые!
Кто-то нарушил перемирие. Белые всадники приближались. Михей
беспомощно стоял с седлом в руках.
— Не судьба, Михей! — сказал Спиридон. — Скачи живо. Брось кобылу.
Садись на моего, твоей не уступит. Месяцем зовут!
— А мою Зорька! — Михей вскочил на коня и помчался за Федькой.
Глеб держал своего коня, который мог увязаться за Михеем, а Спиридон
уже ласково потрепал гриву Зорьки — кобыла неожиданно присмирела, услышав
топот, и новому хозяину далась.
— Кто тут был? — подскакали белые конники.
— Два пацана, станичники, — ответил Спиридон.
— Вот мать иху так! Ночью прибыл какой-то полковник и разматерил
атамана и есаула за перемирие — красных, говорит, тут на одну понюшку не
хватит, а вы с ними миры заключаете.
— Что за полковник?
— По фамилии Арбелин.
— Эге, — свистнул Спиридон, — знакомая фамилия, служили мы у него в
полку. Где он квартирует?
— Наверное, в
Бристоле
, а может, и в
Гранд-отеле
.
— Это шишка крупная, тут он неспроста, надо с ним повидаться.
— Уже слышно: всем идти на Москву — и больным, и легко раненным, до
пятьдесят лет — всем под ружье.
— Всю жизнь казаки шли на Москву — и ни разу не взяли! — говорит
Спиридон.
— Ты к чему это, сотник? — покосился волчьей сотни казак. —
Запорожская Сечь разве не грабила Москву?
— К тому, что теперь непременно возьмем, — опустил глаза сотник.
— Выпить есть? — спросил волчак.
— Вон у хозяина спроси, — Спиридон показал на Федора.
— Ваши бабы? — облизнул губы волчак, видя Марию и Фолю.
— Наши, жены, с левого края моя, а с правого брата.
Услышав это, Глеб направился к Марии и завел с ней разговор. Казаки
повернули в станицу.
УЧЕНИЕ О ЧЕРЕПЕ
По причине болезни печени князь Арбелин прибыл в станицу подлечиться
целебной водой. Заодно возглавил тощий гарнизон, инвалидную команду. Все
боеспособные силы ушли на северный фронт. Наступал самый решительный
момент гражданской войны — поход Деникина на Москву.
За последние годы Арбелин почти не изменился, по-прежнему не сделал
никакой карьеры и даже чином не вырос. Служил он давно по инерции. Его
княжеское происхождение и философия — а он был философом — никого не
интересовали. В белой армии была масса офицеров из низов, взводных ванек,
и им вряд ли пришлись бы по душе аристократические теории князя.
Белый комендант занял люкс в
Гранд-отеле
, свез туда половину
курортной библиотеки, запасся винами, толковым поваром и искал хорошее
общество. В станице он встретил знакомого Александра Синенкина. Арбелин
принадлежал к тому типу людей, о которых сказано, что их сгубило салонное
остроумие. Его конек — фраза. Похлебывая из тонкого бокала, в мерцании
свечей и золотых корешков книг, князь просвещал станичных собеседников.
Кроме Александра, к нему приходили по вечерам новоиспеченный директор
курортов, несколько медиков, имеющих частные лечебницы, две-три дамы
сомнительной репутации, занесенные сюда ветром войны.
— Господа! Главное: происхождение. Вот и наш уважаемый агроном
Александр Федорович утверждает, что все дело в корне. Однажды мы с ним
оказались в чужом городе и изучали по книгам древнейшее дно моря, некогда
плескавшееся на месте Кавказа. Мы
штурмовали
с ним белые твердыни
Эльбруса,
разыскивали
в старых моренах стоянки первых людей и пришли к
выводу, что Кавказ — легендарная, оставшаяся лишь в преданиях родина,
праколыбель человечества.
Поскольку это был главный постулат новой теории князя, тут станичный
философ возбуждался, начинал ходить по яркому ковру, поднимая палец к
голове.
— Я допускаю, что цветные расы действительно произошли от обезьяны.
Что касается меня и, вероятно, вас, господа, то мы произошли не от
обезьяны, а от белого бого-человек
...Закладка в соц.сетях
