Жанр: Драма
Кафедра
...зненно. И он медлил с ответом,
поставив голую ступню на ковер. Его ступню - белую, сухую, сильную я, кажется, видела
впервые и глядела на нее с какой-то неприязнью. Что-то хозяйское было в этом властном
постанове...
Я представила себе его дочку Ирину - теперь уже почти взрослую, с крупными,
капризными, пушком обметанными губами. Мысленно поставила ее рядом с Сайкиным,
мальчишками... Нет. Ничего не получалось. И дело даже не в детях. Я не могла представить
себе самого Валентина - рядом, всегда...
- Я не тороплю тебя. - Он натянул второй носок. Что-то прежнее детски лукавое
сверкнуло в его лице; я как бы разглядывала его давний кинокадр. - У тебя будет время
обдумать. Я еду на съемки месяца на три-четыре, а ты пока на досуге обдумай.
- А Александра Федоровна? - спросила я.
- Тут все благополучно. Пока я лежал в больнице, она нашла себе другого. Главное, он
будет ее снимать.
- А красавица и умница?
- Давно не существуют. Нужна мне по-настоящему только ты.
Валентин подошел, положил руки мне на плечи, затянул в глаза - все как полагается по
романам.
- Нина, ты меня любишь?
- Да, - ответила я правдиво.
- Надолго ли?
- Пока навсегда.
- Все ясно.
Через несколько дней он уехал на съемки. Зашел попрощаться. Выглядел он из рук вон
плохо.
- Разумно ли тебе ехать? Ты еще слаб после болезни.
- Ничего со мной не сделается. А сделается - туда мне и дорога. Битая карта. А ты
все-таки без меня подумай...
Уехал, а меня оставил размышлять. Выходить замуж? Собирать детей? Боже мой, мне не
хотелось. Пусть лучше как было: он с дочерью у себя, я с сыновьями у себя...
Как раз тут произошло еще одно событие. Однажды вечером, придя из института, я
застала у себя в комнате Димку. Он был в своей полосатой пижаме, из которой давно и самым
жалким образом вырос, но не хотел расстаться и даже в стирку отдавал неохотно ("Каторжник,
одуревший от дурной пищи", - говорит Сайкин, видя его в этой пижаме).
- Почему не в постели? - спросила я грозно, краткостью и интонацией подражая
Александру Григорьевичу.
- Мама, мне нужно сообщить тебе нечто необыкновенное.
Кажется, это фраза из Чапека. Димка последнее время читает непомерно много и весь
дымится цитатами. Тоже мне домашний Лева Маркин!
- Что же такое необыкновенное ты хочешь мне сообщить?
- Может быть, это подло с моей стороны - выступать в роли доносчика, но я все-таки
выступлю. Александр Григорьевич влюбился.
- В кого?
- В какую-то женщину или девочку. Он сказал ей сегодня по телефону "любимая".
Потом велел нам с Иваном ложиться спать, а сам укатил с ней куда-то, судя по телефонному
разговору - в кино.
Меня всегда поражает книжность и сформированность Димкиной речи. Профессор!
- Слушай, дорогой, иди-ка ты спать и выкинь из головы эти глупости.
Димка зарыдал.
- Глупости! Нашла глупости! А если Александр Григорьевич женится, кто нам будет
варить обед?
- Ну я буду.
- Да!! Разве ты умеешь так варить свекольник, как он?
- Научусь и сварю. Подумаешь, искусство! - сказала я нигилистически.
Димка зарыдал еще пуще.
- И вообще! Дело не в свекольнике! Разве ты нам можешь его заменить! Мальчикам
нужно мужское влияние.
Я обняла его за худую спинку.
- Ну-ну, маленький, не огорчайся! Может, он еще не женится.
- Ты думаешь? - с проблеском горькой надежды вскричал Димка.
- Вполне возможно. Не каждая любовь кончается женитьбой.
У Димки текло из носа, я его вытерла своим платком. Он был очень доволен и спросил:
- Французские?
Я не сразу поняла, что это он о духах.
- Наши, - ответила я.
- Тоже приличная продукция.
В общем, он успокоился, и я отвела его в мальчишатник. Иван спал вальяжно, в моей
пижаме (после больших огорчений ему это позволяется). Богатырская грудь вздымалась.
- Эй, Иван! - крикнул Димка.
Иван мгновенно проснулся. Обычно его разбудить трудно, хоть из пушек пали.
- Ну, как? - спросил он, протирая глаза.
- Александр Григорьевич, вполне возможно, не женится, - сказал Димка.
- Не женится? - подскочил Иван. - Вот это здорово! Тут они оба принялись скакать по
Ивановой тахте и орать дурными голосами:
- Не женится, не женится, ура, ура, ура! Пружины так и стонали. Я пыталась прервать
это радение строгим окриком - ничего не вышло. Тогда я подошла к буфету, вынула за уголки
две конфеты "Мишка косолапый" и, держа их на весу, подошла к тахте. Прыжки и крики стали
реже и постепенно прекратились совсем.
- Мама, это нам? - с робким восторгом спросил Иван.
- Вам, если утихомиритесь.
- Мы уже.
- Александр Григорьевич, - напомнил Димка, - не разрешает есть конфеты после
чистки зубов.
- А мы ему не скажем.
За этот педагогический просчет я сразу назвала себя Песталоцци (именем великого
педагога мы с Сайкиным перебрасываемся, когда уличаем друг друга в ошибках воспитания).
Мальчики вдохновенно ухватились за конфеты, развернули их, тут же успели подраться из-за
фантиков, но малой дракой. Успокоились, поедая конфеты.
- Я в этом "Мишке" больше всего ценю сухариную прокладку, - говорил Иван. -
Мама, а он правда не женится?
- Думаю, что нет, - соврала я, потушила свет и ушла к себе.
Ох, если Сайкин и в самом деле женится, как же я их избалую...
Александр Григорьевич вернулся поздно, ко мне зайти не соизволил, лег спать. На другой
день был мрачноват, молчалив. Я его ни о чем не спрашивала. Разговор состоялся на третий
день.
- Между прочим, - сказал он, потопывая носком кеда по полу, - эти негодяи уже тебе
протрепались, а ты делаешь вид, что ничего не произошло.
- Так оно и есть. Пока как будто ничего не произошло.
- Нет произошло. Можно, я ее приведу сюда? Познакомиться, а не совсем.
- Конечно, можно.
Договорились о дне. Я приготовила угощение (разумеется, покупное - на домашнее у
меня не хватает ни времени, ни уменья), заставила Димку с Иваном хорошенько вымыться и
после этого запретила им выходить во двор.
- Мама, на минуточку! - нудил Димка.
- На две минуточки! - вторил ему Иван.
- Ни на полминуточки!
- А на секунду? - спросил Димка.
Я рассердилась и сказала низким голосом, имитируя мужское влияние:
- Что за торговля? Слушаться беспрекословно!
Мальчишки послушались и удалились на кухню. Вскоре оттуда донеслись гнусные
препирательства. Иван что-то канючил, а Димка ему возражал. Несколько раз до меня
донеслось любимое слово "дурак". Я против него не возражаю, слава богу, что не хуже. Я
читала книгу, но не могла сосредоточиться. Когда канюченье и перебрасывание "дураками"
перешло в плач и грохот вещей, я вышла на кухню и увидела, что купленный мной роскошный
торт растерзан. Димка с Иваном выковыряли из него четыре шоколадинки по углам, а теперь
дрались из-за пятой, центральной. Дрались, заливаясь слезами. Увидев меня, они подбежали ко
мне и вцепились в мою парадную кофту, сразу перепачкав ее шоколадом и кремом.
- А Димочке-то всегда все самое лучшее достается! - рыдал Иван. - Я в этой семье как
чужой!
- Мама, честное слово... - подвывал Димка.
- Ты съел центральную? - строго спросила я.
- Да, я съел, но по справедливости. Он не согласен, что пять - число нечетное, а значит,
на два не делится.
- Зато вы делитесь, проходимцы, архаровцы!
- Ротозей Емельян и вор Антошка, - услужливо под-сказал Димка, только что
прочитавший "Мертвые души". Тут хлопнула входная дверь и вошел Сайкин с девушкой.
- Знакомьтесь. Это мама, а это Катя. А эти двое - мои младшие негодяи. Ты уже их
знаешь по описаниям.
Девушка была светлая, тонкая, как морская игла. На впалых матовых щеках легкие пятна
румянца. Негустые волосы не падали на плечи, а парили, как в невесомости. Она подала мне
тонкую холодную руку:
- Мелитонова Катя.
- Очень приятно, - ответила я. - Меня зовут Нина Игнатьевна.
- Очень приятно, - послушно повторила она.
Тут я заметила, что Сайкин с ужасом смотрит на мою кофту. Голубой мохер носил
отчетливые следы шоколадных пальцев.
- Разрешите представиться, - сказал Димка по-книжному, но представляться не стал.
- И я тоже, - сказал Иван.
Оба были перепачканы до ушей и свыше. Александр Григорьевич метнул на них взгляд
громовержца, и они немедленно удалились.
- Я приготовлю чай, а вы покуда поговорите, - сказал Сайкин тоном, не допускающим
возражений.
Я провела Катю к себе. Мы уселись друг против друга на приземистые кресла-раскоряки и
стали молчать. Я просто молчала, а она из робости. "Эх, - думала я, - не так надо бы нам
знакомиться..."
- Вы учитесь или работаете? - спросила я, стараясь быть приветливой. Вообще это у
меня плохо выходит.
- Работаю и учусь. Кончаю школу рабочей молодежи...
- А где работаете?
- На почте. В отделе отправки бандеролей.
- Нравится работа?
- Ничего.
Что бы еще у нее спросить?
- А родители у вас есть?
- Мама есть. Папа умер.
- Мама где-нибудь работает?
- Нет, пенсионерка.
Что-то этот разговор мне мучительно напоминал. Да, сообразила я, какое-то сватовство
прошлого века. "А сколько душ у вашего папеньки?"
Не находя более тактичных вопросов, я замолчала. А Катя сидела на кресле пряменько,
сторожко, гладя на меня подотчетными голубыми глазами. Молчание затягивалось.
- Простите, - сказала я, - пойду переменю кофточку. Эти мальчишки дрались из-за
торта и всю меня перемазали.
- Не надо так переживать, - сказала Катя и вся залилась краской.
Я собрала всю свою воспитанность (вообще у меня ее мало, сказывается детство, никто
меня не учил "манерам"), улыбнулась, извинилась и вышла. Кофточку я заменила другой,
переоделась в ванной. Потом оказалось, что запачкана и юбка. Ее я тоже переменила. Когда я
вернулась, Катя сидела и плакала, а Сайкин, примостившись на ручке кресла, ее утешал.
Увидев меня, оба встали.
- Чай подан, - сухо сказал Сайкин.
Сели за стол в кухне. На Катиных беленьких ресничках просыхали слезы. "Младшие
негодяи" тоже были призваны к столу. Они оказались уже умытыми, переодетыми и вели себя
вполне пристойно. Димка, указав на рыбу, любезно спросил: "А каково вам, господа, покажется
вот это произведение природы?" - на что Катя испуганно ответила:
- Ничего.
Разоренный торт Сайкин удачно нарезал кусками так, что ничего не было заметно.
Разложил по тарелкам закуски. Катя все хвалила: "Вкусная колбаса... Вкусный сыр... Вкусная
рыба", хотя все это было более чем обыкновенно - нормальный московский гастроном. А
может быть, бедная девочка просто недоедает?..
Когда чаепитие было окончено, Сайкин приказал мальчишкам идти спать.
- "Но человека человек послал к анчару властным взглядом..." - с пафосом
продекламировал Димка.
- Вот именно, - ответил Сайкин и наградил Димку таким властным взглядом, что тот
"послушно в путь потек", сразу же направившись в мальчишатник. За ним поспешал Иван,
жадно оглядываясь на недоеденный торт, но не смея подать голос.
Когда мы остались одни, Сайкин взял слово и сказал следующее:
- Мама, ты, конечно, догадываешься, что мы с Катей задумали жениться. Не пугайся, это
еще не скоро, мне надо сначала окончить вуз. Но намерение наше твердое. Я знаю, как тебе
трудно будет без моей помощи, и не собираюсь тебя ее лишать. Эти негодяи тоже мне не
чужие, и за их воспитание я чувствую себя ответственным. Ты меня извини, но тебя они
абсолютно не слушаются.
Я кивнула. Сайкин продолжал свое слово:
- Все будет зависеть от того, какие отношения сложатся между тобой и Катей. Ты ее
видишь сегодня первый раз, а уже успела ее обидеть.
- Саша, что ты, никто меня не обижал! - воскликнула Катя, горестно сложив ручки с
длинными слабыми пальцами.
- Молчи, - сказал Сайкин, - знаю, что обидели. Мама, я все отлично вижу. Катя,
конечно, не такая рафинированная интеллигентка, как тебе хотелось бы, зато она лучше тебя
знает жизнь. А ты, прости меня, жизненных трудностей, в общем-то, не знаешь...
Тут заплакала я.
- Нина Игнатьевна! Что с вами? Да не плачьте же, не плачьте, ради бога! - метнулась ко
мне Катя. - Саша, как тебе не стыдно!
Я чувствовала на своем плече легкую Катину руку, на своих волосах легкое Катино
дыхание. Я плакала неудержимо, изо всех сил, вкладывая в этот плач все нервное напряжение,
все "протори и убытки" последних месяцев, а может быть, и лет... И дыхание Кати, и ее легкая
рука, и нежные упреки, сыпавшиеся с ее губ: "Да зачем же так, перестаньте, что вы так
переживаете?" - были мне почему-то отрадны... С этого вечера мы с Катей стали друзьями.
А Валентин? Он все еще в командировке. Не знаю, как повернется жизнь...
И последняя "разность", не такая уж важная: Лева Маркин от меня совсем отошел. Он
влюбился в студентку, свою дипломницу, Люду Величко, ту самую, которой я когда-то
поставила пятерку за молоко.
Это стало мне ясно вчера. Я встретила их на институтском дворе. У Люды через плечо
висела плетенная из прутьев сумка-корзинка из тех, какие были в моде лет пять назад. Он ей
что-то говорил, глядя ей в лицо снизу вверх. Она отвечала ему, улыбаясь, но, когда я подошла,
испугалась, спешно поздоровалась, сказала: "Мне пора" - и побежала юно и гибко на длинных
статных ногах через весь двор к воротам. Корзинчатая сумка болталась из стороны в сторону у
ее бедра, а Лева Маркин глядел на ее спину, на ее гибкий бег и болтающуюся корзинку с такой
печальной нежностью, что мне сразу стало все ясно...
Что ж, справедливо. Все эти годы преданностью Левы Маркина я пользовалась не по
праву. Пусть будет счастлив.
ПИСЬМО СЕРЕЖИ КОХА
Аська, парнище, здравствуй!
Мы тут без тебя здорово скучаем. Прямо не у кого стало списывать.
Новостей у нас немного. Олежка Раков вполне определенно идет в аспирантуру. Говорит,
что без всякого блата, только по своим личным качествам. Вполне возможно, такой человек сам
себе блат.
Расползлись мы по кафедрам, как тараканы, сидим тихо, пишем дипломы. Мне не повезло
- попал к Флягину. По доброй воле к нему никто не идет, мне это дали как общественное
поручение. Это какой-то научный доходяга. Человек, безусловно, знающий, эрудиции навалом,
но тиран и зануда. Студентов терпеть не может. Вечно старается чем-то оскорбить, высмеять.
Требует железно, чтобы весь материал на память и в темпе. Какой-то средневековый садист. Я
ему сдавал системотехнику (по его лекциям). Он, собака, там описал одну систему с помощью
восемнадцати уравнений со случайной правой частью. Сидел я как без штанов, списать
неоткуда, подавал сигналы в сторону двери, у нас там пункт неотложной помощи, но ребята
меня не поняли. Я спрашиваю: "Товарищ профессор, можно выйти? Я на минуточку". А он
улыбнулся, как инквизитор у костра, и говорит: "Я раньше вас пришел, а сижу. Ответьте на
билет, тогда выйдете". Вернулся я на свой костер. Потел-потел, вспоминал-вспоминал, хоть
убей, больше шестнадцати уравнений не вспомнил. Подхожу, подаю листок: "Больше не могу,
товарищ профессор". А он проглядел листок судачьим глазом и с ехидной ухмылкой говорит:
"Наскребли все-таки шестнадцать?" Поставил трояк. У меня этот трояк единственный за все
время учебы. Можно бы пересдать, да неохота снова идти к этому птеродактилю.
И вот надо же: попал к нему на дипломное проектирование! Для начала он заставил меня
выучить наизусть все формулы элементарной тригонометрии, штук сорок. Нужны они мне, как
собаке пятая нога. В случае надобности я в любую минуту могу вывести. Нет, это его не
устраивает: мало ли кто что умеет вывести, надо знать наизусть. Что поделаешь, выучил я
формулы, пришел, отбарабанил. А он: "Скорее!" Совсем замучил. Думаю: "Ах ты черт
плешивый, посидел бы ты в нашей шкуре, когда и то надо успеть, и пятое, и десятое! Ты еще
меня закон божий учить заставишь!" К счастью, он один такой, своего рода уникум. Но у всех
преподавателей этот недостаток: каждый считает, что, кроме его предмета, ничего на свете не
существует. Думая, если я когда-нибудь стану преподавателем, то у меня будет тот же
недостаток.
Да, чуть не забыл самую важную новость: твоя Людмила выходит замуж. И как ты
думаешь, за кого? Ни за что не угадаешь! За Маркина, этого остряка-самоучку с кафедры
Флягина. С ума сошла: он же старик, между ними минимум двадцать лет разницы! Ничего
слушать не хочет. Говорит: "Люблю! Любила же Мария Мазепу!" Экая дура! Ну что ж,
вольному воля, каждый сходит с ума по-своему. Может быть, ты, когда приедешь, отговоришь
ее от этого мазепства?
Распределение у нас было, но не окончательное. Хотел бы я распределиться куда-нибудь
вместе с тобой. Ты ценный человек и работяга классный.
Ну пока, бегу в библиотеку. Привет моему подопечному. Надеюсь, его больше не надо
будить, а то я готов. Гуд бай.
Сергей Кох.
ПИСЬМО ЛЮДЫ ВЕЛИЧКО
Асенька, милая, дорогая!
Наконец-то я могу поделиться с тобой своим секретом (помнишь наши ночные
разговоры?). Кто это? Лев Михайлович Маркин! Ты удивишься, но это так. Он мне всеми
словами объяснился в любви, и я обещала выйти за него замуж!
Он говорит, что его любовь ко мне началась давно, еще на втором курсе, когда я
пересдавала ему матлогику. Я таким долгим сроком похвастаться не могу, но тоже люблю его
до безумия! Мне так нравится его образованность, тонкость, и лицо у него тоже хорошее,
правда? Я без ума от его лица.
Единственное, что меня смущает, это большая, даже огромная разница в возрасте. У него,
он говорит, вполне могла бы быть такая дочь, как я. Когда-то он был женат, но развелся, так как
жена оказалась совершенно нечуткая. После того как он перенес перелом ноги, она к нему
охладела.
Я его так люблю, что пусть он сломает себе что угодно, я все равно его буду любить.
Разница в возрасте меня ни капли не смущает. Ради него я сама согласилась бы постареть! Но
поскольку это невозможно, придется мириться с разницей лет.
Я все еще не привыкла чувствовать себя с ним на равных. Знаешь, когда любимый
человек раньше ставил тебе двойки, к нему страшно обращаться на "ты". Боюсь, я никогда не
привыкну!
Расписаться мы хотим сразу после моей защиты, чтобы меня не распределили черт знает
куда. Может быть, он даже уйдет из института. Вообще любовь между преподавателями и
студентами считается за нарушение. Но нас, скорее всего, трогать не будут, потому что я
вот-вот кончаю.
Он мне рассказал под большим секретом, что много лет был влюблен в твою Асташову.
Тоже секрет! Все это знали, достаточно было видеть, как он на нее смотрел. Понимаешь, думая
об этом, мне как-то обидно за Леву (никак не привыкну его так называть). Она его не ценила,
проходила мимо. Но он на это не жалуется, он до сих пор ее глубоко уважает. Чувства у него
такие благородные, что я его до конца даже понять не могу. Литературу всю он знает просто
наизусть. Это хорошо, потому что у меня в общем образовании большие пробелы. Буду с его
помощью их ликвидировать.
Теперь самое главное: насчет Матвея. Лева настаивает, чтобы он жил с нами. Говорит,
мальчику необходимо мужское влияние. Это, конечно, верно (тем более такого умного
человека), но я не хотела бы разлучать его с тобой и Михаилом Матвеевичем. А там еще и моя
мама на него претендует. Ужас! Будем мы бедного ребенка рвать на части. Сейчас об этом
думать еще рано, а после защиты дипломов мы все обсудим. Вот, значит, какие дела, дорогая
моя сестричка. Целую тебя, обнимаю и за все, за все спасибо огромное! Милого моего сыночка
целую по всем пунктам. Привет Михаилу Матвеевичу.
Твоя Люда.
КОНКУРС
Смутное время, смутный момент.
С самого этого конкурса меня одолевают сомнения. С одной стороны, как будто мы
действовали правильно, а с другой... Нет, решительно Энэн заразил меня своей болезнью -
множественностью точек зрения. Человек с такой болезнью никогда не сможет ничего сделать.
Конкурса этого мы долго ждали. По каким-то формальным причинам Флягин до сих пор
царствовал без коронации, числился ИО заведующего. Наконец начальство раскачалось и
объявило конкурс. В таких случаях все решается заранее, на высшем уровне. Конкурса как
такового нет. На вакантное место подается одно-единственное заявление. Не знаю, полагается
ли по конкурсным правилам обсуждать кандидатуру заведующего на заседании его будущей
кафедры; у нас, во всяком случае, она не обсуждалась.
Конкурсная комиссия рассмотрела кандидатуру Флягина и пришла к положительному
выводу: рекомендовать. По слухам, не обошлось без споров, но решение было принято
единогласно. Главным аргументом в пользу Виктора Андреевича была, конечно, его ученая
степень. Не вызывали сомнения и другие заслуги Флягина: на кафедре увеличилось количество
научных работ, была поднята дисциплина, изжиты опоздания. Правда, все еще на высоком
уровне оставался процент двоек, всегда отличавший кафедру на общем среднеблагополучном
уровне, но с этим, в конце концов, можно было справиться и потом. Общее мнение тех, от кого
это зависело, было в пользу Флягина.
Бурление внутри самой кафедры наружу почти не выходило. Так же как мы почти не
знали, что делается на других кафедрах, так же и они почти не знали, что делается на нашей
(всем некогда). Сам Флягин последнее время был тише, лютовал меньше, даже дневники почти
не проверял и как будто о чем-то начал задумываться...
Меня поразило, что в преддверии конкурса былого единодушия в среде преподавателей
кафедры не оказалось. Если вначале, сразу после появления Флягина, все как один были против
него, то теперь раздавались и отдельные голоса за. Например, Петр Гаврилович
недвусмысленно выразил Флягину вотум доверия, подчеркнув, что общая его линия
правильная, "просто он еще не притерся, а когда притрется, будет в самый раз. Мозги у него на
месте, а душу мы вправим" (мне не очень был понятен механизм "вправления души", но это
произвело впечатление). А главное, действовать активно никто не хотел. Пока шло шушуканье,
все высказывались, а дошло дело до прямого конфликта - никто на него не шел. Элла
Денисова сказала:
- Ну хорошо, провалят Флягина. Вместо него пришлют другого. А какой он будет? Этот,
по крайней мере, чужих работ не ворует.
Стелла Полякова, как обычно, солидаризировалась с подругой:
- Любая определенность лучше неизвестности.
Удивил меня Радий Юрьев, который не только простил Флягину эпизод со своей
болезнью, но даже винил себя в излишнем упрямстве. Впрочем, Радий всегда был у нас
миротворцем.
Меня не покидала мысль, что все эти соглашатели не хотели вступить в конфликт с
Флягиным, боясь, что он все-таки пройдет (мысль, вероятно, несправедливая). Лева Маркин на
все происходившее глядел с удивительным равнодушием, даже забывая вставлять самые
подходящие цитаты, которые так и просились на язык. Многие просто отмалчивались: "Наше
дело телячье, привязали - и стой". Паша Рубакин нес уже какую-то совершенную ахинею,
относя Виктора Андреевича к категории страстотерпцев, которых в будущем потомство
несомненно канонизирует...
В итоге активных противников Флягина на кафедре оставалось трое: Спивак и я да еще
Лидия Михайловна. Каждый из нас был тверд в своем решении ни в коем случае не работать с
Флягиным. Лидия Михайловна погоды не делала, но и от нас со Спиваком зависело мало. Ни
он, ни я не были членами большого совета, где должно было рассматриваться конкурсное дело.
Я решила выступить на совете в открытую, а если Флягин пройдет - уволиться. Конечно,
потеря одного доцента для института пустяк, но за мной стоял еще Спивак с той же
готовностью, а двое - это уже несколько (при случае могут быть поставлены в упрек
начальству). Мы с Семеном Петровичем решили, что первой выступать буду я, а он - в
зависимости от обстановки.
Наступил день конкурса. С утра накрапывал дождь, было душно и тяжело в воздухе.
Думая о своем предстоящем выступлении, я никак не мота собраться с мыслями. Заставила себя
сесть, набросать конспект, хотя по опыту знаю: дело это безнадежное, все равно оторвусь и
занесет меня в сторону. Сколько я себя помню, ни одно мое выступление не проходило по
плану.
С утра у меня были лекции, кончились. На кафедру мне идти не хотелось (там восседал
Флягин). Полтора часа я простояла у окна в коридоре, глядя на темные тучи, неопределенно
громоздившиеся в небе, не в силах ни уйти, ни пролиться настоящим дождем. Небольшой
паучок бегал по стеклу, занятый каким-то своим неотложным делом, то опускаясь к нижнему
срезу рамы, то поднимаясь вверх. Какая-то назойливая неясная мысль прицепилась у меня к
этому паучку.
Пункт "конкурсные дела" стоял в повестке дня последним, но мы пришли заранее.
Председатель с улыбкой отметил высокую активность кафедры кибернетики, явившейся на
заседание совета почти в полном составе. Бросилась мне в глаза широкая усатая морда
кота-ворюги (alias профессора Яковкина), который поглядел на меня с явным отвращением. Он
тоже был членом большого совета. Вообще народу было довольно много. Большая аудитория
амфитеатром (не радиофицированная, но с прекрасной акустикой, как умели строить в старину)
была заполнена почти до верхних скамей. Скамьи здесь с откидными столиками. За одним из
них сидел Флягин, как всегда погруженный в работу - что-то читающий и строчащий...
Не перестал он строчить и тогда, когда началось рассмотрение его дела. Ученый секретарь
огласил документацию. Потом выступил председатель конкурсной комиссии. Он широко
осветил научные заслуги Виктора Андреевича, отдал должное его авторитету и закончил
положительным выводом комиссии. Потом выступили какие-то члены совета в поддержку
Флягина. Словом, все шло, как всегда в таких случаях с предрешенным исходом. Я не слушала
- предстояло выступать мне, а я все еще не знала своей первой фразы. Вдруг я вспомнила про
паучка - он бегал, как я, неизвестно зачем. Захотелось уйти...
- Кто еще желает выступить? - спросил председатель. Я подняла руку.
- Пожалуйста, на трибуну.
Встал Яковкин:
- Если не ошибаюсь, товарищ Асташова еще не состоит членом нашего совета.
- Правила предусматривают возможность высказаться всем желающим, - дал справку
ученый секретарь.
Я поднялась на трибуну. Первой моей фразы все еще не было. Я помолчала, ожидая, что
вдруг она ко мне спустится. Кое-кто в зале смотрел на меня подозрительно, как на известную
скандалистку.
- Просим, - сказал председатель.
- Я буду выступать против кандидатуры профессора Флягина.
Зал зашумел с
Закладка в соц.сетях
