Жанр: Драма
Кафедра
...блично. Ей хорошо, у нее старший, Сашка, и покупает
и варит. Все равно что бездетная.
Энэн продолжал бормотать все невнятнее:
- Да, семечко липы... О чем это я? Надо так преподавать, чтобы выходила собачка...
- Какая собачка? - спросил Спивак.
- Долго рассказывать. В другой раз, - сказал Энэн и умолк.
- Товарищи, - сказал Кравцов, вставая и одергивая пиджак на выпуклой талии, - мы
работаем свыше трех часов. Разрешите мне подвести итоги дискуссии.
Все радостно зашевелились. Итоги - значит, будет все же конец.
- Мы слышали здесь рад темпераментных выступлений: Нины Игнатьевны, Семена
Петровича и других. Жаль, не все в этих выступлениях было по существу. Кое-что было
преувеличено, излишне заострено. Конечно, критика и самокритика необходимы, но они не
должны переходить в демагогию. Позиция деканата правильная. Нас отнюдь не призывают к
снижению требовательности, как здесь некоторые пытались представить. Наоборот!
Требовательность надо повышать, одновременно добиваясь повышения успеваемости за счет
методической работы, мобилизации резервов... Гимн двойке, который тут пропел Семен
Петрович, был в высшей степени неуместен...
Спивак выразил протест каким-то гневным междометием, похожим на хрюканье вепря.
Кравцов заторопился дальше:
- Да, неуместен. Не воспевать надо двойку, а бороться с нею, изжить это позорное
явление. На повышенные требования ответим повышенной отдачей. В условиях вуза борьба за
успеваемость равносильна борьбе за качество. Задача подготовки высококвалифицированных
специалистов...
И так далее, и так далее. Речь его была как галечник: много, кругло, обкатанно.
Преподаватели томились, привычно скучая. Эта скука входила в ритуал собраний, ее терпели,
ловя вожделенный момент, когда голос говорящего чуть-чуть повысится: значит, идет к концу.
И в самом деле, голос повысился. Кравцов закончил умеренно-патетической, приличной
масштабу собрания фразой и вежливо спросил спящего Энэна:
- Разрешите закрыть заседание, Николай Николаевич?
- Да-да, конечно.
Все начали вставать, одеваться. Женщины натягивали теплые сапоги, прятали туфли в
ящики столов. Стелла в безумно расшитой дубленке красила перед зеркалом зеленые веки.
Мужчины, выходя за дверь, жадно закуривали. Тут и там от группы к группе перекидывался
смех.
В коридоре, грустно ожидая, стояла на своих нескончаемых ногах давешняя блондинка в
замшевой юбочке. Увидев выходящих с кафедры людей, она робко выдвинулась вперед.
Бледное голодное личико выражало мольбу.
- Матлогика... - сказала она еле слышно.
- Лев Михайлович, договоритесь о пересдаче, - распо-рядился Кравцов и заспешил по
коридору об руку со своим пузатым портфелем.
- Какой предмет? - спросил Маркин.
- Матлогика...
- Да-да, я и забыл. По поводу этой матлогики у нас на кафедре была дискуссия.
Большинство (Нина Игнатьевна в том числе) считает, что надо говорить "математическая
логика".
- Математическая логика, - покорно повторила девушка. На полголовы выше Маркина,
она глядела на него, как кролик на льва.
- Кстати, на дворе Крещение, - сказал Маркин. - Я хочу задать вам классический
вопрос. Как ваше имя?
- Люда...
- Этого мало. Фамилия?
- Величко.
- Отлично. Люда Величко. - Он вынул записную книжку. - Буду иметь честь.
Вторник, в два часа пополудни. Устраивает это вас?
- Устраивает. Спасибо. До свидания, - поспешно сказала Люда и на рысях двинулась
прочь.
- Что это значит? - спросила Нина.
- Я осуществлял свою воспитательную роль, стоя на позиции разумного консерватизма.
- Не консерватизма, а идиотизма. И почему нельзя было договориться с ней раньше?
- Вы же слышали, Кравцов приказал ей обождать в коридоре.
- Кравцов прикажет ей ходить на голове - вы и это будете приветствовать?
- Еще бы! С такими-то ножками!
- Хватит пошлостей!
Она быстро пошла по коридору мимо черных, уличными огнями умноженных окон.
Маркин шел следом, слегка прихрамывая. На ходу становилось заметно, что у него одна нога
короче.
- Нина, не торопитесь. Позвольте, я вас провожу.
- Не надо.
- Что изменилось со вчерашнего дня? Вчера вы меня терпели.
- Вы мне надоели своим паясничеством.
Пошли молча, она впереди, он за ней.
- Нина, это нечестно, - сказал он вдруг сломанным голосом. - Вы пользуетесь... Ну да
что говорить. Она хмуро смягчилась:
- Ладно, идите.
...Лестница мраморная, перила широкие, в три ладони. Как прекрасно было бы кататься
на таких перилах в детстве. Вжик - и внизу. Студенты до сих пор катаются...
Она шла легко, чуть скользя по этим перилам перчаткой.
НИНА АСТАШОВА И ЕЕ БЛИЗКИЕ
Холодный ветер гонит-гонит, и такая тревога во всем. Дымные струи поземки мечутся по
голому льду. Не люблю зимних свирепых вечеров. Мимо мчатся машины в слезящихся пятнах
огней; сливаясь, они превращаются в полосы, лучи, мечи.
Машины - дикие звери нашего городского мира. Пещерные медведи, саблезубые тигры.
Человекоядные. Гудеть им запрещено, они мчатся молча, стиснув зубы. Лишь изредка
прорывается короткий сдавленный сигнал: это шофер не выдержал, нажал гудок - опасность
близка. Я вздрагиваю и вспоминаю Лелю. Любимая моя подруга и, в сущности, единственная,
она погибла под машиной шесть лет назад, как раз зимой, вечером, в часы пик. Димке было
всего полгода. Разумеется, я его взяла.
Помню, Кирилл, Лелин муж, незадолго перед тем ее бросивший (глупое слово, Лелю
нельзя было бросить, как и меня), - Кирилл приехал ко мне разговаривать о судьбе сына. Он
даже не скрывал облегчения, когда я сказала: "Беру". Брала-то не я, брали мы с Сашей, моим
старшим, ему тогда было десять. Я его, конечно, спросила, и он твердо сказал: "Берем". Кирилл
думал, что я буду его упрекать, сидел поникший, уронив голову со спутанными редкими
кудрями, сквозь которые просвечивала кожа. В юности, светлокудрявый, он был похож на
Есенина. А мы в школе увлекались Есениным, томик стихов зачитали до дыр, до россыпи.
Может быть, и Кирилл-то ее привлек своей есенинской челкой, мягко и гибко игравшей на
белом лбу. На поверку человечек оказался мелкий, но не в этом дело. Есенин тоже был в чем-то
мелок, с цилиндром и перчатками, но в поэзии поднимался до величия...
Погасший, облезший, Кирилл сидел, опустив голову, и мне было его жаль. Уж больно
единодушно все его осуждали: "если б не он, была бы жива..." Терпеть не могу эту формулу
"если б не...". Кто знает, что было бы? Нельзя по произволу изменять прошлое, вынимать из
него отдельные звенья. Прошлое органично растет вместе с человеком и вместе с ним образует
будущее...
Кириллу я так и сказала: "Не убивайтесь, в том, что случилось, вашей вины нет". Как он
обрадовался, бедняга!
Мы с ним остались друзьями, хотя раньше, при Леле, я его не очень любила.
Безотносительно к тому, что он от нее ушел. Упаси бог судить со стороны о семейных
неурядицах. Мало ли что там может быть! Какая тоска (физическая, духовная) может погнать
человека от одной женщины к другой? С общепринятой точки зрения, бросить жену с грудным
ребенком - абсолютно дурной поступок, предел непорядочности. Не знаю, как для кого. Я
лично тысячу раз предпочла бы, чтобы от меня ушли, чем из жалости остались. Линия
наименьшего сопротивления: лгать, продолжать тянуть. Так что Кирилла я не осуждаю.
До сих пор он иногда заходит поглядеть на сына. Смотрит на него грустно, скованно. В
новой семье у него детей нет, да, кажется, и ладу не слишком много.
Димка, конечно, не знает, что дядя Кира ему отец. Я его официально усыновила, дала
свою фамилию, а отчество - Григорьевич, как у Саши. Сашиного отца я когда-то очень
любила, эта любовь так до конца и не погибла даже в потоке подлостей. Осталась
благодарность за бывшее мое неотъемлемое счастье. Гриша, Гришка, Гришастый - до чего же
он был хорош, покуда не начал врать...
Из института домой провожал меня Лева Маркин. Зря я с ним резка и зря позволяю всюду
за мной ходить - все замечают и над ним посмеиваются. Мои резкости он терпит безропотно
(я бы на его месте не стерпела). Конечно, гуманнее было бы прямо сказать ему "нет". Но я не
решаюсь, мне страшно остаться без его преданности, без возможности в любую минуту
позвонить ему и услышать: "Конечно, все что хотите, когда хотите".
Люди считают меня смелой, а, в сущности, я трусиха. Я не боюсь того, чего обычно
боятся женщины: темноты, выстрелов, мышей, техники (сама чиню пробки в квартире). Не
боюсь выступать публично, отстаивать свое мнение. В высшей степени не боюсь начальства. И
вместе с тем втайне, внутри себя, непрерывно боюсь. Чего? Пожалуй, судьбы, чего-то
нависшего, подстерегающего. После гибели Лели боюсь машин. Часто вижу сны - кто-то из
детей гибнет под машиной, я кричу от ужаса и бросаюсь туда, под смерть. Просыпаюсь, сердце
стучит, слава богу - сон.
Заседание кафедры было долгое, нудное. Докладывала я неудачно. Энэн спал, а потом нес
обычную невнятицу. Когда он говорит, остается впечатление, будто кто-то при тебе чешет
правой ногой левое ухо. Говорили и другие - каждый о своем. Никто меня, в сущности, не
поддержал. Видимо, разговор о двойках, об их причинах и следствиях, попросту изжил себя.
Мою неудачу заметила не я одна. Даже Лева Маркин, не упускающий случая меня
похвалить, на этот раз молчал. Шли мы домой молча. Он хромал, я старалась об этом помнить и
идти медленнее.
Он довел меня до моего подъезда. Мы остановились, он явно ждал, что я его приглашу
зайти (иногда я это делаю). Я не пригласила.
- До свидания, спасибо за компанию. Вы были на редкость разговорчивы.
Шутки он не принял.
Глаза у него были такие горькие, что мне стало не по себе. Надо бы сказать сразу,
по-честному: люблю другого, уходите, не мучьте себя. Нет, к этому я, трусиха, не была готова.
А может, сказать? Именно сейчас.
Пока я колебалась, он, ссутулившись, стал уходить. Даже не попрощался. Минуту-две я
глядела ему в спину, потом потеряла ее в потоке машин. Когда кто-нибудь при мне переходит
улицу, у меня всегда екает сердце. Какой-то психоз - вечное это предчувствие беды. Каждый
раз, как идти домой, боюсь: а вдруг беда уже случилась?
Вошла - все тихо. Шаги - появился Саша. Неохотно помог мне раздеться.
- Все благополучно? - спросила я. Он кивнул. Отлегло.
Вошла в кухню. Отменная чистота. С помощью чистоты он обычно выражает свой гнев. Я
сказала, подлизываясь:
- Ну и ну! Все так чисто и красиво...
Молчит.
В детстве его звали Сайкин. Толстенький, сдобный, глаза как изюминки. Сейчас Саша
высок, строен, узок в поясе, широк в плечах. Имени Сайкин терпеть не может, говорит:
"Дамское сюсюканье" (и все равно в мыслях я его иначе не называю). Строг, взыскателен.
- Есть хочешь? Обед в холодильнике.
- Спасибо, не хочу.
- В институте обедала? Ну как хочешь.
Строг, строг. И не улыбнется. Догадываюсь: пришел Валентин. Сайкин его не любит и
каждый раз дуется - то больше, то меньше.
Вошла в свою комнату - так и есть, Валентин. Спит на моей тахте, ноги свесились,
крупная голова глубоко провалилась в подушку.
За что, спрашивается, я его так люблю? Ведь и некрасив, строго-то говоря. Похож на
актера Фернанделя огромностью, лошадиностью. Большие грубые губы, лицо костистое, все в
выпуклостях. Спит и чуть-чуть всхрапывает. Вероятно, напился.
Да, мой любимый пьет. Еще не алкоголик, но на пути к этому. Путь извилист, усеян
розами, терниями и женщинами. Вероятно, я должна была бы вмешаться: что-то запретить,
чего-то потребовать. Но этого я и пытаться не буду: не мой репертуар.
И еще одна причина есть, по которой я не хочу вмешиваться. В ней мне стыдно
признаваться даже себе: очарование пьяного Валентина. Напившись, он никогда не теряет
облика. Напротив, становится лучше: такой добренький, веселый, раскованный.
Вспоминаю, как шли мы с ним вместе с банкета в Доме кино. Праздновали прием его
картины - прошла на ура (его фильмы всегда либо с треском проваливаются, либо вдут на ура
- середины нет). Ужин был при свечах - новинка моды. Актеры, актрисы, поставленные
голоса, тосты, непонятные шутки, смех, от которого качались огни свечей. Я там чужая - не
понимаю шуток. Поглядывали на меня с вежливым любопытством. Я даже уловила шепоточки:
Софья Ковалевская, синий чулок. Одета я была, по-моему, неплохо, но под их взглядами
чувствовала себя замарашкой: то, да не то...
Удивительно, что Валентин взял меня с собой - не побоялся. Жена у него киноактриса,
но он ее не снимает из принципа, а она из принципа не ходит на его банкеты. Красивая
женщина, куда красивее меня. Рослая, белокурая, авторитетная. Мы познакомились на каком-то
закрытом просмотре, про фильм она сказала "сырой". Красивая, безусловно. Кроме жены, у
него еще дочь лет четырнадцати, очень высокая, некрасивая, похожая на него, с такими же
крупными, но юными, пушком обметанными губами. На эти губы я смотрела с нежностью.
Девочка где-то уже снимается; разговор о ролях, о том, кто кого продвигает... Временами,
вспышкой, момент импровизированной игры: два-три слова, жест, интонация, намек на улыбку
- и тогда видно, что талантлива. В матери я таланта не вижу, одна вескость. Видно, дочка в
отца не только лицом, но и одаренностью, которая в Валентине видна с первого взгляда.
В их киношном мире, сколько я поняла, мнение о нем такое: яркий талант, жаль -
пьяница. Он сам про себя говорит: "Я не горький, я сладкий пьяница". И правда.
...Как мы тогда шли с банкета. Валентин был пьян и прекрасен. Воплощенная грация.
Странно, что при огромном росте, лошадиной голове он так грациозен. Он словно бы не шел по
земле, а скользил на воздушной подушке, подныривая на каждом шагу. Пел песни (трезвый
никогда не поет). Я восхищалась, на него глядя, его слушая, удивляясь: как это может быть у
меня (пусть временно!) такая прекрасная собственность? Вдруг он стал на четвереньки (поза
пробуждающегося льва), сказал:
- Не могу больше, зайдем к Сомовым, они нам будут очень рады.
Никаких Сомовых я не знала, а если бы и знала, все равно бы к ним не пошла. Идея зайти
к Сомовым сидела в нем крепко, еле-еле я его отговорила от этого визита, подняла. Смеялся,
большие зубы выдались вперед, как на лошадином черепе, - страшновато, но прекрасно.
Зашли мы с ним в первый попавшийся двор. Валентин ухватился обеими руками за толстую
бельевую веревку и повис на ней, раскачиваясь взад и вперед. Подошла собака, обнюхала ему
ноги, села напротив, стала скулить.
- Ну что, пес? Трудно тебе? Понимаю. Мне самому трудно. Перебрал я, пес. А ты?
Собака ответила утвердительно тонким подвывом.
- Ага! Товарищи по несчастью. Послушай моего совета:
никогда не женись.
Собака опять проскулила согласие.
Минуты две-три продолжался их разговор. Мне кажется, они прямо так, без репетиций,
могли бы выступать в цирке. Смешнее всего было то, что Валентин, вися на веревке, был
слишком длинен и ноги, подогнутые в коленях, скребли по земле. Веревка оборвалась,
Валентин приземлился и тут только заметил меня:
- Женщина! Кто ты такая? Вари мне обед, женщина! Впрочем, не надо, я сыт. Уложи
меня спать.
- Опомнись, где я тебя уложу?
- Здесь, под березой. Впрочем, никаких берез нет. Под этим столбом. Очень уютное
место.
Лег сам, пошевелился, удобнее устраиваясь.
- Здесь же пыльно, - сказала я. - Ложись на скамейку.
- Нет, я создан, чтобы валяться в пыли.
Заснул. Я сидела над ним, сторожа его сон, глядя, как ветер шевелит редкие волосы над
выпуклым лбом, как по-детски полуразинуты крупные губы, опять и опять удивляясь, за что я
его так люблю, и все же любя исступленно. Когда стало светать, я его разбудила, вывела на
улицу, посадила в такси, дала шоферу адрес. Валентин бормотал: "Женщина, я тебя люблю" -
и по ошибке поцеловал руку шоферу. Тот был недоволен, меня осудил: "Такая приличная
дамочка и такую пьянь провожают", но, увидев пятерку, смягчился и пообещал доставить в
целости. Отвез Валентина туда, к жене...
...Сколько раз за те годы, что мы с ним не скажу "любим друг друга", скажем
"близки", - сколько раз спал он в моем присутствии, в моем доме, в моей постели, но ни разу
не оставался на ночь. Ночевать он уходил к жене. Были и другие женщины, кроме жены и меня.
Он этого нисколько и не скрывает. И все-таки что-то тянет его ко мне. Приходит с
поразительным постоянством. Целуя меня, говорит: "Я тебя люблю сейчас - навсегда".
Бедная Леля! Пока была жива, все пыталась меня образумить:
- Ну что ты с ним связалась? Вульгарнейший человек. Валентин Орлеанский! Разве
человек со вкусом выберет себе такой псевдоним?
Я молчала. Разумеется, его настоящая фамилия Орлов куда благороднее. Что поделаешь!
Люблю такого, а не другого. Не благородного, не верного, не рыцаря "Круглого стола". Его и
только его.
- Ну что ты в нем нашла?
- Я его люблю. Это я нашла не в нем, в себе.
- Он тебе изменяет.
- Знаю. Ничего нового ты мне не сказала. Кстати, он не мне изменяет, а своей жене со
мной и с другими.
- Ты для него ничего не значишь. Неужели у тебя совсем нет гордости?
- Есть у меня гордость. Она в том и состоит, чтобы никогда ничем его не попрекнуть.
- Ну знаешь... Не нахожу слов.
Бедная Леля!
Впрочем, что значит бедная? Почему-то принято, говоря об умерших, называть их
бедными. Бедные не они, а мы, оставшиеся. Бедная я без Лели. После ее гибели моя жизнь
как-то расшаталась, словно из нее вынули стержень.
Мы были вместе с того дня (в третьем классе), когда она подсела ко мне на парту и
сказала: "Давай дружить". Я обомлела. Я не верила, что кто-нибудь со мной захочет дружить,
не то что Леля - любимица класса. Белокурая, стат-ненькая, глаза серо-синие.
Девочка-струнка, воительница за правду. На все отзывалась, во все вмешивалась.
А я была чумазая, этакий заморыш, руки в цыпках. Росла сиротой - отец погиб на войне,
мать умерла в эвакуации, воспитывалась я у тетки из милости. Хуже всех одетая, от всех
стороной-стороной, и вдруг такая принцесса подходит и предлагает: "Давай дружить". Было от
чего обалдеть.
После этого - всегда вместе. Вместе готовили уроки (Леля училась куда лучше меня).
Вместе ходили в госпиталь, помогали сестрам - уже тогда у Лели возникло твердое намерение
стать врачом. Делились всем, что у нас было (у Лели было больше, чем у меня, но никогда ни
разу мне не было трудно что-то у нее взять). Вместе праздновали конец войны, ходили на
Красную площадь. А потом вместе влюбились в одного и того же мальчика из соседней
мужской школы, плакали от великодушия, уступая его друг другу, а он взял да и влюбился в
Наташку Брянцеву, известную воображалу (Леля сказала: "Хорошо, что не в нас").
Окончив школу, мы пошли разными путями: она на медицинский, я на мехмат. Но все
равно оставались вместе. Я знала, что есть она, и мне легче было жить. Ей, наверное, тоже.
Мою путаницу с Гришей мы пережили, обговорили вместе. И когда Кирилл ушел от нее к
другой женщине, старше себя, я была с Лелей. Вместе пеленали Димку. Маленький, он был лыс
и изящен, как французский король. "Севрский мальчик", - сказал про него Валентин.
После гибели Лели я не могла опомниться, не спала по ночам, брала на руки Димку и
носила по комнате, так мне было страшно. Прошло месяца три, и тут оказалось, что я
беременна, и поговорить мне было не с кем. Первый раз в жизни я оказалась одна перед
сложностью. Мысленно обговорила ее с Лелей - она посоветовала оставить. Я сказала
Валентину: вот, мол, какое дело. Он чуть-чуть призадумался и произнес:
- Так они и жили. Спали врозь, а дети были. Как мы его назовем?
- Иваном.
- А что? Это идея. Пусть будет Иван. Помнишь, у Пушкина: "Нарекают жабу Иваном..."
А если девочка?
- Исключено.
Почему-то я твердо была уверена, что родится мальчик. Так и вышло.
Ну не безумием ли было заводить еще сына? Димке девять месяцев, а тут уже Иван на
подходе. И все-таки Иван был нужен. Тому же Димке сверстник, товарищ.
Сказала Сайкину - я всегда с ним советовалась во всех делах. Он отнесся ответственно,
обещал помогать, сказал, что в некотором смысле с двоими даже легче, "они будут замыкаться
друг на друга". Носили в ясли сразу двоих - я Димку, а Сайкин Ивана. Потом пришлось
поменяться: младший стал тяжелее старшего. Рос он толстый, румяный, голубоглазый, "овал
лица в другую сторону", как говорил Сайкин. Димка, напротив, весь нездешний, прозрачный,
светлокудрый. Одевала я их одинаково, любила одинаково, даже за Димку больше болела
душой. И до сих пор в вечной моей тревоге - ожидании беды - Димка на первом месте;
может быть, потому, что Иван сокрушительно здоров. Все у него проявляется бурно и звучно:
хохот, торжество, гнев, обида. Димка полная ему противоположность: часто болеет, терпелив,
вечно думает какую-то свою абстрактную думу. "Мальчик с камушком внутри", - говорит о
нем Валентин.
Не знаю, как бы я справлялась с этой парой, если бы не Сайкин. Для младших братьев он
вроде отца: строг, справедлив, взыскателен. Называют они его Александр Григорьевич - в
глаза и за глаза. Когда он водит их в детский сад (это его обязанность, как, увы, и хозяйство), то
по дороге внушает им правила поведения. Если кто-то не слушается, берет его за шиворот и
встряхивает (это у них называется "потрясение"). Мальчики боятся брата больше, чем меня.
"Ты известная оппортунистка", - ворчит Сайкин, когда я, придя с работы, не тороплюсь
чинить суд и расправу, ловлю минуты простой, невоспитательной, материнской любви...
Вообще Сайкин на меня смотрит свысока: "Типичная женщина, хотя и доцент". Считает, что
распустила всех - Валентина, Димку, Ивана...
Сегодня, по счастью, судоговорения не было: я пришла поздно, мальчики уже легли спать.
За своевременностью их отхода ко сну Сайкин следит неукоснительно: ставит будильник на
половину девятого, и если Димка с Иваном еще не в постели к моменту звонка, штрафует их на
конфеты или мороженое. Какая-то у них сложная система наказаний и поощрений, в которую я
не вникаю...
...Я сидела, гладя на спящего Валентина, но думая о своих детях, прежде всего о Сайкине,
который сейчас, после всех дневных забот, готовит уроки на кухне. Какое я имела право
сбросить свои заботы на мальчика? А теперь поздно, он уже вошел в роль.
У него с братьями общая комната, так называемый мальчишатник, и там есть письменный
стол, за которым он вполне мог бы заниматься. Но, видите ли, Димка не может спать при
включенном свете: говорит, что у него кошмары. Слово "кошмары" он так жутко растягивает,
что остается только взять его за худую спинку, прижать к себе и растрогаться. Димка худ
неслыханно, неимоверно. Особенно жалко на него смотреть, когда он в трусах. "И
шестикрылый серафим на перепутье мне явился", - сказал однажды Сайкин, глядя на голую
спину с торчащими лопатками... Непонятно, где там, в этом узеньком теле, умещается его
неистощимо изобретательная душа. В их с Иваном совместных "болванствах" Димка всегда
зачинщик, организатор, Иван - исполнитель, но творческий. Смолоть в мясорубке свечку,
утопить ковер в унитазе, разъять пылесос на части и сделать из них рыцарские доспехи - это
все "болванства", и идея всегда исходит от Димки ("Я придумал мысль", - говорит он). После
того как "болванство" обнаружено кем-нибудь из власть имущих (мной или Сайкиным), Димка
норовит уйти в тень, а Иван смело подставляет широкую грудь (вернее, широкий зад). Я
вообще-то мальчишек не бью, а Сайкин, бывает, и поколачивает. На его расправу они никогда
не жалуются, а на мою (редкую) жалуются ему.
Называют они друг друга "дурак". Это не ругательство, просто обращение. "Эй, дурак!"
- кричит один. "Что, дурак?" - отзывается другой без всякой обиды. Настоящие ругательства
тоже у них в ходу. Откуда только они их таскают? Детский сад, не иначе (ланкастерская
система взаимного общения). Был ужасный период - ни мои, ни Сайкина усилия не помогали,
матерятся - и все. Потом, к счастью, забыли.
Одно время начали покуривать. Обнаружилось это случайно. Пришла я домой
неожиданно рано (какое-то мероприятие отменили); на дворе весна, воробьи распушились.
Предложила ребятам пойти погулять. Полный восторг - прогулка с матерью, помимо всего,
означает мороженое. Велела надеть вместо валенок резиновые сапоги. Что-то замешкались.
- Ты пальцы-то поджимай, поджимай! - шепотом говорит Димка. Иван пыхтит:
- Не поджимаются.
- Сильней поджимай! Ногу складывай пополам!
- В чем тут у вас дело? - спросила я.
- Ни в чем, - невинно говорит Димка. - Наверное, нога у него выросла.
- Одна нога? Что за глупости! Дайте-ка сюда сапог! Пришлось дать. Внутри сапога я
обнаружила смятую пачку папирос "Север".
- Что это такое?! - грозно.
- Ничего, - вопреки очевидности ответил Димка.
- Папиросы, - честно сказал Иван.
- Вы что ж, негодяи, курите?
- Курим, - сокрушенно признался Иван.
- И давно?
- Два раза, - сказал Иван. - И еще два.
Я призвала - о малодушие! - Александра Григорьевича. Оказалось, он знает, что
мальчики курят, но за уроками и другими делами ему пока недосуг было этим заняться.
Курящие дети! Ужас!! Я обрушила на головы мальчиков все свои громы и молнии,
пообещала им раннюю смерть от никотинного отравления, пачку "Севера" скомкала и
выбросила в мусоропровод - мальчишки ревели так, словно хоронили близкого человека.
Потом мы арестовали оба велосипеда, водрузив их на полати, торжественно лишили
преступников всех сладостей до Первого мая, загнали, их в мальчишатник и стали обсуждать
происшествие. Сайкин отнесся к нему куда спокойнее меня ("В этом возрасте все курят"), но
божился, что у мальчишек есть еще в заначке запас курева ("Не так бы они ревели, если бы
пачка была последняя"). Вызвали преступников для объяснений. Иван (видимо, искренне)
ничего о запасах не знал, а Димка финтил, выкручивался, но под перекрестным допросом
раскололся и вынес откуда-то еще две пачки "Севера". Потом оказалось, что раскололся он
ровно наполовину: еще две пачки утаил, Сайкин случайно нашел их в наборе "Конструктор"...
А драки? Бог мой, каких только драк у нас не бывало! И врукопашную и с оружием - на
сапогах, на кастрюлях, на стульях... После одной грандиозной драки, когда в ход были пущены
вилки и была пролита (в небольшом количестве) кровь, я потеряла упра
...Закладка в соц.сетях
