Жанр: Драма
Кафедра
И. Грекова
Кафедра
OCR Василий Зацепин
"И. Грекова. Кафедра": Зебра Е, Эксмо; М.; 2005
ISBN 5-89517-093-4
Аннотация
Заседание кафедры было долгое, нудное. Докладывала я неудачно. Энэн спал, а потом нес
обычную невнятицу. Когда он говорит, остается впечатление, будто кто-то при тебе чешет
правой ногой левое ухо. Говорили и другие - каждый о своем. Никто меня, в сущности, не
поддержал. Видимо, разговор о двойках, об их причинах и следствиях попросту изжил себя...
Роман "Кафедра" о больших сердцах и малых, о любви, сути преподавания и о том, как
все разумное, доброе, вечное дает свои плоды
И. ГРЕКОВА
КАФЕДРА
ЗАСЕДАНИЕ КАФЕДРЫ
Короткий зимний день кончается, чуть позолоченный солнцем. Паутинка, на которой он
повис, вот-вот оборвется. За окном в институтском саду ветер колеблет промерзшие ветки
деревьев. Кое-где на них мотаются два-три уцелевших листа.
В комнате No 387 (третий этаж главного корпуса) идет заседание кафедры. За массивным
старомодным столом в углу у окна сидит заведующий кафедрой профессор Завалишин Николай
Николаевич, короче - Энэн, так его зовут все за глаза, а некоторые и в глаза. Он не обижается:
хорошее имя - Н. Н. В прошлом веке так обозначалось нечто неизвестное, условное. "В ворота
гостиницы губернского города NN..." Он тоже неизвестен, условен.
С виду это низенький старичок с желтой конической лысиной, обрамленной снизу и сзади
венчиком белых волос. Стекла очков толщиной чуть ли не в палец прикрывают его глаза,
сообщая им выражение непостижимое. Седые уши, шевелящиеся вставные зубы, пегие
щетинистые усы - все это делает его внешность странноватой, если не страшноватой.
Впрочем, привыкнуть к ней можно. На кафедре уже привыкли. Кое-кто даже считает
наружность Энэна по-своему милой, как бывает милым откровенно карикатурный персонаж
кукольного спектакля. В обращении с людьми доброжелателен, не придирается - чего еще
можно хотеть от заведующего? А что иной раз поговорить любит, что поделаешь. У каждого
есть недостатки. Важно "не заводить".
Несколько поодаль, храня четкую самостоятельность, сидит заместитель Энэна доцент
Кравцов - круглолицый брюнет, фигура огурцом, тонкие усики. Этот крепко себе на уме.
Несмотря на молодость (тридцать пять лет), у него уже практически готова докторская на
модную, современную тему "Методы системотехники в теории самонастраивающихся систем".
Он твердо рассчитывает после смерти Энэна (или ухода его на покой, зла он ему не желает)
занять его место и навести на кафедре порядок. Дальше рисуются ему перспективы еще
заманчивее: член-корреспондент, возможно - академик. Торопиться не надо, он еще молод.
Помещение кафедры - узкое, продолговатое - половина какой-то парадной приемной
прежнего, дореволюционного здания. Потолки со ржавыми потеками уходят ввысь, на
пятиметровую высоту; под ними затейливая лепнина карнизов. Старинное здание в
полуаварийном состоянии. Институту давно уже обещано новое где-то на окраине города,
больше часа езды от центра. Постройка еще не начата, но ремонтировать старое здание уже
перестали.
По всему помещению в разнообразных позах сидят преподаватели кафедры - доценты и
ассистенты. Профессоров, кроме Энэна, нет ни одного, что ему постоянно ставит в вину
ректорат ("Мало работаете над выращиванием кадров"). Первым, по-видимому, будет выращен
Кравцов.
На высоком железном ящике из-под импортного оборудования, так называемом
электрическом стуле, сидит Семен Петрович Спивак, богатырь-бородач в вельветовых брюках,
которого на кафедре зовут "тучный-звучный". Он не тучен, а просто громоздок и занимает
много места. Ноги его расставлены в стороны, ботинки (размер сорок шесть) зашнурованы
невпопад. Черная борода вокруг рта обметана серебряной белизной, как меховой воротник на
морозе. Среди этой белизны ярко выделяется большой влажногубый рот. Семен Петрович в
целом красив, хотя излишне массивен и агрессивен на вид. Студентки по нем обмирают,
несмотря на его возраст (около пятидесяти) и репутацию великого двойкостава. На железном
ящике он сидит из принципа, с тех пор как однажды во время заседания кафедры под ним
рухнуло кресло. Семен Петрович, вообще человек горячий, очень уж пылко с кем-то спорил,
привел неотразимый довод, трах! - и готово. "Нельзя так переживать!" - упрекала его
делопроизводительница Лидия Михайловна, единственный человек на кафедре, кому было дело
до мебели. Остальные отпускали плоские шутки, конечно, насчет Александра Македонского, по
традиции упоминаемого каждый раз, когда речь идет о ломании стульев.
Новая мебель - низкие тонконогие столы, хрупкие стулья и кресла в форме не то корзин,
не то рыболовных вершей - была спущена кафедре в прошлом году по институтскому плану
переоборудования. Все приняли ее безропотно, один Энэн наотрез отказался расстаться со
своим столом-мастодонтом изготовления тридцатых годов. И, как видно, не прогадал: новая
мебель оказалась прискорбно непрочной. Через полгода она, как говорили преподаватели,
"прошла уже период полураспада" - у стола дверцы не закрывались, а ящики, наоборот,
открывались с трудом. От половины стульев остались рожки да ножки, которые институтский
столяр не брался ремонтировать, говоря: "Дрова!" А стол Энэна с прибором каслинского литья
(чернильница в форме головы витязя) как стоял десятилетиями, так и стоит.
Недалеко - от двери - Лев Михайлович Маркин, полуседой, взъерошенный, с
выражением привычной иронии на тонком лице. Из иронии он себе сделал нечто вроде службы.
За одним столом рядышком две подруги - Элла Денисова и Стелла Полякова. Элла -
лучезарная блондинка с карамельно-розовой кожей - по праву считается первой красавицей
кафедры ("Мисс Кибернетика", - называет ее Маркин). Это, впрочем, не слишком много
значит, ибо женщин на кафедре раз-два - и обчелся. Стелла постарше ее, некрасива, с овечьим
лицом, но, что называется, стильная, модно одетая и, главное, обутая. Сейчас на ней туфли на
высоченной платформе. Она то и дело осматривает свою змеевидную ногу, выставив ее боком
из-под стола.
Прямо за ними - ассистент Паша Рубакин, мутногла-зый, долговолосый, рваные джинсы
"под хиппи", папироса за ухом. Голос у него как из подполья, разговор всегда не по существу,
но чем-то интересный.
Рядом с ним как будто для контраста - Дмитрий Сергеевич Терновский, один из
старейших сотрудников кафедры, немолодой, бело- и густоволосый, из тех, что в давние
времена назывались педантами: ровный пробор не сбоку, а посреди головы, чеховское пенсне
на цепочке, безукоризненный черный костюм, после каждой лекции чищенный щеточкой.
Кроме Терновского, все преподаватели ходят с ног до головы в мелу. "Все мы одним мелом
мазаны", - говорит Спивак. Он-то ухитряется измазать мелом не только перед и рукава, но и
спину.
За Терновским, опершись подбородком о кисти рук, скрещенные на спинке стула, сидит
Радий Юрьев - узкоголовый, с откинутой назад шапкой густых темно-рыжих волос, не первой
молодости, но с полной обаяния юной улыбкой, открывающей длинные желтые красивые зубы.
Улыбка Радия совершенно непобедима ("проникающая радиация" - говорят о ней на
кафедре). В кафедральных спорах и столкновениях Радий обычно выступает в роли буфера.
Кажется, только эти перечисленные и слушают докладчика, остальные просто томятся.
Кое-кто, еле скрывая, читает одним глазом роман.
Докладывает Нина Игнатьевна Асташова - смуглая стреловидная женщина, не очень-то
красивая, не очень молодая (ближе к сорока), но стройностью и стремительностью по-своему
привлекательная. Что-то в ней от дикого животного - серны или косули.
Речь идет о двойках. Только что свалилась зимняя страда - экзаменационная сессия,
остались досдачи и пересдачи. "Не вся еще рожь свезена, но сжата. Полегче им стало", -
выразил это Маркин словами Некрасова. Он вообще по уши набит цитатами, поминутно
вставляет их в разговор, иногда даже удачно. Огромная память. "Нецеленаправленная", -
говорит о ней Кравцов.
Согласно плану заседаний кафедры обсуждаются итоги сессии. Асташова говорит громко,
на всем лекционном поставе голоса, рассчитанного на большую аудиторию, с четкой дикцией,
выделяющей концы слов, - хоть сейчас записывай. Опытные преподаватели часто так говорят
- громко, складно и авторитетно, оставляя впечатление высокомерия, в общем-то ложное.
Просто профессиональная выучка.
Такова обстановка. Идет доклад.
- Вопрос о двойках не нов. Каждую сессию мы его обсуждаем, толчем воду в ступе. У
этого вопроса нет решения. "В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань". Что
нужно деканату? Казенное благополучие. Чтобы процент хороших и отличных оценок
неуклонно возрастал от сессии к сессии, а процент двоек падал. И ведь возрастает, и ведь
падает! Дважды в год мы участвуем в унизительной процедуре - слушаем доклад о ходе
борьбы за успеваемость. Высчитываются проценты, доли процентов, строятся диаграммы... И
как не стыдно такой ерундой отнимать время у занятых людей?
- Правильно говорит! - крупным басом одобрил Спивак.
- Вам будет предоставлено слово, - сказал Кравцов. (Энэн молчал, загадочный за
очками.) - Продолжайте, Нина Игнатьевна.
- Продолжаю. Мечта деканата - чтобы все студенты учились отлично. Явный абсурд,
ибо само слово "отличный" значит "отличающийся от других". Пятерка немыслима без фона.
Это не эталон метра, хранящийся в палате мер и весов. Экзаменатор, ставя оценку, мерит
знания студента не по абсолютной, а по относительной шкале.
- Эх, не то! - сказал, страдая, Спивак. - Дело не в пятерке, а в двойке.
Кравцов постучал карандашом по столу:
- Прошу докладчика продолжать, а остальных - воздержаться от замечаний.
- Продолжаю. С одной стороны деканат, с другой - мы. Им нужно формальное
благополучие, нам - неформальные знания. Конечно, проще всего было бы пойти им
навстречу: двоек не ставить совсем, троек - минимум, четверок и пятерок - по требованию.
Жизнь будет легкая, никто нас не попрекнет, кроме нашей совести...
- "Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть", - услужливо подсказал Маркин.
- Да, совесть, - подчеркнула Асташова, потемнев лицом. - А это, как учит жизнь,
опора хрупкая, ненадежная. Поведение человека диктует не совесть, а объективная обстановка.
Эта обстановка, хотим мы или нет, толкает нас в мир фикций. Фиктивных оценок, фиктивных
достижений, фиктивной отчетности...
- Не замахиваетесь ли вы слишком широко, Нина Игнатьевна? - осторожно спросил
Кравцов.
- Напротив, замах чисто местного масштаба: я говорю о наших вузовских делах. Как
учитывается наша работа? По среднему баллу, по проценту двоек. Это же курам на смех! Кто
как не мы сами ставим себе эти оценки? Давайте сравним с другими областями производства.
Где это слыхано, чтобы работа завода, фабрики, мастерской оценивалась по отметкам, которые
они сами себе выставили? А у нас получается именно так! Формальные критерии, не
подкрепленные объективными способами контроля, неизбежно порождают очковтирательство.
Услышав "очковтирательство", Кравцов насторожился и подал голос:
- Я возражаю. Голословное обвинение.
- Не голословное. Давайте будем честными. Пусть каждый спросит себя, сколько двоек
он бы выставил, если б не давление сверху?
- Я? Столько же, сколько сейчас, - сказал Спивак.
- Верю. Но вы исключение. Правило известно: три пишем, два в уме.
- Не согласен, - сказал Кравцов. - Я ставлю оценки без всякого давления.
- Вы тоже исключение, - нелюбезно ответила Асташова, оскалив косенький зуб.
- Нина Игнатьевна права, - сказал Терновский. - Прежде чем поставить двойку,
трижды задумаешься. Поставишь - всем хуже: студенту, тебе самому, кафедре, факультету...
А толку что? Ты ему двойку, а он к тебе же вернется пересдавать, как бумеранг. А время на
пересдачи в нагрузке не предусмотрено, идет прямехонько в перегрузку. Ну ладно, к
перегрузкам нам не привыкать. Главное, приходит он, чаще всего зная не лучше, а хуже, чем в
прошлый раз. Опять двойка. А деканат его еще раз пришлет. И еще, и еще. По действующим
правилам нельзя пересдавать больше двух раз - на третий ставится вопрос об отчислении. А
деканат, как известно, боится отсева. Вот и присылает "в порядке исключения" раз за разом.
Капля долбит камень. Учтешь все это, подумаешь-подумаешь - и поставишь тройку. Все
равно этим кончится.
- Нет, не все равно! - загремел Спивак. - Кому все равно, пусть убирается вон из вуза!
- Позвольте, товарищи, мы, кажется, перешли к обсуждению, не дослушав доклада, -
вмешался Кравцов. - Нина Игнатьевна, мы слышали ваши критические замечания. Но критика
без конструктивных предложений бесплодна. Что, в конце концов, вы предлагаете?
- Неужели не ясно? Предлагаю прекратить практику оценки работы преподавателей,
кафедр, института в целом по успеваемости студентов. Ликвидировать дутые отчеты о ходе
борьбы за успеваемость. Избавить нас от мелочной опеки деканата...
- Ну, это невозможно, - солидно сказал Кравцов. - В нашем обществе...
- Именно в нашем обществе это и возможно. В частности, в вузе. Пусть нашу работу
оценивают по выходу, по качеству работы наших выпускников.
- Утопия. Еще предложения?
- Только самые общие. Подбирать людей тщательнее, доверять им больше,
контролировать меньше. И, главное, контроль должен быть квалифицированным.
Кругом зашумели. Кравцов застучал по столу костяшками пальцев:
- Товарищи, товарищи, вы не даете докладчику кончить.
- Да у меня, пожалуй, все. То, что я говорю, одним известно, другим неприятно, а
третьим просто неинтересно. Недаром профессор Завалишин спит.
Все поглядели на Энэна - он и в самом деле спал. Такая уж у него была особенность:
длящаяся речь одного человека действовала на него неодолимо. Что-то на него наваливалось,
мягко давило, он погружался в сон, как в огромный, размером с мир, пуховик. Правда, спал он
непрочно, все время сохраняя какой-то контакт с происходящим и отдаленно понимая, о чем
речь. Как только упоминалось его имя, он просыпался. Вот и сейчас он приподнял голову,
открыл глаза, дернул дважды щекой и, дважды заикнувшись, сказал:
- Я не сплю. Я все слышу.
- Значит, мне показалось. У вас были закрыты глаза.
- Веки тяжелы, - сказал Энэн, снова закрыл глаза и опустил голову.
- Тоже мне Вий, - шепнула Элла.
- Хорошо, что спит, - ответила Стелла. - Не дай бог, проснется, начнет говорить... На
заре ты ее не буди.
- Может быть, есть вопросы к докладчику? - спросил Кравцов, пытаясь ввести
заседание в русло. Маркин поднял руку:
- Позвольте вопрос. Тут как будто упоминались два персонажа: конь и трепетная лань.
Как это понимать?
- Деканат и мы, - пояснил Спивак.
- Кто конь и кто лань?
- Конь - деканат, а трепетная лань - мы.
- Как раз наоборот, - сверкнула глазом Асташова. - Трепетная лань - деканат.
Трепещет-то он, а не мы. Если бы мы трепетали, давно бы не было двоек.
- А нельзя ли, - не унимался Маркин, - рассмотреть эту конфликтную ситуацию как
парную игру с нулевой суммой?
- Глупо, - ответила Нина.
- Товарищи, товарищи, не будем оскорблять друг друга, - вмешался Кравцов. - Нам
еще предстоят прения по докладу. Кто хочет выступить?
Поднялся Спивак, расправил плечи, грудь колесом. Брюки его торжественно струились,
не свисали - ниспадали.
- Все это чушь собачья, сотрясение воздуха. "Абсолютная шкала, относительная..."
Двойка есть двойка, я ее нутром чувствую. Сам был двоечником. Двоечник - это жизнелюб,
сибарит. Если его вовремя не огреть двойкой, он так и будет кейфовать. По себе знаю. Если бы
не профессора нашего университета, щедро ставившие мне двойки, я так бы и кейфовал до сих
пор. Низкий им поклон за эти двойки. Правда, тогда были другие нравы, ставить двойки никто
не боялся. Вот если бы я учился сейчас, в нашем институте, я так бы и не превратился в
человека.
- Роль труда в процессе очеловечивания обезьяны, - вставила Стелла, играя ногой.
- Вот именно! Труд, труд и еще раз труд! А не эти, как их, вздохи на скамейке и не
прогулки при луне. Мы, педагоги, должны бороться за свое святое право на двойку. Нас гнут, а
мы не гнемся. Нас толкают, а мы упираемся. Итак, да здравствует двойка!
- Двойка, птица-двойка, кто тебя выдумал? - спросил Маркин, но смехом поддержан не
был.
Кравцов раздумывал, сразу ли давать отпор демагогическому выступлению Спивака или
повременить. Решил повременить. Могучего темперамента Семена Петровича он побаивался.
- Кто еще хочет высказаться? Только строго по повестке дня, без лирических
отступлений. Элла Борисовна, может быть, вы?
Элла заговорила неохотно:
- Двоек, конечно, много. Борьба за успеваемость - это в принципе хорошо. Но надо и о
студентах подумать. Какие там вздохи на скамейке! Им и на стуле вздохнуть некогда. Задания,
задания... Даже списать и то надо время, а его нет...
Она, сама недавно кончившая вуз, еще не успела перестроиться на преподавательскую
точку зрения и всегда была на стороне студентов. В ней еще не угасла классовая вражда
угнетенного к угнетателю.
- Им созданы все условия для работы, - заметил Кравцов, разглядывая свои ногти.
- Все условия?! А в общежитие номер два вы ходили?
- Пока нет.
- То-то что нет. Там не условия, а один кошмар. На днях трубы полопались, буквально
нечем мыться. Ходят с чайниками на колонку. Парням-то ничего, они не страдают, а девчонкам
трудно... Жаловались мне как куратору - женщина женщину всегда поймет. За исключением
коменданта. Ходила я к ней - этакая скифская баба, только курган вокруг нее строить. Ничего
делать не хочет...
- Естественно, - сказал Маркин. - Человек, уровень благополучия которою не зависит
от количества и качества его работы, ничего никогда делать не хочет.
- А мы? - крикнул Спивак. - Наш с вами уровень благополучия если и зависит от
количества и качества работы, то в обратном смысле. Меньше работаешь - лучше живешь.
- Опять преувеличение, - кисло заметил Кравцов. - Но продолжим заседание кафедры.
Кто еще хочет высказаться?
Поднял руку Радий Юрьев. Встал, заразительно улыбаясь. Всем сразу стало казаться, что
все хорошо.
- Товарищи, - сказал Радий, - надо искать необходимые компромиссы. Здесь многие
стараются что-то перевернуть, изменить радикально. Каждый из нас, дай ему волю, таких бы
дров наломал! Не надо, будучи преподавателем вуза, пытаться решать государственные
вопросы. У каждого своя специальность. И только в двух вещах каждый считает себя
компетентным - в медицине и в управлении государством. Нина Игнатьевна, ваши
конструктивные предложения, простите, наивны. Они на уровне самолечения или, еще хуже,
знахарства. Я, например, знаю одного хорошего математика, который вдруг свихнулся и
занялся иглоукалыванием; возможно, это прекрасная вещь, по пусть ею занимаются врачи, а
математики - своими делами. На наш век их хватит.
- Могу только солидаризоваться, - одобрил Кравцов. Радий поблагодарил его поклоном
и сел. Нина Асташова сверкнула на него гневным взглядом. Встал Паша Рубакин и глухим,
подпольным голосом заговорил:
- По поводу последнего выступления я вспомнил один анекдот. Можно, я его расскажу?
- Только в пределах регламента, две-три минуты, - сказал Кравцов, взглянув на часы.
- Не беспокойтесь, я мигом. Этот анекдот немецкий, но я буду переводить. Приходит
домой муж и застает приятеля со своей женой, а она очень некрасива. Муж говорит приятелю:
"Ich muss, aber du?" (я должен, но ты?). У меня все. Уложился я в регламент?
- Уложились, - с неудовольствием сказал Кравцов, - но анекдот ваш никакого
отношения к делу не имеет. Прошу остальных товарищей беречь свое и чужое время и не
уклоняться от темы. Кто еще хочет высказаться?
Он зевнул.
Преподаватели вставали один за другим, отчитывались за итоги сессии. Те, у кого процент
двоек был выше среднего, нервничали, ссылались на объективные причины (чаще всего
упоминалась картошка). Исключение составил все тот же Паша Рубакин: он заявил, что
единственная причина плохой успеваемости в его группе - низкое качество преподавания.
- Разве я преподаватель? Такой человек, как я, только по недоразумению может работать
в вузе. У меня развитие лягушки. Даже ниже - лягушачьего эмбриона. Обещаю к следующей
сессии подтянуться и повысить свое развитие хотя бы до уровня курицы.
К парадоксам Рубакина все уже привыкли и внимания на них до обидного не обратили.
Один Кравцов сказал:
- Вашу самокритичность можно только приветствовать. Но какой пример вы подаете
студентам своим внешним видом? Мы боремся с длинными волосами...
Тут отворилась дверь и вошла высокая, белокурая, баскетбольного роста девушка в
замшевой юбочке до середины бедра. Робко остановилась, держась за дверную ручку. Ноги у
нее были такие длинные, статные, туго обтянутые, что вся мужская часть кафедры (кроме
Энэна, который спал) не без удовольствия уперлась в них глазами.
- Что вам нужно, девушка? - опоминаясь, спросил Кравцов.
- Матлогику сдать.
- А в сессию почему не сдали?
- Двойку получила...
- Вот перед нами, - сказал Кравцов, картинно протянув руку, - одна из тех двоек, о
которых сегодня шел разговор. Причем типичная. Вот что, девушка. У нас идет заседание
кафедры. Если б не такие, как вы, оно бы кончилось много раньше. Подождите-ка в коридоре,
пока мы кончим.
Девушка вышла.
- "Матлогика", - иронически повторил Терновский (он был на кафедре главным
ревнителем чистоты языка). - Некогда сказать "математическая логика". Матлогика,
мат-статистика, матанализ - сплошной мат...
- Веяние времени. Они и бездельничая торопятся, - сказал Спивак.
Элла, которая сама говорила "матлогика", обиделась:
- А почему нельзя? Говорите же вы "сопромат", а не "сопротивление материалов",
"комсомол", а не "коммунистический союз молодежи"?
- Ну, это уже вошло в традицию.
- Но для того, чтобы вошло в традицию, кто-то должен был начать. И ему, наверно,
доставалось от консерваторов.
- Вообще вопрос о чистоте языка спорный, - сказал Спивак. - В таких спорах не
бывает правых. Старые люди обычно отстаивают нормы своей молодости.
- Я не так уж стара, но говорить "матлогика" не буду, - сказала как откусила Нина.
- Нет, я за новаторство во всем, - заявила Стелла, - в моде, в языке, в поведении... Что
же, по-вашему, так и носить длинные юбки? Надо упрощать, укорачивать.
- А как же макси? - спросил Маркин.
- Не привьются, - категорично ответила Стелла.
- Не знаю, как с юбками, а в языке нужна позиция разумного консерватизма, - сказал
Терновский. - Если студентов не поправлять, они бог знает до чего докатятся. Этот
чудовищный жаргон, помесь английского с нижегородским... Квартира у них "флетуха",
девушка - "гирл"...
- А иной раз и по-русски такое отмочат - закачаешься, - заметил Маркин. - На днях
один новатор обогатил меня на экзамене термином... в смешанном обществе не решаюсь его
повторить.
- А бывает и интересно, - вступилась Элла. - Вот у меня студент вместо "мощность"
сказал "могущество". Разве не хорошо? "Могущество множества"...
Тут усы Энэна зашевелились, и он произнес нараспев:
- А что даст тебе знать, что такое ночь могущества?
- Николай Николаевич, вы хотите выступить? - спросил Кравцов.
- Боже упаси. Это я про себя. Продолжайте, пожалуйста.
- Что же, по-вашему, не надо поправлять студентов, когда они делают ошибки? -
вскинув пенсне, сказал Терновский.
- Поправлять надо, но только кричащие ошибки, явно противоречащие духу языка, -
сказала Нина не очень уверенно.
Тут Энэна прорвало - он заговорил. Сначала тяжко, с запинками, усердно помогая себе
щекой и усами, а потом все бойчее и глаже. Так, бывает, расходится хромающий человек.
- Зачем исправлять? Подавать пример. Помню, когда я учился, у нас читал лекции
профессор X. Он нас прямо околдовывал своей речью. Слушали мы его развесив уши.
Абсолютная художественная культура слова. Мы подражали ему не только в лексиконе - в
интонации. Был у него один особый коротенький крик вроде клекота ястреба, им он выражал
торжество правды - "что и требовалось доказать". И мы за ним, доказав теорему, вскрикивали
по-ястребиному. Тогда из университета пачками выходили студенты, говорившие, как X.,
писавшие, как X. Еще теперь иногда, встретив старого человека, я вдруг у него спрашиваю: "А
вы тоже учились у X.?"
Когда Энэн говорил, он так отвлекался от всего окружающего, что чужой речи уже не
слышал. Привыкшие к этому преподаватели перебрасывались словами, почти не понижая
голоса.
- Ну, пошли воспоминания, пиши пропало, - вздохнула Элла. - Минимум на полчаса.
А мне Витьку из садика брать, после семи не держат. Дома обеда нет - кошмар!
- А главное, - ответила Стелла, - когда он разговаривает, я просто не могу на него
смотреть! Все шевелится - усы, зубы... Зубная техника на грани фантастики.
- Поглядите на цветущую липу, - говорил Энэн, усердно работая лицом. - Вас никогда
не поражало, что все эти цветы, в сущности, обречены? В лучшем случае одно семечко из
тысячи даст росток, один росток из сотни разовьется в дерево...
- Как это он на липу перескочил? - спросила Элла.
- Поток сознания, - пояснила Стелла.
- Правильность языка, его здоровье, - говорил тем временем Энэн, - создается
коллективными усилиями людей, которым не все равно. Страсти, бушующие вокруг языка, -
здоровые страсти. Губит язык безразличие. Каждый из спорящих в отдельности может быть и
не прав. Творческая сила - в самих спорах. Может быть, одно из тысячи слов, как семечко
липы, даст росток... Достоевский гордился тем, что ввел в русский язык новый глагол
"стушеваться". Кажется, он ошибся - это слово употреблялось и до него. Но уже несомненно
Карамзин выдумал слово "промышленность" - самое живое сегодняшнее слово...
- От двойки до Карамзина, - сказал Маркин, - и все по повестке дня.
- Помолчите, - одернула его Нина, слушавшая Энэна со складкой внимания между
бровей. - Как раз когда заходит речь о самых важных вещах...
- О самых важных вещах лучше не рассуждать публично.
- Пошлость, - спокойно сказала Нина.
- Благодарю, - поклонился Маркин.
- И как это он терпит? - тихо сказала Элла. - Я бы на его месте обиделась. А нашей
Нине только бы порассуждать, да еще пу
...Закладка в соц.сетях
