Жанр: Драма
Месяц вверх ногами
... месяцев, пока
американские компетентные органы разрешат ей въезд к мужу-американцу. Ведь у
нее даже российского паспорта нету.
Патрик почувствовал, что за медовым месяцем последует многомесячный
пост. Ненависть к американской бюрократии, которую он защищает не щадя
здоровья, вспыхнула в сердце полицейского Уоррена. Тут автору хорошо бы
повернуть сюжет так: в этот момент неизвестно откуда является умелый
чекист-вербовщик, и, кто знает, может, Патрик Уоррен переметнулся бы к
коммунистам или еще каким-нибудь "истам". Но сочинять, как уже убедился
читатель, не в моих правилах. Просто из консульства Патрик в гневе позвонил
в Сакраменто своему шерифу, тот — губернатору Калифорнии, губернатор — в
Вашингтон, а из Вашингтона гнев вернулся в Москву в виде вежливой просьбы
сделать исключение из правила. От посла к консулу с приказом выдать въездную
визу жене инспектора Уоррена явился молодой симпатичный служащий
баскетбольного роста и вдруг, увидев в приемной Патрика, бросился его
обнимать.
— Генацвале!-- прошептал он.-- Зачем ты городил весь этот огород, если
мы с тобой учились в Сакраменто в одном классе и играли в баскет за одну
команду?! Сразу надо было прямо ко мне, и мы бы это дело обтяпали в пять
минут!
Конечно, "генацвале" я для красного словца вставил, он прошептал
"buddy". И Патрик не ведал, что его кореш служит в посольстве. Я только хочу
подчеркнуть негативные стороны американской реальности. В отдельных
нетипичных случаях американцы оказываются такими же блатными ребятами, как
россияне.
¶4.§
— Диета там была очень хорошая,-- вспоминал теперь Патрик, сидя в
кресле у меня в кабинете.-- Мы почти ничего не ели. В итоге я пришел к
выводу, что я никогда в жизни так увлекательно и насыщенно не отдыхал. Море
впечатлений. Наш медовый месяц Луба и я запомним на всю жизнь.
— Еще бы!-- согласился я.
— После поездки у меня забот прибавилось. Деньги на новую машину
двоюродному дедушке Резо я уже послал с одним знакомым. В Лондон для
дипломата чек отправил. По служебным каналам нашел тут, в Америке, внука
уборщицы из Адлерского аэропорта, буду посылать ему ежемесячно небольшое
пособие и пытаюсь помочь мальчику найти работу.
— О'кей, Патрик,-- сказал я, проглотив желание поморализировать на эту
тему.-- Ведь не только для того, чтобы рассказать мне эту историю, вы
приехали в университет. Как я могу вам помочь?
— Слюшай, генацвале,-- бодро заявил он и, не дав мне секунды, чтобы
улыбнуться, тут же перешел на нормальный английский.-- Хочу взять курсы
русского, грузинского и абхазского языков. Только вечером, после работы .
— Но у нас нет грузинского и абхазского...
Он замялся.
— Тогда только русский. Говорят, он все еще универсальный на всех их
территориях.
— Пожалуй. Но вам надо поговорить с директором русской программы
профессором Галлантом. У него как раз сейчас приемные часы. А зачем вам
грузинский и абхазский?
— Как зачем?-- гордо произнес он.-- У меня там корни! Знаете, какой
смысл в слове "Абхазия"? В переводе это "Страна Души"!
Разговор этот состоялся прошлым летом. Зимой нас с женой пригласили в
Сан-Франциско на концерт московских артистов. Мы опаздывали, машин на хайвее
было немного, я давил на газ, внимательно глядя по сторонам и особенно
назад, чтобы не прозевать патруль. Стрелка спидометра зашкаливала за 90
миль. Уже оставалось недалеко, когда я услышал вежливый голос с неба:
— Водитель темно-красной "Тойоты", остановитесь на обочине. Прошу вас,
сэр, пожалуйста! Только не под мостом, а чуть дальше, на открытом месте,
сэр...
Вокруг нас темно-красных машин не имелось, и деваться было некуда.
Пришлось съехать на обочину и тормозить. Черный с белым опереньем вертолет
сел на высохшую травку поблизости. Прошло еще несколько минут, пока его
лопасти перестали вращаться.
— Хорошо бы дежурил Патрик Уоррен,-- сказал я жене.-- Наш человек! Но
это почти невероятно: патрульных на этой дороге уйма.
И тут Патрик Уоррен собственной огромной персоной предстал перед моим
окошком, загородив весь белый свет.
— Сожалею, сэр: я не знал, что это вы, и уже ввел номер вашей "Тойоты"
в компьютер. Здесь лимит скорости 65 миль. Вы шли девяносто, это,-- он
пошевелил губами, что-то подсчитывая,-- по-русски будет 140 километров в
час, но я вам напишу семьдесят пять миль. Все-таки немного дешевле. Казна у
нас в Калифорнии пустая, и штрафы на дорогах превысили 250 баксов.
— Но это же грабеж средь бела дня!
— Я сам возмущаюсь, сэр. А что делать? Все мы кормим этих прожорливых
бюрократов, чертовщина какая-то. У вас, конечно, есть шанс обжаловать в
суде, но времени потратите уйму, а отспорить у полиции трудно. Прошу вас, не
гоните. Сегодня на этом участке уже было три аварии, одна со смертельным
исходом.
Он вручил мне "тикет".
— Из-за вас, Патрик,-- зло сказал я,-- мы опоздали на концерт.
Уоррен это понял по-своему.
— Извините, что не могу подкинуть вас в Сан-Франциско: на ту сторону
залива мне летать нельзя, там не наша епархия.
Уоррен крепко пожал мне руку ковшом своего экскаватора. В заднее окно я
увидел, как вертолет распушил сухую траву и взмыл над хайвеем.
Осенью, зимой и весной я, бывало, встречал Патрика на кампусе. Он
выделялся в толпе студентов своим могучим сложением да еще полицейской
формой. Видимо, не успевал до занятий заехать домой и переодеться.
— Здрасвюйте!-- всегда выкрикивал он и добавлял менее уверенно.-- Я
уже хорошо говорит русского языка.
Однажды он вбежал ко мне в кабинет сияющий:
— Поздравляю! Луба родил малчик.
Само собой, он хотел сказать "поздравьте меня".
— Молодцы, не теряете времени зря.
— Знаете, где мы его заделали? Луба с доктором точно подсчитали: в
Адлере, на аэродромном поле, когда мы не могли улететь. На поле так пахло
полынью, что я не мог удержаться. Правда, там еще пахло керосином от
самолетов и изрядно несло из соседнего туалета, но я решил не обращать
внимания. Произошло это на половике из депутатской комнаты. Подумать только,
какие люди ходили по этому коврику! Может быть, Сталин и Берия. И Каганович.
И Горбачев. И этот тиран Микоян!
— Главный тиран был Сталин,-- усмехнулся я.-- А Микоян — мелкий: он
был наркомом пищевой промышленности, делал "хат догс".
— Да, конечно,-- согласился Патрик.-- Все они делали "хат догс". Тепер
за два копейка гус там купить нет.
В его понимании российской исторической специфики явно наметился
прогресс, я это оценил.
Вернувшись в разгар лета из Европы, я нашел факс от полицейского
Патрика Уоррена. Текст начинался словами: "Доводим до сведения всех родных,
друзей и знакомых..." Далее факс торжественно сообщал, что Люба опять
беременна и ждет второго ребенка. Я позвонил, чтобы поздравить.
— Вы смотрите русские новости?-- спросил он.-- Там у них продолжаются
беспорядки. Грузины с абхазцами воюют. Молдаване ссорятся между собой.
Армяне с азербайджанцами конфликтуют. Таджики с афганцами дерутся... В Чечне
кошмар. Это надо пре-кра-тить!
— Надо,-- охотно согласился я.-- Но как?
— Разве я вам не говорил? Собираюсь опять туда.
— С Любой?
— Боюсь, на этот раз нет. Она ведь ждет ребенка.
— Что же вы будете там делать?
— Как что?!-- воскликнул Уоррен.-- Во-первых, через тетю в Москве Луба
узнала, что прабабушка Манико пришла в себя после контузии. Надеюсь, она
вспомнит, куда она спрятала трубку Сталина. Во-вторых, я помню в лицо всех,
кто нас грабил. Я их найду. В-третьих, у меня есть колоссальная идея: я
решил их всех по-ми-рить.
— Да ну?!
— Хватит им дурака валять! Я бы сделал это в прошлый раз, но оказался
не готов. Ведь я был их гостем. Поэтому, когда на меня нападали, не мог
адекватно реагировать и совершенно не использовал свои значительные
физические возможности. И потом, я был без формы, не имел с собой оружия,
дубинки, наручников и уоки-токи. Теперь все будет иначе, генацвале!
От этого грузинского слова, произнесенного с калифорнийским акцентом,
смех так разбирает меня, что я напрочь лишаюсь дара речи, поэтому остается
подвести предварительные итоги.
Уоррены не только растят грузинско-абхазско-русско-американского
мальчика, но, как вы слышали, Люба уже опять беременна, о чем поставлена в
известность факсами вся Калифорния, особо — президент Рейган с Нэнси и,
заказным письмом с уведомлением о вручении, прабабушка Манико.
Но ни Рейгану с Нэнси, ни Манико, ни грузинам, ни абхазцам, ни армянам,
ни азербайджанцам, ни молдаванам, ни таджикам, ни чеченцам, ни МИДу России,
ни ЦРУ, ни ООН еще ничего неведомо о другом. Ухом не ведет российское
учреждение, с любовью называемое в народе Федеральным Агентством
Контрразведки,-- аббревиатуру, уж извините, при дамах не могу произнести;
чекисты, однако, смекнули и быстренько сменили вывеску.
Итак, никто еще не знает, что генацвале Патрик Уоррен сегодня утром
вылетел в полной форме из Сакраменто в Москву, а оттуда на Кавказ
устанавливать прочный мир. Я добавлю: сначала на Кавказ, а потом...
Т-сс... Об этом пока никому!
1994, Дейвис, Калифорния.
Юрий Дружников.
Смерть царя Федора
Микророман
---------------------------------------------------------------
© Copyright Юрий Дружников, 1978
Впервые опубликовано: "Время и мы", Нью-Йорк, 1979, No 45.
---------------------------------------------------------------
¶1.§
В театр Федор Петрович Коромыслов раньше всегда ходил пешком, а сегодня
заколебался, не взять ли ему такси. Но решил старой традиции не изменять.
Главный режиссер Яфаров (говорят, с большими связями) позвонил часа три
назад и, как ни в чем не бывало, стал расспрашивать о настроении да о
самочувствии. Коромыслов злился на Яфарова с тех пор, как тот, воздавая
Федору Петровичу почести, одновременно заменял его в спектаклях, пока не
вытеснил совсем. И раз звонил теперь, чего-то ему было нужно. Коромыслов уже
заготовил отказ, когда Яфаров произнес:
— У нас замена сегодня. "Федора" даем. С тобой...
— То есть? Ведь Скаковский — молодой талант, твои слова!
— Мои... Но сейчас худсовет решил в твою пользу. Прости меня,
Петрович, если что не так.
— А репетиция? — возразил Коромыслов, хотя про себя и без яфаровских
извинений согласился. — Без прогона не потяну.
— Какая, к дьяволу, репетиция! Ты ж его раз триста играл.
— Больше. А все же надо бы.
— Это просто нереально!
— Ну, пеняй на себя, если...
— Никаких "если", — отпарировал Яфаров. — Все должно быть в полном
ажуре!
Чувство своей незаменимости заставило Федора Петровича забыть обиду.
Погорячились они тогда, молодежь, а сейчас осознали. Бог их простит. Театру
я принадлежу, не им. Театр меня призвал.
Отшагав Большой Харитоньевский и кусок Садового кольца до метро
"Красные ворота", которое он упрямо не называл "Лермонтовской" (что,
впрочем, создавало неудобства для других), Федор Петрович скосил глаза на
новый памятник молоденькому Лермонтову. Памятник едва было видно в копоти от
ревущих грузовиков, двигавшихся густым потоком. Коромыслов ничего не имел
против Лермонтова, но и тот, бронзовый, предназначенный выражать восторг от
встречи с нашими достижениями во всех областях, стал противен.
С каждым годом это становилось все невыносимее, и дело не в брюзжании
Федора Петровича: был тихий переулок, а теперь не продохнешь. Мясницкие
ворота стали Кировскими, Кировские — Тургеневской площадью, и нет зуду
конца. Стоит раз переименовать, и все хлипчает, и уже не история, а газетные
листы ценой в две копейки. Что осталось от Москвы, простоявшей века? От
России что осталось?
Он ворчал по привычке, а в настроении была бодрость. Он любил Москву и
не только говорил, но действительно считал, что не променяет ее ни на какой
другой город мира (в других странах он, правда, не бывал). И было ясно, что
закончит он свои дни здесь, где родился, хотя о конце старался не думать. Не
потому, что так уж боялся, а просто это был скучный предмет для мыслей.
Выйдя из дому, он вспомнил, что в возбуждении не пообедал. Домработница
Нюша, которая ходила за ним, как за малым дитем, без малого тридцать семь
лет, оставила ему инструкцию, в какой кастрюле чего, и поехала проверить, не
обокрали ли дачу. Нюша боготворила его; одно время они и спали вместе, когда
зимы были холодные, плохо топили и вдвоем было теплей. Коромыслов в
молодости долго любил женщину, которая состояла замужем за другим актером.
Роман этот тянулся годами. Не раз она обещала бросить мужа, но так и не
решилась. Из-за ожидания или собственной инерции по части детей и брака
Федор Петрович остался бездетным холостяком, что не мешало ему время от
времени, а по ситуации и весьма часто, удовлетворяться случайными
закулисными соединениями.
Нюша была права: надо было самому разогреть обед и поесть дома. Нюша
всегда оказывалась в практике права, может, именно потому Коромыслов на ней
и не женился.
Не в силах забыть про голод, он стал думать, где бы пообедать.
Забегаловки общепита с тухлым запахом отбросов и долго не мытой посуды
попадались ему по дороге. Сама мысль заглянуть туда отвращала от еды. Там и
слова-то человеческого не услыхать, не то что поесть. Он завспоминал старые
ресторации, которые в молодости его исчезали заодно с переименованиями улиц,
обычаев и всего остального. А те, что сохранились, не узнать.
За теми окнами, где сейчас рыгают командированные с Севера, тогда не
просто лопали, но совершали гастрономический обряд. Не просто
гурманствовали, но коротали досуг, дискутировали о судьбах России, работали.
Что говорить! Станиславский с Немировичем в "Славянском базаре"
познакомились. За столиком в "Эрмитаже" Власий Дорошевич фельетоны строчил,
закусывая куриными потрошками. А Пров Садовский? Тот за чарочкой часами
просиживал между спектаклями и репетициями.
Размышления кончились тем, что Коромыслов вошел в булочную, выбил в
кассе и взял батон, отломил горбушку, выбросил остальную часть в урну и,
матеря Нюшу, которая могла бы съездить на дачу в другой день, стал всухую
жевать.
Осень, любимое время Федора Петровича, стояла ветреная и бессолнечная;
с деревьев все посдувало, а снег не собирался лечь. Притупив голод и не
ощущая холода, Коромыслов в приятной возбужденности легко двигался за
кварталом квартал. Он чувствовал себя помолодевшим и совершенно вне времени.
Его обгоняли дрожки, респектабельные кареты с гикающими кучерами, ландо,
сани, крытые медвежьей шкурой, грузовички с солдатами, "эмки" и "зисы",
"волги" и "чайки", а он шагал себе в театр, подгоняемый уличным сквозняком.
Тут, возле китайского магазина, встретил Есенина в цилиндре и полосатом
шарфе, чисто выбритого и слегка пьяного, как теперь говорят. Возле того угла
гаркнул "здравия желаю" Маяковский; этот робот всегда по самому краю
тротуара шаги отмерял. Вот здесь, на перекрестке, Марина Цветаева грозила
Коромыслову пальцем из пролетки, — никак он теперь не вспомнит, за что. Уж
не приревновала ли? Под конец этого долгого маршрута Коромыслов утомился.
Все же надо было схватить такси.
Отворя дверь с надписью "Служебный вход", Федор Петрович по инерции
поклонился вахтеру и уже занес ногу над ступенькой, когда сбоку из темноты
услышал:
— Паспорт, пожалуйста!
Только теперь заметил Коромыслов, что вместо Максимыча, протиравшего
стул здесь около полувека, сидит средних лет мужчина в сером костюме и при
галстуке. А по бокам двери и на лестнице стоят хорошо одетые молодые люди.
— А вы-то, собственно, кто такие? — удивился Федор Петрович.
— Ваш паспорт, — спокойно и твердо повторил спрашивавший.
— Это же Коромыслов! — объяснил Максимыч, неизвестно откуда
взявшийся, и странно хихикнул. — Здравия желаю, Федор Петрович. Как
самочувствие?
— Ничего не понимаю, — ворчал Коромыслов, ощупывая карманы пиджака в
поисках документа.
Наконец нашел, протянул, с недоумением ждал.
Мужчина в сером костюме долго переводил глаза с паспорта на самого
Коромыслова, поставил отметку в каком-то списке и вернул документ.
— Все в порядке, проходите.
Молодые люди на лестнице отступили в тень. Коромыслов пожал плечами и
стал подниматься по ступеням.
В коридорах, между уборными, ходили новые люди, похожие, по опытному
взгляду, на статистов из современного спектакля. Впрочем, два раза старые
актеры бросились к нему с объятьями. Костюмерша Анфиса зарыдала, упав ему на
грудь, и он долго не мог ее успокоить.
— Сейчас я... Мигом все принесу... Разоблачайтеся пока, — причитала
она, пятясь к двери и размазывая слезы по щекам тыльной стороной ладони. --
Вы такой молодой, такой крепкий. Не женилися еще? Надо, надо... А я мужа
похоронила. Водка проклятая. Не то бы жил, как вы...
Переодевшись, он начал неторопливо гримироваться еще до получасового
сигнала готовности к спектаклю. Делал он это спокойно и размеренно в
движениях, будто перерыва не было вовсе. Приклеив бороду, прижал ее
пальцами, и чтобы дать клею схватить, ждал. Слыша голоса в коридоре,
Коромыслов чувствовал, что температура за кулисами выше нормальной, и по
эмоциям встречавших его отнес это к себе, — не из-за нескромности, а просто
констатируя факт. Суета, однако, мешала ему сосредоточиться, начать другую,
царскую жизнь.
На экране пошла рябь и возник занавес. Ведущий спектакля помреж
Фалькевич поздоровался и предупредил коллектив об особой тщательности
подготовки. Затем он прибавил:
— Вводится народный артист Коромыслов. Труппа вас сердечно
приветствует, Федор Петрович. Как там у вас дела? Впрочем, Яфаров вот-вот к
вам заглянет.
Яфаров вбежал раскрасневшийся, с одышкой. Прокатился лысоватым колобком
и сзади положил Коромыслову руки на плечи. Говорили, глядя друг на друга в
зеркале. Яфаров оглядывал Федора Петровича с заботой и даже нежностью.
— Вот здесь, — он указал на левый край бороды, сам взял кисточку,
подмазал и прижал к щеке.
— Ты чего за мной, как за бабой, ухаживаешь?
— Уж ты постарайся, Федор Петрович, не посрами!
— Да перед кем не посрамить-то? — воскликнул Коромыслов, и
проскользнула вдруг мыслишка в подкорке. — Скажи, братец, Христа ради,
уважь старика!
— Не мог я тебе по телефону этого сказать, — объяснил Яфаров, перейдя
на полушепот. — Меня предупредили, чтобы не разглашать. Сегодня Сам у нас в
ложе.
— Это кто такой — Сам?
— Подумай, тогда и вопрос отпадет. Ну!.. То-то ж! Ведь Сам "Царя
Федора" шесть раз уже смотрел. И всегда с тобой... Между нами, Петрович, я
был против того, чтобы тебя заменять. Но Скаковский, сам знаешь, чей
протеже. Министру культуры велели, он нам навязал, пришлось. А сегодня разве
ж мыслимо рисковать? Вся надежда на тебя. Спасай, отец, театр!
Коромыслов поколебался, не спросить ли, чей же протеже Скаковский, но
воздержался.
— Не бойсь, Яфаров, — мирно произнес он. — Я таких Самов знаешь
сколько перевидал? Самы уходят, а театр все стоит, батенька ты мой!
Подумаешь! Тоже мне птица, Сам...
— Тс-с, — Яфаров закатил глаза к потолку и приложил палец к губам. --
Знаешь ведь, какое о нас сейчас мнение в некоторых кругах. Дескать,
растеряли традиции, любой плебей играет королей... Я, допустим, решительно с
этим не согласен, мы идем вперед. Не так быстро, как хотелось бы, но идем.
Не можем мы, к сожалению, запретить думать о нас что кому взбредет. Но что
будет, если наверх критика доползет?
— Суета! Искусство, братец, выше суеты.
— Это покуда ты не главный режиссер, — уныло пробурчал Яфаров. — Со
вчерашнего дня театр лихорадит. Везде личная охрана: "Куда ведет эта
лестница? Люк заприте на замок. А тот прожектор — в ложу не будет слепить?
Этот выход перекроем, зрителям хватит других..." Правильно, конечно. Мало ли
что?.. Побегу, взгляну с противоположной стороны в ложу. Если опаздывает,
придется подъем занавеса задержать.
Все же тот факт, что Яфаров лебезил, был приятен. Старая гвардия не
сдается, и мы пока что незаменимы. Сам тоже эту незаменимость должен увидеть
на сцене, чтобы не забеспокоиться от опасной мысли. Вот почему они меня
вызвали. Сам шесть раз смотрел и последние два раза всплакнул. Федору
Петровичу после осветитель говорил, в каком точно месте. Плакать Сам стал
оттого, что постарел, а все же это тоже льстит. И симпатия к нему
проскользнула у Коромыслова, обычно всем недовольного. Теперь он на виду у
Самого покажет своим гонителям, каков настоящий царь Федор.
¶2.§
Тихо и размеренно пошел спектакль. Отключившись от бренной жизни, царь
прошествовал по коридору, поправляя перстни на пальцах, и стал медленно
подниматься по винтовой лестнице. Голос помрежа Фалькевича "Коромыслов, ваш
выход!" прозвучал в пустой уборной. Двое рослых молодых людей в штатском
широченными плечами загораживали железную дверь на сцену. Царь Федор сделал
величественный жест мизинцем, и они отпали к перилам, скороговоркой выдавив:
— Пжалста...
Зал встретил Коромыслова гудением узнавания, после чего пошел бурный
аплодисмент, и царь Федор задержал вводную реплику. Несмотря на это, он
постарался войти в действие незаметно, сдержанно, и только потом,
разогреваясь в федоровских метаниях, сомнениях и страхах, набирал глубину.
Труд и опыт долгих лет спрессовались, и алмаз заиграл теперь, заискрился,
освободившись от оков бренного актерского "я".
В какой-то момент это "я" напомнило: разгулялся ты слишком, снижаешь
образ, переигрываешь для юмора, уходишь в пародию; раз ты почувствовал это,
вот-вот схватят Ирина, Клешнин, Шуйский. Подчинятся тебе, именитому, а там и
до зрителя дойдет. Но Федор Петрович не мог остановиться. Он играл теперь
себя, каким он был бы на месте царя, и это было как озарение, впрочем,
возможно, неуместное. Уходя со сцены под продолжительные аплодисменты, он
думал самоудовлетворенно, что царя, мечущегося и слабого, он подал сегодня,
как никогда, и Самого не могло не пронять, если он не в полном маразме.
Коромыслову хотелось, чтобы нынешний царь узнал на сцене себя.
Яфаров между тем принял царя Федора у кулисы в объятия и в ухо ласково
прошептал:
— Сам дважды аплодировал, и жена тоже. Оба раза тебе. Я, конечно,
заранее дал указание добавить пленку с хорошими аплодисментами, чтобы
температурку в зале поднять. Но ты, Петрович, молодец. Спасибо, отец!
Погорячились мы с твоим уходом. Теперь я за тебя в огонь и в воду. Даже
против министра пойду. Проси, что хочешь, хоть полную ставку!..
Коромыслов все это слушал и молча принимал как должное.
Второй акт мчался для него на едином дыхании. Труппа потянулась за
старым рубакой, голос которого метался между слабостью и силой, меж
ненавистью и лаской. Коромыслов был уверен, что и зал, как всегда, поддался
его гипнозу.
Незанятый в очередной картине Федор Петрович едва успел самодовольно
расслабиться на диване, чтобы отдышаться, как вбежал Яфаров.
— Беда-то, беда-то! Ох ты, Господи! — слова лились из него в
беспорядке. — Ведь в середине еще акта я глядел, все было в ажуре. То есть
выражения, конечно, не угадал, темно, занавешена ложа. А сейчас нету в ней
никого, пустота!
— Может, по нужде прошел?
— А охрана? Охрану-то сняли!
— Без него охрана не уйдет. Уехал. Это бывает. Мало ли какие дела?
Может, че-пе какое... Ну, войну кто объявил...
— Ох, Федор Петрович, оптимист ты! Или начхать тебе на все, коль уже
на пенсии. А если не понравилось?
— Почему ж "не понравилось"? Скажем, переел чего, желудок схватило или
почки... Он ведь постарше меня. Да просто спать захотел!
— Спать? У нас в театре?! Ну, знаешь! — Яфаров причитал, больше не
слушая встречных доводов. — С кем посоветоваться? У кого узнать, почему не
досидел? Министру культуры доброхоты утром уже донесут. Ведь аплодировал
сперва... Плакали наши гастроли в ФРГ.
— Да брось ты! Одному царю не понравился другой, только и делов. Нешто
мы непривыкшие? Россия, братец, видывала разных царей. Кто их знает, что у
них на уме, какая вожжа под хвост попала... Плевать!
— Ежели ты такой храбрый, вот и позвони сынку-то Самого. Помнишь, ты с
ним когда-то в санатории ЦК водочку кушал? Представь дело посолиднее,
побренчи заслугами театра, объясни: так, мол, и так, как следует трактовать?
Пусть спросит у папаши. Важно, мол, театру для творческого
совершенствования. Да не крути носом! Не мне надо — народу. Вон Охлопков,
когда его назначили замминистра культуры, сказал: "Мне легко, я на сцене
царей играл". И тебе должно быть легко позвонить. Не откладывай. Попытай
счастья, голуба!
Яфаров убежал мелкой трусцой. Видно, не такие уж у него большие связи
наверху, раз трясется и даже позвонить боится.
Коромыслову, в отличие от Охлопкова, перевоплощение в цари давалось
тяжелым напряжением сил, и его уверенность в себе колебаться не имела права.
Сам ушел, не дождавшись того места, где плакал. Значит, не в нем,
Коромыслове, дело, и он не может быть виноват. А в чем же эта неприятность,
постигшая театр? Яфаров прав: попытка — не пытка. Чепуха так чепуха, а если
серьезно, узнать, что же именно. Сразу после спектакля и позвонить.
Федора Петровича потребовали на выход. Он встал и понес с собой на
сцену внезапно свалившуюся ответственность и даже тор
...Закладка в соц.сетях
