Жанр: Драма
Дитя эпохи
...книжку, решительно запахнулся
в свой длинный плащ, намотал шарф на горло и ушел. Вика тоже исчезла.
Только она ушла, смылся Крылов. Чемогуров вышел ко мне. Он был
чем-то недоволен.
- Ты занимаешься ерундой, - сказал он. - Вот возьми параметры материалов
и размеры конструкций. Нужно это сосчитать.
Он протянул мне листок бумаги. Откуда он брал эти цифры, ума не приложу.
Я покорно взял листок и принялся писать программу для машины. Машина
у нас была на кафедре вычислительной математики. Называлась она
"М-222". Я уже договорился, чтобы мне давали машинное время.
Однако история с Кутырьмой на этом не закончилась. Не успел я первый
раз выйти на машину, как снова явился Сметанин.
- Петя, ты мне нужен сегодня вечером, - сказал он. - Приходи в общежитие
к семи.
- Зачем? - спросил я.
- Ну, я тебя прошу, старик! Очень нужно! - сказал Сметанин, но объяснять
ничего не стал.
Я отличаюсь тем, что не умею отказываться. Если меня настойчиво просят,
я соглашаюсь, чтобы сэкономить нервы. На самом деле, нервы я этим
не экономлю, потому что потом ругаю себя за то, что согласился.
Вечером я пришел в общежитие к Сметанину. Он был один в своей комнате.
На Сметанине была эффектная рубашка с немыслимым воротничком и новенькие
синие джинсы. На джинсах было килограмма полтора заклепок. Сметанин
стоял у окна и увлеченно тер себе задницу наждачной бумагой.
- Ну как? - спросил он, показывая результаты работы.
- А что должно быть? Дыра? - спросил я.
- Потертость, - сказал Сметанин. - Купил совсем новые джинсы, а нужны
потертые. В потертых самый хип. Коленки я уже сделал.
Я посмотрел на его коленки. Они были такими потертыми, будто Сметанин
совершал на них паломничество к святым местам. Он довел до такого же
состояния задницу и стал готов к мероприятию.
- Пошли, - скомандовал он.
Мы вышли на улицу и куда-то поехали. Троллейбус привез нас на Невский.
По Невскому шли нарядные прохожие. Сметанин привел меня к стеклянным
дверям, в которые втекала тонкая струйка очереди. Это был коктейль-бар.
Очередь состояла из молодых людей, одетых как Сметанин и еще
лучше. Сметанин что-то сказал швейцару, и нас пропустили.
В коктейль-баре было темно и накурено. За стойкой возвышалась фигура
бармена в белой рубашке и при бабочке. Сметанин помахал ему рукой и пошел
в угол, где за столиком сидела девушка.
- Знакомьтесь, - сказал он. - Это Мила.
Мила встала и протянула мне руку. В темноте я разглядел только глаза,
которые занимали почти все лицо. Собственно, ничего кроме глаз и не было.
Мила напоминала соломинку, из которой она тянула коктейль. На ней
был бархатный комбинезончик с вырезом на животе. Вырез имел форму сердечка.
В центре выреза размещался аккуратный маленький пупок.
- Петя, - сказал я, стараясь не смотреть на пупок.
Сметанин принес еще три коктейля, и мы стали ловить кайф. Так выразился
Сметанин.
Я еще никогда не ловил кайф. Я даже не знаю, как это толком делается.
Дело в том, что я женился после второго курса, и мне просто некогда было
ловить кайф. У нас родилась дочка, мы с женой ее прогуливали, купали, по
очереди не спали ночью, когда она болела, и тому подобное. Кроме того, я
подрабатывал, чтобы у семьи были деньги. Я чертил листы первокурсникам,
которым не давалось черчение. Моя аккуратность приносила меня десятку за
каждый лист большого формата. Так что с кайфом у меня обстояло туго.
Я судорожно ловил кайф, соображая, зачем Сметанин привел меня сюда.
Неужели он не мог посидеть с девушкой наедине?
Постепенно выяснилось, что Мила учится в Университете. Она социальный
психолог. Специальность у нее была такая же модная, как комбинезончик.
- Я испытываю интерес к асоциальным личностям, - сказала Мила. -
Здесь я их изучаю.
- Борька, тогда ты зря меня привел, - сказал я. - Я плохой экспонат.
Я еще не дорос до асоциальной личности.
Заревела музыка, и на стенке бара зажглись разноцветные огни, которые
дрожали и переливались в такт музыке. Сметанин и Мила поднялись, обхватили
друг друга руками и застыли рядом со столиком. Они простояли минуты
три, пока играла музыка, не шевелясь. Многие юноши и девушки поблизости
делали то же самое.
Я понял, что безнадежно отстал и устарел морально.
Они сели, и разговор продолжился. Мила говорила о Фрейде, экзистенциализме
и каких-то мотивациях. Еще она говорила слово "ремиссия", которое
я постарался запомнить. Каким образом в разговоре участвовал Сметанин,
для меня осталось загадкой. Но он тоже что-то произносил близкое к социальной
психологии. В самый разгар экзистенциализма Милу пригласил танцевать
молодой человек в звериной шкуре, которая свисала с него живописными
лохмотьями. На этот раз танец был другим. Они вышли на свободное место
перед стойкой и стали прыгать. Молодой человек в шкуре потрясал кулаками,
а лохмотья яростно развивались.
- Ну как? - спросил Сметанин.
- Недурно, - сказал я.
- Значит, так. Я на ней женюсь. Ты будешь свидетелем...
- Почему я?
- Тебе что, трудно? Так надо... Это будет фиктивный брак, - прошептал
Сметанин таинственно.
Я совсем обалдел от коктейля и непонимающе уставился на Сметанина.
- Фиктивный брак, - повторил он. - Это значит, что мы распишемся, я
получу ленинградскую прописку, меня распределят здесь, а потом мы разведемся.
Она согласна.
- Мне не хочется, - сказал я. - Это нечестно.
- А честно загонять человека в Кутырьму?! А честно писать липовый
диплом для грузин?! - завопил Сметанин.
Этим он меня убил. На соседних столиках с интересом посматривали на
нас, ожидая инцидента. Мила подошла к нам после танца и сказала:
- Мальчики, у вас наедине психологическая несовместимость. Я сяду
между вами.
И мы продолжали ловить кайф втроем, правда, он никак не ловился. У
меня в голове вертелось это дурацкое слово: Кутырьма, Кутырьма, Кутырьма.
Оно очень подходило к окружающей обстановке.
Фиктивная жизнь
Настроение у меня после того вечера испортилось. Моя жена заявила,
что если я пойду к Сметанину свидетелем на фиктивный брак, то могу наш
брак считать тоже фиктивным. Она хорошо знала Сметанина, поскольку до
того, как мы поженились, училась в нашей группе. Потом, правда, ей пришлось
на год отстать из-за дочки.
- Если уж ты не занимаешься дипломом, а устраиваешь фиктивные браки,
пошел бы лучше подработать. На нашу с тобой стипендию я не могу купить
дочери даже туфельки.
Она была абсолютно права. Мне все стало казаться в мрачном свете. Мой
диплом тоже выглядел фиктивным. Незаметно это слово взяло меня в плен,
потому что я постоянно думал то о фиктивном дипломе, то о фиктивном браке.
Все вокруг стало фиктивным. Я фиктивно ел, фиктивно спал, слушал
фиктивные радиопередачи, смотрел фиктивные детективные фильмы по телевизору.
Я делал фиктивные расчеты фиктивных электронных приборов. Я становился
фиктивным инженером.
Окончательно добил меня Крылов. Выяснилось, что он уже написал свой
диплом и теперь работает над диссертацией, потому что Мих-Мих обещал ему
аспирантуру. Вот только неясно, что он сначала будет защищать - диплом
или диссертацию. Попутно он фактически написал диплом своей Вике, как я
и предполагал. Об этом рассказал тот же Сметанин. Правильно говорят, что
любовь способна на чудеса. Моя беда состояла в том, что я пережил любовь
еще на втором курсе. Нужно было оттянуть ее до диплома.
Сметанин повадился к нам в комнату и вел бесконечные разговоры о преимуществах
фиктивного брака и о Кутырьме, местоположение которой он выяснил.
Кутырьма была где-то за Уралом, что не устраивало Сметанина. Еще
он начал читать Фрейда и нес несусветную чушь о психоанализе.
Мое положение становилось критическим. Спас меня Чемогуров.
Однажды, он, как всегда, вышел из-за интегратора и выгнал Сметанина.
Сметанин и не предполагал, что Чемогуров там сидел и слушал его бред о
психоанализе и фиктивном браке.
- Вот ты, - сказал Чемогуров, указывая пальцем на Сметанина, - уходи
отсюда и больше сюда не приходи. Я запрещаю как ответственный за противопожарное
состояние комнаты.
- Почему? - выдавил перепугавшийся Сметанин.
- Потому что он, - и Чемогуров перевел палец на меня, - уже горит синим
пламенем.
Сметанин удалился, стараясь сохранять достоинство. Чемогуров тут же
переменил шифр на двери и запретил сообщать его посторонним. Он поставил
4-67 в честь того шампанского, которое мы будем пить после моей защиты.
После этого Чемогуров сел верхом на стул напротив меня и долго изучал
мое лицо. Я в это время внимательно рассматривал пол.
- Как ты думаешь, чем студент отличается от инженера? - начал Чемогуров.
Я понял, что вопрос риторический, поэтому не ответил. - Тем, что
студент получает оценку от преподавателя, а инженер ставит ее себе сам,
- продолжал Чемогуров. - Преподавателя можно обмануть, а себя не обманешь.
- Вот-вот, - сказал я. - Я и не хочу себя обманывать. Моя работа никому
не нужна.
- Любую работу можно делать двояко, - продолжал философствовать Чемогуров.
- Можно сделать так, что ею воспользуются один раз и выкинут, как бумажный
стаканчик. Но если ты сделаешь ее по-настоящему, она пригодится
еще много раз. Ты сам не знаешь, кому и когда она сможет пригодиться.
- Вы ведь сами говорили, что весь смысл моей работы в получении диплома...
- Для тебя, - спокойно парировал Чемогуров. - Но не для человечества.
- Скажете тоже - для человечества! - смущенно возразил я. Мне несколько
польстила неясная связь моей работы с человечеством.
- Ты студент, Петя, и останешься студентом до пенсии! - в сердцах
вскричал Чемогуров. - Ты будешь вечно видеть не дальше своего носа, вечно
зарабатывать хороший балл у начальства, вечно решать маленькие конкретные
задачи...
Я обиделся. Особенно меня задело слово "вечно". Мне не понравилось,
что мою бездарную деятельность планируют на такой срок.
- Лазеры еще еле дышат! - кричал Чемогуров. - Тебе и не снилось, как
они будут применяться! В космосе чем будут сваривать? А?.. У тебя появилась
уникальная возможность поставить и решить задачу в общем, для многих
случаев, для будущего! Бу-ду-ще-го! - по складам произнес Чемогуров.
- А ты страдаешь, что твои расчеты не нужны сейчас в городе Тбилиси.
Чемогуров ушел в свой закуток и с шипением погрузил паяльник в канифоль.
А я стал думать над его словами.
В самом деле, я еще ни разу не смотрел на свою работу с такой точки
зрения. А ведь нужно смотреть на любую работу именно так. Я старался ее
спихнуть и получить маленькую пользу в виде диплома и горстки полезных
сведений для грузинского КБ. Теперь мне предстояло переосмыслить задачу
и стараться уже для всего мыслящего человечества.
Мыслящее человечество с нетерпением ждало результатов.
И я провалился в программу для машины. Тут моя жизнь стала опять совершенно
фиктивной, но уже в другом смысле. Я стал работать по ночам.
Вычислительная машина днем сильно загружена. Поэтому студентам ее в
нормальные часы не дают. Мое машинное время начиналось с полуночи и кончалось
в шесть утра. Около месяца я жил в странном режиме совы или летучей
мыши.
Я просыпался после обеда, часа в четыре. В пять я завтракал и садился
за программу и выкладки по расчету тепловых полей. В десять часов вечера
я обедал и шел на машину. Ровно в полночь я нажимал кнопку общего сброса
и запускал свою задачу. Устройство ввода заглатывало колоду перфокарт и
лампочки на панели начинали дрожать мелкой дрожью.
В шесть часов утра появлялся заспанный инженер по эксплуатации и нажимал
ту же кнопку общего сброса. Он сбрасывал мою задачу. В семь утра я
приходил домой, ужинал и ложился спать.
Я жил в противофазе с женой и окружающими.
Мыслил я в то время на двух языках, причем оба были неродными. Первым
был математический язык формул. Мои тепловые поля выражались через ряд
интегралов, среди которых выделялся один. Он имел особенность. Я старался
обойти ее и так, и сяк, вычисляя интеграл приближенно, но ничего не
получалось. Для этого интеграла я придумал специальное имя. Я назвал его
"бесконечно подлый змей", потому что он обращался в бесконечность в одной
точке, а другие слова выражали мое к нему отношение. На "змея" я
тратил уйму времени.
Другим языком на этот период времени стал сильно усеченный английский,
в котором было около двух десятков слов. Этот язык назывался АЛГОЛ-60.
На нем я разговаривал с машиной.
Может ли машина мыслить? Этот вопрос часто становится предметом дискуссии
в прессе. По-моему, он устарел. Машина уже давно мыслит. В этом я
убедился на собственном опыте. Правда, она мыслит не так, как нам бы хотелось.
Мои диалоги с машиной выглядели странно.
- Бегин! - говорил я, нажимая кнопку ввода. Этим словом начиналась
моя программа. Машина не различала его на слух, но понимала, если слово
было набито на перфокарту.
- КОНЕЦ ОТДЫХА, ВРЕМЯ СЧЕТА, - вежливо говорила машина, печатая свои
слова на пишущей машинке. И начинала считать.
Чаще всего ей не нравилась моя программа. Проработав несколько минут,
машина говорила мне страшное слово АВОСТ. На нормальном языке это означает
АВТОМАТИЧЕСКИЙ ОСТАНОВ, хотя я сильно сомневаюсь в наличии слова
"останов" в русском языке.
Короче говоря, она останавливалась, потому что произошло деление на
ноль или что-то в этом роде. По всей вероятности, это были проделки
"подлого змея". После АВОСТА машина терпеливо ожидала продолжения диалога.
Однажды, когда она выдала мне подряд семь "авостов", я ее ударил. Я
смазал ей по никелированной панели устройства ввода. Машина и тут оказалась
выше меня. Она в восьмой раз произнесла с достоинством это слово и
затихла. Я ругался так, что мне не хватало не только, алгольных, но и
всех известных мне русских слов. Машина молча зациклилась, то есть ушла
в себя и минут десять крутилась на одном месте программы, пока я ее не
остановил.
Подобные сцены обычно происходили часа в четыре ночи, когда в голове
полная путаница, а сквозь окна машинного зала видны только одинокие милицейские
машины.
Корректность и твердость машины бесили меня. Я совал ей в пасть новые
и новые перфокарты, но она невозмутимо выплевывала АВОСТ или зацикливалась.
Иногда инженер по эксплуатации заставал меня лежащим на пульте в полном
изнеможении. Машина же всегда была как огурчик.
Кто же из нас, спрашивается, мыслил?
Я пожаловался на машину Чемогурову. К тому времени он завалил меня
исходными данными по лазерной сварке, которые брались неизвестно откуда.
Но из-за упрямства машины результаты задерживались.
- Всякая машина - это женщина, - глубокомысленно изрек Чемогуров.
-Только лаской, Петя, только лаской и нежностью. Грубым напором ты ничего
не добьешься.
Я не успел воспользоваться его советом, потому что подошло время жениться
Сметанину. Я уже успел позабыть, что приглашен свидетелем. Но
Сметанин это хорошо помнил. Продолжение моего романа с машиной пришлось
отложить. Сметанин нашел меня и потребовал выполнения обязательств. Я
сказал, что жена против. Сметанин презрительно посмотрел на меня и обозвал
подкаблучником.
- Сделай так, чтобы она не знала. Ты же все равно каждый вечер уходишь
из дома. Не все ли ей равно - на свадьбу или на машину?
И я решился. Кроме всего прочего, я никогда не видел фиктивного брака.
Хотелось посмотреть, как это выглядит. Было только одно маленькое
затруднение. На свадьбу нужно было одеться поприличнее, чем на работу.
Жена, конечно, сразу обратила внимание, когда я наряжался.
- На работу так не ходят, - сказала она. - У тебя, наверное, свидание?
- Конечно, свидание, - сказал я. - Чемогуров советовал подойти к машине
как к женщине. Теперь я всегда буду ходить к ней нарядным и с цветами.
Между прочим, я так потом и делал. Может быть, именно это мне помогло.
Но в тот вечер жена не оценила моего юмора, и мы с ней немного поспорили.
В результате я чуть не опоздал во Дворец бракосочетания, где регистрировались
Сметанин и Мила.
Когда я с букетом белых хризантем влетел во Дворец, до бракосочетания
оставалось полторы минуты. А во Дворце график бракосочетаний выполняется
с точностью железнодорожного расписания. Это я знал еще по своей регистрации.
Я взбежал по мраморной лестнице наверх и ворвался в зал, где происходило
построение участников. Процедурой руководила миловидная девушка.
Она выстраивала всех парами перед закрытыми дверями в самый главный зал,
где совершалось таинство.
- Впереди жених и невеста, - командовала она. - Дальше свидетели...
Какая-то незнакомая девушка подхватила меня под руку и повела. Мы
пристроились за Сметаниным и Милой. Мила на этот раз была в нормальном
свадебном платье. Сметанин, красный от духоты и ответственности, обернулся
и погрозил мне кулаком.
- Следующими становятся родители невесты... - продолжала вещать распорядительница.
За нами пристроилась еще одна пара. Я скосил глаза и, к своему ужасу,
обнаружил, что пара эта состоит из элегантной пожилой женщины в розовом
костюме и профессора Юрия Тимофеевича, моего руководителя.
Он был строг и торжественен.
- Здра... - прошептал я, но задохнулся.
Профессор кивнул мне немного холодновато. Мол, не стоит церемониться,
после поговорим. Я отвернулся, чувствуя, что мой затылок немеет под
взглядом профессора. Вот и состоялась наша встреча! Больше всех я в тот
момент ненавидел Сметанина. Только теперь я понял, зачем я ему понадобился
в качестве свидетеля.
Сметанин прикрывал мною свой фиктивный брак. Я был буфером между ним
и профессором.
Заиграл свадебный марш композитора Мендельсона, и мы вошли в зал бракосочетаний,
чтобы выполнить формальности фиктивного брака.
Свадьба понарошке
Интересно было бы узнать, о чем свидетельствует брачный свидетель?
Свидетель в суде, например, рассказывает, как произошло преступление.
При этом он обязуется говорить правду и только правду. С брачного свидетеля
таких обязательств не берут. По-видимому, он должен засвидетельствовать,
что знает жениха с хорошей стороны и уверен в благоприятном
браке. То есть, я должен был сделать именно то, против чего активно
возражала моя совесть.
Тем не менее, в нужный момент я вышел к столу и поставил свою подпись
там, где требуется.
- А теперь, товарищи, поздравьте новобрачных! - сказала главная женщина
с бархатной красной перевязью.
Мы все, толпясь, подошли к Сметанину и Миле и принялись их целовать
куда попало. Хуже того, пришлось целовать и родителей. Я облобызался с
собственным профессором, чувствуя, что никогда еще не был в более идиотской
ситуации.
- Как ваши расчеты? - спросил он меня между поцелуями.
- Как сказать?.. Скорее хуже, чем лучше, - ответил я и снова приник к
его щеке.
После этого мы дружной гурьбой спустились вниз и принялись рассаживаться
в такси. Я как свидетель ехал с новобрачными в специальной машине
с переплетенными колечками на крыше. К колечкам примотали большую куклу
в свадебном платье с фатой. Кукла хлопала глазами на ветру и была очень
похожа на Милу. Эта кукла символизировала что-то хорошее.
Мы поехали сначала на Дворцовую площадь, где трижды объехали вокруг
Александровской колонны. Зачем это понадобилось, не знаю. Таков обычай.
Эти загадочные обычаи плодятся с огромной быстротой. Кажется, уже появилась
мода взбираться на купол Исаакиевского собора в день бракосочетания.
Потом мы поехали в ресторан "Ленинград", где был заказан свадебный
ужин. Заказывал ужин Юрий Тимофеевич, который взял на себя и другие свадебные
расходы. Если бы профессор знал, что его дочь вступает в фиктивный
брак, он не потратил бы ни копеечки.
- А ты не боишься, что придется расплачиваться при разводе? - шепнул
я Сметанину, чтобы хоть как-нибудь испортить ему настроение.
- Не имеет права. Я узнавал у юриста, - быстро ответил он.
Колоссальный человек!
Все расселись за столоим. Гостей было человек сорок. С одной стороны
стола сидели старики - тети, дяди, бабушка Милы и прочие родственники.
По другую сторону - молодежь. Были ребята из нашей группы, включая Крылова
и Вику. Вика разглядывала всех с повышенным интересом и невзначай
наводила справки. Она готовилась к своему браку. Крылов до сих пор пребывал
в состоянии грогги и никого, кроме Вики, не замечал.
Мои неприятности продолжились и в ресторане, потому что меня назначили
тамадой. Я должен был выкликать тосты и время от времени организовывать
хор, завывающий "Горько!"
Сметанин и Мила целовались кинематографично и не без чувства. Было
непохоже, что впереди их ждет фиктивный брак. Я тем временем потихоньку
записывал на салфетке имена и отчества всех родственников, чтобы, не дай
Бог, не перепутать.
- А теперь мы попросим бабушку Милы Калерию Федоровну сказать несколько
слов и напутствовать новобрачных! - кричал я голосом циркового
клоуна.
И несчастная бабушка, принимая за чистую монету все происходящее,
проникновенно говорила о трудностях и радостях семейной жизни. Рука об
руку... Умейте прощать друг другу... Главное - дети... Сметанин понимающе
кивал.
- Горько! - крикнула Вика и вдруг ни с того ни с сего запустила пустым
фужером в стенку. Фужер просвистел над головой профессора и разлетелся
на мелкие брызги.
- На счастье! - твердо сказала бабушка, выпила и тоже хряснула своим
фужером об пол.
Сразу возник официант. Он обеспокоенно повертелся вокруг стола и наклонился
к уху профессора. Юрий Тимофеевич, благодушно улыбаясь, что-то
сказал официанту. Тот испарился.
Сметанин и Мила опять слились в поцелуе. Они, кажется, вошли во вкус.
Свадьба потеряла управление и покатилась дальше сама собой, как трамвай,
у которого отказали тормоза. Заиграл оркестр, гости пошли танцевать, а
ко мне подсел Юрий Тимофеевич. Он был в приподнятом расположении духа.
- Вот как бывает, Петя, - сказал он, обобщая совершающееся в одной
фразе.
Потом он помолчал и стал распрашивать о Сметанине.
- Скажите, как вам нравится Боря? Вы ведь его хорошо знаете... Как
студент он... э-э... немножко с ленцой. Но мне кажется, если захочет, он
своего добьется. Не правда ли?
- Совершеннейшая правда! - убежденно сказал я.
- Хорошая пара... - сказал профессор, с любовью глядя в зал, где на
площадке перед оркестром кружились Сметанин и Мила.
- Очень подходят друг другу, - согласился я.
- Так что Боря? Мне хотелось бы знать ваше мнение. Вы ближайший его
товарищ.
Всякий раз, когда у меня спрашивают мое мнение, я теряюсь. И вовсе не
потому, что не обладаю им. Дело в том, что в подавляющем большинстве
случаев хотят услышать не мое мнение, а подтверждение своему. Вот и сейчас
профессор Юрий Тимофеевич хотел услышать от меня, что Сметанин превосходнейший
человек, добрый товарищ и верный друг. Я же придерживался
мнения, что Сметанин большой прохиндей, бездарен, но энергичен. Поэтому
я сказал:
- Боря очень энергичен...
- Так! - воскликнул Юрий Тимофеевич, радуясь совпадению.
- Любит общество. Всегда живет жизнью коллектива, - продолжал я,
вспомнив его поручение относительно мест распределения.
- Ага! - кивнул профессор.
- По-моему, Мила любит его, - закончил я свое мнение.
- Я тоже так думаю, - сказал профессор.
А ведь умный человек! Лауреат государственной премии. Большая голова
в своей области. Почему умение разбираться в людях никак не коррелирует
с профессиональным совершенством? Проще говоря, почему профессора, академики
и, скажем, народные артисты могут быть сущими детьми во всем, что
касается человеческих отношений?
Профессора опять отвлек официант. Они стали обсуждать горячее и сладкое.
Что когда подавать. А я пригласил Вику, потому что она явно скучала.
Крылов не умел танцевать и только шептал ей что-то на ухо. Я дружески
отстранил Славку и повел Вику на площадку.
Слава Богу, играли что-то спокойное. Можно было поговорить.
- Как тебе это все нравится? - спросил я.
- Очень! - мечтательно сказала Вика. - Они такие счастливые! Я вот
только удивляюсь твоему участию...
- А что? - не понял я.
- Всем известно, что при кафедре оставят двоих, - сказала Вика. -Крылову
место обеспечено. Мы думали, что вторым будешь ты. А теперь, скорее
всего, оставят Борьку. Как же не помочь зятю?..
Я отодвинул Вику от себя и осмотрел ее, продолжая танец. Наконец я ее
увидел. Оказывается, можно проучиться с человеком пять лет, а увидеть
один раз в ресторане во время танца.
Я подумал, что Крылов непроходимый дурак. У меня даже появилось желание
его спасти. Но вмешиваться в чужую личную жизнь не принято.
Я поблагодарил Вику за танец и вернул Крылову.
Дальше были какие-то незначительные свадебные эксцессы. Кто-то куда-то
убегал, его ловили, успокаивали, пили на брудершафт, целовались,
хохотали над чем-то, привели иностранца, усадили, пили с ним на брудершафт,
целовались, выясняли откуда он, наконец выяснили. Он был с острова
Маврикий.
В общем, все как обычно.
В полночь я обнаружил себя стоящим в вестибюле ресторана в обнимку с
профессором. Я выяснял, почему он к себе на диплом взял меня, а дочь выдал
за Сметанина. Я находил это нелогичным. Профессор настойчиво грозил
мне пальцем и смеялся.
Самое интересное, что и в этот раз у меня было машинное время. Я вышел
на машину в час ночи, шутил с нею и пел ей цыганские романсы. Видимо,
машине это понравилось. Под утро затрещало АЦПУ, что в переводе на
русский язык означает "алфавитно-цифровое печатающе устройство" и машина
выдала мне рулон бумаги с буквами и цифрами. Я засунул рулон под мышку и
пошел домой разбираться.
Когда я проснулся днем, рулон лежал под подушкой. Я развернул его и
прочитал следующий текст:
2 х 2 = 4
3 х 3 = 9
4 х 4 = 16
ПОНЯЛ?
НЕ ПЕЙ ПЕРЕД РАБОТОЙ НА ЭВМ!
ЦЕЛУЮ, МАНЯ.
Этот текст был повторен раз тысячу.
Думаю, что это была шутка инженера по эксплуатации. Впрочем, не уверен.
Гений
В течение некоторого времени после свадьбы профессор проявлял ко мне
повышенное внимание. Он звонил по телефону
...Закладка в соц.сетях
