Жанр: Драма
Москва и москвичи
...х с обнаженными
шашками. Они быстро пробежали через бухгалтерию на черный ход и появились на
дворе. Рабочие закричали: — Вон полицию! Произошла свалка. Из фабричного
корпуса бросали бутылками и кирпичами. Полицейских прогнали. Все успокоилось.
Вдруг у дома появился полицмейстер в сопровождении жандармов и казаков, которые
спешились в Глинищевском переулке и совершенно неожиданно дали два залпа в
верхние этажи пятиэтажного дома, выходящего в переулок и заселенного частными
квартирами. Фабричный же корпус, из окон которого кидали кирпичами, а по
сообщению городовых, даже стреляли (что и заставило их перед этим бежать),
находился внутри двора. Летели стекла... Сыпалась штукатурка... Мирные обыватели
— квартиранты метались в ужасе. Полицмейстер ввел роту солдат в кофейную,
потребовал топоры и ломы — разбивать баррикады, которых не было, затем повел
солдат во двор и приказал созвать к нему всех рабочих, предупредив, что, если
они не явятся, он будет стрелять. По мастерским были посланы полиция и солдаты,
из столовой забрали обедавших, из спален-- отдыхавших. На двор согнали рабочих,
мальчиков, дворников и метельщиков, но полиция не верила удостоверениям старших
служащих, что все вышли, и приказала стрелять в окна седьмого этажа фабричного
корпуса... Около двухсот рабочих вывели окруженными конвоем и повели в
Гнездниковский переулок, где находились охранное отделение и ворота в огромный
двор дома градоначальника. Около четырех часов дня в сопровождении полицейского
в контору Филиппова явились три подростка-рабочих, израненные, с забинтованными
головами, а за ними стали приходить еще и еще рабочие и рассказывали, что во
время пути под конвоем и во дворе дома градоначальника их били. Некоторых
избитых даже увезли в каретах скорой помощи в больницы. Испуганные небывалым
происшествием, москвичи толпились на углу Леонтьевского переулка, отгороженные
от Тверской цепью полицейских. На углу против булочной Филиппова, на ступеньках
крыльца у запертой двери бывшей парикмахерской Леона Эмбо, стояла кучка
любопытных, которым податься было некуда: в переулке давка, а на Тверской --
полиция и войска. На верхней ступеньке, у самой двери невольно обращал на себя
внимание полным спокойствием красивый брюнет с большими седеющими усами. Это был
Жюль. При взгляде на него приходили на память строчки Некрасова из поэмы
"Русские женщины": Народ галдел, народ зевал, Едва ли сотый понимал, Что
делается тут... Зато посмеивался в ус, Лукаво щуря взор, Знакомый с бурями
француз, Столичный куафер. Жюль--парижанин, помнивший бои Парижской коммуны,
служил главным мастером у Леона Эмбо, который был "придворным" парикмахером
князя В. А. Долгорукова. Леон Эмбо, французик небольшого роста с пушистыми,
холеными усами, всегда щегольски одетый по последней парижской моде. Он
ежедневно подтягивал князю морщины, прилаживал паричок на совершенно лысую
голову и подклеивал волосок к волоску, завивая колечком усики молодившегося
старика. Во время сеанса он тешил князя, болтая без умолку обо всем, передавая
все столичные сплетни, и в то же время успевал проводить разные крупные дела,
почему и слыл влиятельным человеком в Москве. Через него многого можно было
добиться у всемогущего хозяина столицы, любившего своего парикмахера. Во время
поездок Эмбо за границу его заменяли или Орлов, или Розанов. Они тоже
пользовались благоволением старого князя и тоже не упускали своего. Их
парикмахерская была напротив дома генерал-губернатора, под гостиницей "Дрезден",
и в числе мастеров тоже были французы, тогда модные в Москве. Половина лучших
столичных парикмахерских принадлежала французам, и эти парикмахерские были
учебными заведениями для купеческих саврасов. Западная культура у нас с давних
времен прививалась только наружно, через парикмахеров и модных портных. И
старается "французик из Бордо" около какого-нибудь Леньки или Сереньки с
Таганки, и так-то вокруг него извивается, и так-то наклоняется, мелким барашком
завивает и орет: — Мал-шик!.. Шипси!.. Пока вихрастый мальчик подает горячие
щипцы, Ленька и Серенька, облитые одеколоном и вежеталем, ковыряют в носу, и оба
в один голос просят: — Ты меня уж так причеши таперича, чтобы без тятеньки
выходило а-ля-ка-пуль, а при тятеньке по-русски. Здесь они перенимали у мастеров
манеры, прически и учились хорошему тону, чтобы прельщать затем за- москворецких
невест и щеголять перед яровскими певицами... Обставлены первосортные
парикмахерские были по образцу лучших парижских. Все сделано по-заграничному, из
лучшего материала. Парфюмерия из Лондона и Парижа... Модные журналы экстренно из
Парижа... В дамских залах--великие художники по прическам, люди творческой
куаферской фантазии, знатоки стилей, психологии и разговорщики. В будуарах
модных дам, молодящихся купчих и невест-миллионерш они нередко поверенные всех
их тайн, которые умеют хранить... Они друзья с домовой прислугой--она
выкладывает им все сплетни про своих хозяев... Они знают все новости и всю
подноготную своих клиентов и умеют учесть, что кому рассказать можно, с кем и
как себя вести... Весьма наблюдательны и даже остроумны... Один из них, как и
все, начавший карьеру с подавания щипцов, доставил в одну из редакций свой
дневник, и в нем были такие своеобразные перлы: будуар, например, он называл
"блудуар". А в слове "невеста" он "не" всегда писал отдельно. Когда ему указали
на эти грамматические ошибки, он сказал: — Так вернее будет. В этом дневнике,
кстати сказать, попавшем в редакционную корзину, был описан первый
"электрический" бал в Москве. Это было в половине восьмидесятых годов. Первое
электрическое освещение провели в купеческий дом к молодой вдове-миллионерше, и
первый бал с электрическим освещением был назначен у нее. Роскошный дворец со
множеством комнат и всевозможных уютных уголков сверкал разноцветными лампами.
Только танцевальный зал был освещен ярким белым светом. Собралась вся
прожигающая жизнь Москва, от дворянства до купечества. Автор дневника
присутствовал на балу, конечно, у своих друзей, прислуги, загримировав перед
балом в "блудуаре" хозяйку дома применительно к новому освещению. Она была
великолепна, но зато все московские щеголихи в бриллиантах при новом,
электрическом свете тан- цевального зала показались скверно раскрашенными
куклами: они привыкли к газовым рожкам и лампам. Красавица хозяйка дома была
только одна с живым цветом лица. Танцевали вплоть до ужина, который готовил сам
знаменитый Мариус из "Эрмитажа". При лиловом свете столовой мореного дуба все
лица стали мертвыми, и гости старались искусственно вызвать румянец обильным
возлиянием дорогих вин. Как бы то ни было, а ужин был весел, шумен, пьян — и...
вдруг потухло электричество! Минут через десять снова загорелось... Скандал! Кто
под стол лезет... Кто из-под стола вылезает... Во всех позах осветило... А дамы!
— До сих пор одна из них,-- рассказывал мне автор дневника и очевидец,--она уж
и тогда-то не молода была, теперь совсем старуха, я ей накладку каждое
воскресенье делаю,-- каждый раз в своем блудуаре со смехом про этот вечер
говорит... "Да уж забыть пора",-- как-то заметил я ей. "И што ты... Про хорошее
лишний раз вспомнить приятно!". Модные парикмахерские засверкали парижским шиком
в шестидесятых годах, когда после падения крепостного права помещики прожигали
на все манеры полученные за землю и живых людей выкупные. Москва шиковала вовсю,
и налезли парикмахеры-французы из Парижа, а за ними офранцузились и русские, и
какой-нибудь цирюльник Елизар Баранов на Ямской не успел еще переменить вывески:
"Цырюльня. Здесь ставят пиявки, отворяют кровь, стригут и бреют Баранов", а уж
тоже козлиную бородку отпустил и тоже кричит, завивая приказчика из Ножевой
линии: — Мальшик, шипси! Шевелись, дьявол! И все довольны. Еще задолго до этого
времени первым блеснул парижский парикмахер Гивартовский на Моховой. За ним
Глазов на Пречистенке, скоро разбогатевший от клиен- тов своего дворянского
района Москвы. Он нажил десяток домов, почему и переулок назвали Глазовским.
Лучше же всех считался Агапов в Газетном переулке, рядом с церковью Успения. Ни
раньше, ни после такого не было. Около дома его в дни больших балов не проехать
по переулку: кареты в два ряда, два конных жандарма порядок блюдут и кучеров
вызывают. Агапов всем французам поперек горла встал: девять дамских самых
первоклассных мастеров каждый день объезжали по пятнадцати--двадцати домов.
Клиенты Агапова были только родовитые дворяне, князья, графы. В шестидесятых
годах носили шиньоны, накладные косы и локоны, "презенты" из вьющихся волос.
Расцвет парикмахерского дела начался с восьмидесятых годов, когда пошли прически
с фальшивыми волосами, передними накладками, затем "трансформатионы" из вьющихся
волос кругом головы,--все это из лучших, настоящих волос. Тогда волосы шли
русские, лучше принимавшие окраску, и самые дорогие--французские. Денег не
жалели. Добывать волосы ездили по деревням "резчики", которые скупали косы у
крестьянок за ленты, платки, бусы, кольца, серьги и прочую копеечную дрянь.
Прически были разных стилей, самая модная: "Екатерина II" и "Людовики" XV и XVI.
После убийства Александра II, с марта 1881 года, все московское дворянство
носило год траур и парикмахеры на них не работали. Барские прически стали носить
только купчихи, для которых траура не было. Барских парикмахеров за это время
съел траур. А с 1885 года французы окончательно стали добивать русских мастеров,
особенно Теодор, вошедший в моду и широко развивший дело... Но все-таки, как ни
блестящи были французы, русские парикмахеры Агапов и Андреев (последний с 1880
года) занимали, как художники своего искусства, первые места. Андреев даже
получил в Париже звание профессора куафюры, ряд наград и почетных дипломов.
Славился еще в Газетном переулке парикмахер Базиль. Так и думали все, что он был
француз, на самом же деле это был почтенный москвич Василий Иванович Яковлев.
Модные парикмахеры тогда очень хорошо зарабатывали: таксы никакой не было. --
Стригут и бреют и карманы греют! — острили тогда про французских парикмахеров.
Конец этому положил Артемьев, открывший обширный мужской зал на Страстном
бульваре и опубликовавший: "Бритье 10 копеек с одеколоном и вежеталем. На чай
мастера не берут". И средняя публика переполняла его парикмахерскую, при которой
он также открыл "депо пиявок". До того времени было в Москве единственное "депо
пиявок", более полвека помещавшееся в маленьком сереньком домике, приютившемся к
стене Страстного монастыря. На окнах стояли на утеху гуляющих детей огромные
аквариумы с пиявками разных размеров. Пиявки получались откуда-то с юга и в
"депо" приобретались для больниц, фельдшеров и захолустных окраинных цирюлен,
где еще парикмахеры ставили пиявки. "Депо" принадлежало Молодцовым, из семьи
которых вышел известный тенор шестидесятых и семидесятых годов П. А. Молодцов,
лучший Торопка того времени. В этой роли он удачно дебютировал в Большом театре,
но ушел оттуда, поссорившись с чиновниками, и перешел в провинцию, где
пользовался огромным успехом. — Отчего же ты, Петрушка, ушел из императорских
театров да Москву на Тамбов сменял? — спрашивали его Друзья. — От
пиявок!--отвечал он. Были великие искусники создавать дамские прически, но не
менее великие искусники были и мужские парикмахеры. Особенным умением
подстригать усы славился Липунцов на Большой Никитской, после него Лягин и тогда
еще совсем молодой, его мастер, Николай Андреевич. Лягина всегда посещали старые
актеры, а Далматов называл его "мой друг". В 1879 году мальчиком в Пензе при
театральном парикмахере Шишкове был ученик, маленький Митя. Это был любимец
пензенского антрепренера В. П. Далматова, который единственно ему позволял
прикасаться к своим волосам и учил его гриму. Раз В. П. Далматов в свой бенефис
поставил "Записки сумасшедшего" и приказал Мите приготовить лысый парик. Тот
принес на спектакль мокрый бычий пузырь и начал напяливать на выхоленную
прическу Далматова... На крик актера в уборную сбежались артисты. — Вы великий
артист, Василий Пантелеймонович, но позвольте и мне быть артистом своего
дела!--задрав голову на высокого В. П. Далматова, оправдывался мальчуган.--
Только примерьте! В. П. Далматов наконец согласился--и через несколько минут
пузырь был напялен, кое-где подмазан, и глаза В. П. Далматова сияли от
удовольствия: совершенно голый череп при его черных глазах и выразительном гриме
производил сильное впечатление. И сейчас еще работает в Москве
восьмидесятилетний старик, чисто выбритый и бодрый. — Я все видел-- и горе и
славу, но я всегда работал, работаю и теперь, насколько хватает сил,--говорит он
своим клиентам. — Я крепостной, Калужской губернии. Когда в 1861 году нам дали
волю, я ушел в Москву — дома есть было нечего; попал к земляку дворнику,
который определил меня к цирюльнику Артемову, на Сретенке в доме Малюшина. Спал
я на полу, одевался рваной шубенкой, полено в головах. Зимой в цирюльне было
холодно. Стричься к нам ходил народ с Сухаревки. В пять часов утра хозяйка
будила идти за водой на бассейн или на Сухаревку, или на Трубу. Зимой с ушатом
на санках, а летом с ведрами на коромысле... Обувь--старые хозяйские сапожишки.
Поставишь самовар... Сапоги хозяину вычистишь. Из колодца воды мыть посуду
принесешь с соседнего двора. Хозяева вставали в семь часов пить чай. Оба злые.
Хозяин чахоточный. Били чем попало и за все,-- все не так. Пороли розгами,
привязавши к скамье. Раз после розог два месяца в больнице лежал--загноилась
спина... Раз выкинули зимой на улицу и дверь заперли. Три месяца в больнице в
горячке лежал... С десяти утра садился за работу--делать парики, вшивая по
одному волосу: в день был урок сделать в три пробора 30 полос. Один раз заснул
за работой, прорвал пробор и жестоко был выдран. Был у нас мастер, пьяный тоже
меня бил. Раз я его с хозяйской запиской водил в квартал, где его по этой
записке выпороли. Тогда такие законы были--пороть в полиции по записке хозяина.
Девять лет я отбыл у него, получил звание подмастерья и поступил по контракту к
Агапову на шесть лет мастером, а там открыл свою парикмахерскую, а потом в
Париже получил звание профессора. Это и был Иван Андреевич Андреев. В 1888 и в
1900 годах он участвовал в Париже на конкурсе французских парикмахеров и получил
за прически ряд наград и почетный диплом на звание действительного заслуженного
профессора парикмахерского искусства. В 1910 году он издал книгу с сотней
иллюстрации, которые увековечили прически за последние полвека.
ДВА КРУЖКА
Московский артистический кружок был основан в шестидесятых годах и окончил свое
существование в начале восьмидесятых годов. Кружок занимал весь огромный
бельэтаж бывшего голицынского дворца, купленного в сороковых годах купцом
Бронниковым. Кружку принадлежал ряд зал и гостиных, которые образовывали круг с
огромными окнами на Большую Дмитровку с одной стороны, на Театральную площадь--с
другой, а окна белого голицынского зала выходили на Охотный ряд. Противоположную
часть дома тогда занимали сцена и зрительный зал, значительно перестроенные
после пожара в начале этого столетия. Круг роскошных, соединенных между собой
зал и гостиных замыкал несколько мелких служебных комнат без окон,
представлявших собой островок, замаскированный наглухо стенами, вокруг которого
располагалось круглое фойе. Любимым местом гуляющей по фойе публики всегда был
белый зал с мягкой мебелью и уютными уголками. Великим постом это фойе
переполнялось совершенно особой публикой--провинциальными актерами,
съезжавшимися для заключения условий с антрепренерами на предстоящий сезон. По
блестящему паркету разгуливали в вычурных костюмах и первые "персонажи", и очень
бедно одетые маленькие актеры, хористы и хористки. Они мешались в толпе с
корифеями столичных и провинциальных сцен и важными, с золотыми цепями, в
перстнях антрепренерами, приехавшими составлять труппы для городов и городишек.
Тут были косматые трагики с громоподобным голосом и беззаботные будто бы, а на
самом деле себе на уме комики — "Аркашки" в тетушкиных кацавейках и в сапогах
без подошв, утраченных в хождениях "из Вологды в Керчь и из Керчи в Вологду". И
все это шумело, гудело, целовалось, обнималось, спорило и голосило. Великие не
очень важничали, маленькие не раболепствовали. Здесь все чувствовали себя
запросто: Гамлет и могильщик, Пиккилы и Ахиллы, Мария Стюарт и слесарша
Пошлепкина. Вспоминали былые сезоны в Пинске, Минске, Хвалынске и Иркутске. Все
актеры и актрисы имели бесплатный вход в Кружок, который был для них
необходимостью: это было единственное место для встреч их с антрепренерами. Из
года в год актерство помещалось в излюбленных своих гостиницах и меблирашках,
где им очищали места содержатели, предупрежденные письмами, хотя в те времена и
это было лишнее: свободных номеров везде было достаточно, а особенно в таких
больших гостиницах, как "Челыши". Теперь на месте "Челышей" высится огромное
здание гостиницы "Метрополь", с ее разноцветными фресками и "Принцессой Грезой"
Врубеля, помогавшего вместе с архитектором Шехтелем строителю "Метрополя" С. И.
Мамонтову. А в конце прошлого столетия здесь стоял старинный домище Челышева с
множеством номеров на всякие цены, переполненных великим постом съезжавшимися в
Москву актерами. В "Челышах" останавливались и знаменитости, занимавшие номера
бельэтажа с огромными окнами, коврами и тяжелыми гардинами, и средняя актерская
братия--в верхних этажах с отдельным входом с площади, с узкими, кривыми,
темными коридорами, насквозь пропахшими керосином и кухней. Во второй половине
поста многие переезжали из бельэтажа наверх... подешевле. Вторым актерским
пристанищем были номера Голяшкина, потом — Фальцвейна, на углу Тверской и
Газетного переулка. Недалеко от них, по Газетному и Долгоруковскому переулкам,
помещались номера "Принц", "Кав- каз" и другие. Теперь уже и домов этих нет, на
их месте стоит здание телеграфа. Не менее излюбленным местом были "Черныши", в
доме Олсуфьева, против Брюсовского переулка. Были еще актерские номера на
Большой Дмитровке, на Петровке, были номера при Китайских банях, на Неглинном,
довольно грязные, а самыми дешевыми были меблирашки "Семеновка" на Сретенском
бульваре, где в 1896 году выстроен огромный дом страхового общества "Россия". В
"Семеновку" пускали жильцов с собаками. Сюда главным образом приезжали из
провинции комические старухи на великий пост. Начиная от "Челышей" и кончая
"Семеновкой", с первой недели поста актеры жили весело. У них водились водочка,
пиво, самовары, были шумные беседы... Начиная с четвертой--начинало стихать.
Номера постепенно освобождались: кто уезжал в провинцию, получив место, кто
соединялся с товарищем в один номер. Начинали коптить керосинки: кто прежде
обедал в ресторане, стал варить кушанье дома, особенно семейные. Керосинка не
раз решала судьбу людей. Скажем, у актрисы А. есть керосинка. Актер Б., из
соседнего номера, прожился, обедая в ресторане. Случайный разговор в коридоре,
разрешение изжарить кусок мяса на керосинке... Раз, другой... — А я тоже
собираюсь купить керосинку! Уж очень удобно! — говорит актер Б. — Да зачем же,
когда у меня есть!--отвечает актриса А. Проходит несколько дней. — Ну, что зря
за номер платить! Переноси свою керосинку ко мне... У меня комната побольше! И
счастливый брак на "экономической" почве состоялся. Актеры могли еще видеться с
антрепренерами в театральных ресторанах: "Щербаки" на углу Кузнецкого переулка и
Петровки, "Ливорно" в Кузнецком переулке и "Вельде" за Большим театром; только
для актрис, кроме Кружка, другого места не было. Здесь они встречались с
антрепренерами, с товарищами по сцене, могли получить контрамарку в театр и
повидать воочию своих драматургов: Островского, Чаева, Потехина, Юрьева, а также
многих других писателей, которых знали только по произведениям, и встретить
знаменитых столичных актеров: Самарина, Шумского, Садовского, Ленского, Музиля,
Горбунова, Киреева. Провинциальные актеры имели возможность и дебютировать в
пьесах, ставившихся на сцене Кружка--единственном месте, где разрешалось играть
великим постом. Кружок умело обошел закон, запрещавший спектакли во время
великого поста, в кануны праздников и по субботам. Кружок ставил--с разрешения
генерал-губернатора князя Долгорукова, воображавшего себя удельным князем и не
подчинявшегося Петербургу,-- спектакли и постом, и по субботам, но с тем только,
чтобы на афишах стояло: "сцены из трагедии "Макбет", "сцены из комедии "Ревизор"
или "сцены из оперетты "Елена Прекрасная", хотя пьесы шли целиком.
Литературно-художественный кружок основался совершенно случайно в немецком
ресторане "Альпийская роза" на Софийке. Вход в ресторан был строгий: лестница в
коврах, обставленная тропическими растениями, внизу швейцары, и ходили сюда
завтракать из своих контор главным образом московские немцы. После спектаклей
здесь собирались артисты Большого и Малого театров и усаживались в двух
небольших кабинетах. В одном из них председательствовал певец А. И. Барцал, а в
другом--литератор, историк театра В. А. Михайловский — оба бывшие посетители
закрывшегося Артистического кружка. Как-то в память этого объединявшего
артистический мир учреждения В. А. Михайловский предложил устраивать время от
времени артистические ужины, а для начала в ближайшую субботу собраться в
Большой Московской гостинице. Мысль эта была подхвачена единодушно, и собралось
десятка два артистов с семьями. Весело провели время, пели, танцевали под рояль.
Записались тут же на следующий вечер, и набралось желающих так много, что
пришлось в этой же гостинице занять большой зал... На этом вечере был весь цвет
Малого и Большого театров, литераторы и музыканты. Читала М. Н. Ермолова, пел
Хохлов, играл виолончелист Брандуков. Программа вышла богатая. И весной 1898
года состоялось в ресторане "Эрмитаж" учредительное собрание, выработан был
устав, а в октябре 1899 года, в год столетия рождения Пушкина, открылся
Литературно-художественный кружок в доме графини Игнатьевой, на Воздвиженке.
Роскошные гостиные, мягкая мебель, отдельные столики, уголки с трельяжами,
камины, ковры, концертный рояль... Уютно, интимно... Эта интимность Кружка и
была привлекательна. Приходили сюда отдыхать, набираться сил и вдохновения,
обменяться впечатлениями и переживать счастливые минуты, слушая и созерцая
таланты в этой непохожей на клубную обстановке. Здесь каждый участвующий не знал
за минуту, что он будет выступать. Под впечатлением общего настроения,
наэлектризованный предыдущим исполнителем, поднимался кто-нибудь из
присутствовавших и читал или монолог, или стихи из-за своего столика, а если
певец или музыкант — подходил к роялю. Молодой еще, застенчивый и скромный,
пробирался аккуратненько между столиками Шаляпин, и его бархатный молодой бас
гремел: Люди гибнут за металл... Потом чаровал нежный тенор Собинова. А за ними
вставали другие, великие тех дней. Звучала музыка известных тогда музыкантов...
Скрябин, Игумнов, Корещенко.... От музыки Корещенки Подохли на дворе щенки,--
сострил раз кто-то, но это не мешало всем восторгаться талантом юного
композитора-пианиста. Все больше и больше собиралось посетителей, больше
становилось членов клуба. Это был единственный тогда клуб, где членами были и
дамы. От наплыва гостей и новых членов тесно стало в игнатьевских залах.
Отыскали новое помещение, на Мясницкой. Это красивый дом на углу Фуркасовского
переулка. Еще при Петре I принадлежал он Касимовскому царевичу, потом
Долгорукову, умершему в 1734 году в Березове в ссылке, затем Черткову,
пожертвовавшему свою знаменитую библиотеку городу, и в конце концов купчиха
Обидина купила его у князя Гагарина, наследника Чертковых, и сдала его под
Кружок. Помещение дорогое, расходы огромные, но число чле- нов росло не по дням,
а по часам. Для поступления в действительные члены явился новый термин:
"общественный деятель". Это было очень почтенно и модно и даже иногда заменяло
все. В баллотировочной таблице стояло: "...такой-то, общественный деятель",-- и
выборы обеспечены. В члены-соревнователи выбирали совсем просто, без всякого
стажа. Но членских взносов оказалось мало. Пришлось организовать карточную игру
с запрещенной "железкой". Члены Охотничьего клуба, избранные и сюда, сумели
организовать крупную игру, и штрафы с засидевшихся за "железкой" игроков
пополняли кассу. Штрафы были такие: в 2 часа ночи--30 копеек, в 2 часа 30
минут-- 90 копеек, то есть удвоенная сумма плюс основная, в 3 часа — 2 рубля 10
копеек, в 3 часа 30 минут — 4 рубля 50 копеек, в 4 часа--9 рублей 30 копеек, в
5 часов-- 18 рублей 60 копеек, а затем Кружок в 6 часов утра закрывался, и
игроки должны были оставлять помещение, но нередко игра продолжалась и днем, и
снова до вечера... Игра была запрещенная, полиция следила за клубом, и были
случаи, что составлялся протокол, и "железка" закрывалась. Тут поднимались
хлопоты о разрешении, даже печатались статьи в защиту клубной игры, подавались
слезницы генерал-губернатору, где доказывалось, что игра не вред, а чуть ли не
благодеяние, и опять играли до нового протокола. Тесно стало помещение, да и
карточные комнаты были слишком на виду. В это время Елисеев в своем "дворце
Бахуса" отделал роскошное помещение с лепными потолками и сдал его Кружку. Тут
были и удобные, сокровенные комнаты для "железки", и залы для исполнительных
собраний, концертов, вечеров. Кружок сделался самым модным буржуазным клубом, и
помещение у Елисеева опять стало тесно. Выработан был план, по которому отделали
на Большой Дмитровке старинный барский особняк. В бельэтаже--огромный
двухсветный зал для заседаний, юбилеев, спектаклей, торжественных обедов, ужинов
и вторничных "собеседований". Когда зал этот освобождался к двум часам ночи,
стулья перед сценой убирались, вкатывался десяток круглых столов для "железки",
и шел открытый азарт вовсю, переносившийся из разных столовых, гостин
...Закладка в соц.сетях
