Жанр: Драма
Москва и москвичи
... Эти деньги пойдут на помощь
политическим заключенным. — Сейчас. Василий Яковлевич исчез и принес радужную
сторублевку. — На такое великое дело извольте получить. Только этим и памятен
был ресторанчик "Венеция", днем обслуживающий прохожих на Кузнецком мосту
среднего класса и служащих в учреждениях, а шатающаяся франтоватая публика не
удостаивала вниманием дешевого ресторанишка, предпочитая ему кондитерские или
соседнюю "Альпийскую розу" и "Билло". Рестораном еще назывался трактир
"Молдавия" в Грузинах, где днем и вечером была обыкновенная публика, пившая
водку, а с пяти часов утра к грязному крыльцу деревянного голубовато-серого дома
подъезжали личахи-одиночки, пары и линейки с цыганами. Это был цыганский
трактир. После "Яра", "Стрельны" и "Эльдорадо" цыгане, жившие все в Грузинах,
приезжали сюда "пить чай", а с ними и их поклонники. А невдалеке от "Молдавии",
на Большой Грузинской, в доме Харламова, в эти же часы оживлялся более скромный
трактир Егора Капкова. В шесть часов утра чистый зал трактира сплошь был полон
фрачной публикой. Это официанты загородных ресторанов, кончившие свою трудовую
ночь, приезжали кутнуть в своем кругу: попить чайку, выпить водочки, съесть
селяночку с капустой. И, насмотревшись за ночь на важных гостей, сами важничали
и пробирали половых в белых рубашках за всякую ошибку и даже иногда подражали
тем, которым они служили час назад, важно подзывали половых: — Человек, это
тебе на чай. И давал гривенник "человек" во фраке человеку в рубашке. Фрак
прибавлял ему кавычки. А мальчиков половых экзаменовали. Подадут чай, а старый
буфетчик колотит ногтем указательного пальца себя по зубам: — Дай железные! Или
прикажет: — Дай мне в зубы, чтобы дым пошел! И опытный мальчик подает ему
щипчики для сахара, приносит папиросы и зажигает спичку. На углу Остоженки и
1-го Зачатьевского переулка в первой половине прошлого века был большой
одноэтажный дом, занятый весь трактиром Шустрова, который сам с семьей жил в
мезонине, а огромный чердак да еще пристройки на крыше были заняты голубятней,
самой большой во всей Москве. Тучи голубей всех пород и цветов носились над
окружающей местностью, когда семья Шустрова занималась любимым московским
спортом-- гоняла голубей. В числе любителей бывал и богатый трактирщик И. Е.
Красовский. Он перекупил у Шустрова его трактир и уговорил владельца сломать
деревянный дом и построить каменный по его собственному плану, под самый большой
трактир в Москве. Дом был выстроен каменный, трехэтажный, на две улицы. Внизу
лавки, второй этаж под "дворянские" залы трактира с массой отдельных кабинетов,
а третий, простонародный трактир, где главный зал с низеньким потолком был
настолько велик, что в нем помещалось больше ста столов, и середина была
свободна для пляски. Внизу был поставлен оркестрион, а вверху эстрада для
песенников и гар- монистов.. Один гармонист заиграет, а сорок человек пляшут. А
над домом по-прежнему носились тучи голубей, потому что и Красовский и его
сыновья были такими же любителями, как и Шустровы, и у них под крышей также была
выстроена голубятня. "Голубятня"--так звали трактир, и никто его под другим
именем не знал, хотя официально он так не назывался, и в печати появилось это
название только один раз, в московских газетах в 1905 году, в заметке под
заглавием: "Арест революционеров в "Голубятне". Еще задолго до 1905 года уютные
и сокровенные от надзора полиции кабинеты "Голубятни" служили местом сходок и
встреч тогдашних революционеров, а в 1905 году там бывали огромные митинги.
Очень уж удобные залы выстроил Красовский. Здесь по утрам, с пяти часов,
собирались лакеи, служившие по ужинам, обедам и свадьбам, делить доходы и пить
водку. Здесь справлялись и балы, игрались "простонародные" свадьбы, и здесь
собиралась "вязка", где шайка аукционных скупщиков производила расчеты со своими
подручными, сводившими аукционы на нет и отбивавшими охоту постороннему
покупателю пробовать купить что-нибудь на аукционе: или из-под рук вырвут
хорошую вещь, или дрянь в такую цену вгонят, что навсегда у всякого отобьют
охоту торговаться. Это на их жаргоне называлось: "надеть чугунную шляпу". Кроме
этой полупочтенной ассоциации "Чугунных шляп", здесь раза два в месяц
происходили петушиные бои. В назначенный вечер часть зала отделялась, посредине
устраивалась круглая арена, наподобие цирковой, кругом уставлялись скамьи и
стулья для зрителей, в число которых допускались только избранные, любители
этого старого московского спорта, где, как впоследствии на бегах и скачках,
существовал своего рода тотализатор--держались крупные пари за победителя. К
известному часу подъезжали к "Голубятне" богатые купцы, но всегда на извозчиках,
а не на своих рысаках, для конспирации, поднимались на второй этаж, проходили
мимо ряда закрытых кабинетов за буфет, а оттуда по внутренней лестнице
пробирались в отгороженное помещение и занимали места вокруг арены. За ними один
за одним входили через этот зал в отдельный кабинет люди с чемоданами. Это
охотники приносили своих петухов, английских бойцовых, без гребней и без
бородок, с остро отточенными шпорами. Начинался отчаянный бой. Арена обливалась
кровью. Одичалые зрители, с горящими глазами и судорогами на лице, то замирали,
то ревели по-звериному. Кого-кого здесь не было: и купечество именитое, и важные
чиновники, и богатые базарные торгаши, и театральные барышники, и "Чугунные
шляпы". Пари иногда доходили до нескольких тысяч рублей. Фаворитами публики
долгое время были выписанные из Англии петухи мучника Ларионова, когда-то
судившегося за поставку гнилой муки на армию, но на своих петухах опять
выскочившего в кружок богатеев, простивших ему прошлое "за удачную петушиную
охоту". Эти бои оканчивались в кабинетах и залах второго этажа трактира
грандиознейшей попойкой. Сам Красовский был тоже любитель этого спорта,
дававшего ему большой доход по трактиру. Но последнее время, в конце столетия,
Красовский сделался ненормальным, больше проводил время на "Голубятне", а если
являлся в трактир, то ходил по залам с безумными глазами, распевал псалмы, и...
его, конечно, растащили: трактир, когда-то "золотое дно", за долги перешел в
другие руки, а Красовский кончил жизнь почти что нищим. Кроме "Голубятни" где-то
за Москвой-рекой тоже происходили петушиные бои, но там публика была сбродная.
Дрались простые русские петухи, английские бойцовые не допускались. Этот трактир
назывался "Ловушка". В грязных закоулках и помойках со двора был вход в холодный
сарай, где была устроена арена и где публика была еще азартнее и злее. Третье
место боев была "Волна" на Садовой--уж совсем разбойничий притон, наполненный
сбродом таинственных ночлежников. Среди московских трактиров был
один-единственный, где раз в году, во время весеннего разлива, когда с верховьев
Москвы-реки приходили плоты с лесом и дровами, можно было видеть деревню.
Трактир этот, обширный и грязный, был в Дорогомилове, как раз у Бородинского
моста, на берегу Москвы-реки. Эти несколько дней прихода плотов были в
Дорогомилове и гулянкой для москвичей, запруживавших и мост и набережную,
любуясь на работу удальцов-сгонщиков, ловко проводивших плоты под устоями моста,
рискуя каждую минуту разбиться и утонуть. У Никитских ворот, в доме Боргеста,
был трактир, где одна из зал была увешана закрытыми бумагой клетками с
соловьями, и по вечерам и рано утром сюда сходились со всей Москвы любители
слушать соловьиное пение. Во многих трактирах были клетки с певчими птицами,
как, например, у А. Павловского на Трубе и в Охотничьем трактире на Неглинной. В
этом трактире собирались по воскресеньям, приходя с Трубной площади, где
продавали собак и птиц, известные московские охотники. А. Т. Зверев имел два
трактира--один в Гавриковом переулке "Хлебная биржа". Там заседали
оптовики-миллионеры, державшие в руках все хлебное дело, и там доедались все
крупные сделки за чайком. Это был самый тихий трактир. Даже голосов не слышно.
Солидные купцы делают сделки с уха на ухо, разве иногда прозвучит: — Натура сто
двадцать шесть... — А овес? — Восемьдесят... И то и дело получают они
телеграммы своих агентов из портовых городов о ценах на хлеб. Иной поморщится,
прочитав телеграмму,--убыток. Но слово всегда было верно, назад не попятится.
Хоть разорится, а слово сдержит... На столах стоят мешочки с пробой хлеба. Масса
мешочков на вешалке в прихожей... И на столах, в часы биржи, кроме чая --
ничего... А потом уж, после "делов", завтракают и обедают. Другой трактир у
Зверева был на углу Петровки и Рахмановского переулка, в доме доктора А. С.
Левенсона, отца известного впоследствии типографщика и арендатора афиш и изданий
казенных театров Ал. Ал. Левенсона. Здесь в дни аукционов в ломбардах и ссудных
кассах собиралась "вязка". Это--негласное, существовавшее все-таки с ведома
полиции, но без официального раз- решения, общество маклаков, являвшихся на
аукцион и сбивавших цены, чтобы купить даром ценные вещи, что и ухитрялись
делать. "Вязка" после каждого аукциона являлась к Звереву, и один из залов
представлял собой странную картину: на столах золото, серебро, бронза,
драгоценности, на стульях материи, из карманов вынимают, показывают и
перепродают часы, ожерелья. Тут "вязка" сводит счеты и делит между собой барыши
и купленные вещи. В свою очередь, в зале толкутся другие маклаки, сухаревские
торговцы, которые скупают у них товар... Впоследствии трактир Зверева был
закрыт, а на его месте находилась редакция "Русского слова", тогда еще маленькой
газетки. Сотрудники газет и журналов тогда не имели своего постоянного трактира.
Зато "фабрикаторы народных книг", книжники и издатели с Никольской, собирались в
трактире Колгушкина на Лубянской площади, и отсюда шло "просвещение" сермяжной
Руси. Здесь сходились издатели: И. Морозов, Шарапов, Земский, Губанов, Манухин,
оба Абрамовы, Преснов, Ступин, Наумов, Фадеев, Желтов, Живарев. Каждая из этих
фирм ежегодно издавала по десяти и более "званий", то есть наименований книг,--
от листовки до книжки в шесть и более листов, в раскрашенной обложке, со
страшным заглавием и ценою от полутора рублей за сотню штук. Печаталось каждой
не менее шести тысяч экземпляров. Здесь-то, за чайком, издатели и давали заказы
"писателям". "Писатели с Никольской!"-- их так и звали. Стены этих трактиров
видали и крупных литераторов, прибегавших к "издателям с Никольской" в минуту
карманной невзгоды. Большей частью сочинители были из выгнанных со службы
чиновников, офицеров, неокончивших студентов, семинаристов, сынов литературной
богемы, отвергнутых корифеями и дельцами тогдашнего литературного мира. Сидит за
столиком с парой чая у окна издатель с одним из таких сочинителей. — Мне бы
надо новую "Битву с кабардинцами". — Можно, Денис Иванович. — Поскорей надо. В
неделю напишешь? — Можно-с... На сколько листов? — Листов на шесть. В двух
частях издам. — Ладно-с. По шести рубликов за лист. — Жирно, облопаешься. По
два! — Ну хорошо, по пяти возьму. Сторгуются, и сочинитель через две недели
приносит книгу. За другим столом сидит с книжником человек с хорошим именем, но
в худых сапогах... — Видите, Иван Андреевич, ведь у всех ваших конкурентов есть
и "Ледяной дом", и "Басурман" и "Граф Монтекристо", и "Три мушкетера", и "Юрий
Милославский". Но ведь это вовсе не то, что писали Дюма, Загоскин, Лажечников.
Ведь там черт знает какая отсебятина нагорожена... У авторов косточки в гробу
перевернулись бы, если бы они узнали. — Ну-к што ж. И у меня они есть... У
каждого свой "Юрий Милославский", и свой "Монтекристо"--и подписи: Загоскин,
Лажечников, Дюма. Вот я за тем тебя и позвал. Напиши мне "Тараса Бульбу". — То
есть как "Тараса Бульбу"? Да ведь это Гоголя! — Ну-к што ж. А ты напиши, как у
Гоголя, только измени малость, по-другому все поставь да поменьше сделай, в
листовку. И всякому интересно, что Тарас Бульба, а не какой не другой. И всякому
лестно будет, какая, мол, это новая такая Бульба! Тут, брат, важно заглавие, а
"ЯМА"
...С Тверской мы прошли через Иверские ворота и свернули в глубокую арку
старинного дома, где прежде помещалось губернское правление. — Ну вот, здесь я
и живу, зайдем. Перешли двор, окруженный кольцом таких же старинных зданий,
вошли еще в арку, в которой оказалась лестница, ведущая во второй этаж. Темный
коридор, и из него в углублении дверь направо. — Вот и пришли! Скрипнула
тяжелая дверь, и за ней открылся мрак. — Тут немного вниз... Дайте руку... Я
спустился в эту темноту, держась за руку моего знакомого. Ничего не видя кругом,
сделал несколько шагов. Щелкнул выключатель, и яркий свет электрической лампы
бросил тень на ребра сводов. Желтые полосы заиграли на переплетах книг и на
картинах над письменным столом. Я очутился в большой длинной комнате с нависшими
толстенными сводами, с глубокой амбразурой маленького, темного, с решеткой окна,
черное пятно которого зияло на освещенной стене. И представилось мне, что у
окна, за столом сидит летописец и пишет... Еще одно, последнее сказанье — И
летопись окончена моя...-- мелькнуло в памяти... Я стоял и молчал. — Нет, это
положительно келья Пимена! Лучшей декорации нельзя себе представить...-- сказал
я. — Не знаю, была ли здесь келья Пимена, а что именно здесь, в этой комнате,
была "яма", куда должников сажали,--это факт... — Так вот она, та самая "яма",
которая упоминается и у Достоевского, и у Островского. Ужасная тюрьма для
заключенных не за преступления, а просто за долги. Здесь сидели жертвы
несчастного случая, неумения вести дело торговое, иногда — разгула. "Яма"--это
венец купеческой мстительной жадности. Она существовала до революции, которая
начисто смела этот пережиток жестоких времен. По древним французским и
германским законам должник должен был отрабатывать долг кредитору или
подвергался аресту в оковах, пока не заплатит долга, а кредитор обязывался
должника "кормить и не увечить" На Руси в те времена полагался "правеж и выдача
должника истцу головою до искупа". Со времен Петра I для должников учредились
долговые отделения, а до той поры должники сидели в тюрьмах вместе с уголовными.
Потом долговое отделение перевели в "Титы", за Москву-реку, потом в Пресненский
полицейский дом, в третий этаж, но хоть и в третьем этаже было, а название все
же осталось за ним "яма". Однажды сидел там старик, бывший миллионер Плотицын.
Одновременно там же содержалась какая-то купчиха, пожилая женщина, с такой
скорбью в глазах, что положительно было жаль смотреть. Помню я, что заходил туда
по какому-то газетному делу. Когда я спустился обратно по лестнице, то увидел на
крыльце пожилую женщину. Она вошла в контору смотрителя и вскоре вернулась. Я
заинтересовался и спросил смотрителя. — Садиться приходила, да помещения нет,
ремонтируется. У нее семеро детишек, и сидеть она будет за мужнины долги.
Оказывается, в "яме" имелось и женское отделение! В России по отношению к
женщинам прекратились телесные наказания много раньше, чем по отношению к
мужчинам, а от задержания за долги и женщины не избавились. Старый солдат, много
лет прослуживший при "яме", говорил мне: — Жалости подобно! Оно хоть и по
закону, да не по совести! Посадят человека в заключение, отнимут его от семьи,
от детей малых, и вместо того, чтобы работать ему, да, может, работой на ноги
подняться, годами держат его зря за решеткой. Сидел вот молодой человек--только
что женился, а на другой день посадили. А дело-то с подвохом было: усадил его
богач-кредитор только для того, чтобы жену отбить. Запутал, запутал должника, а
жену при себе содержать стал... Сидит такой у нас один, и приходит к нему жена и
дети, мал мала меньше... Слез-то, слез-то сколько!.. Просят смотрителя отпустить
его на праздник, в ногах валяются... Конечно, бывали случаи, что арестованные
удирали на день-два домой, но их ловили и водворяли. Со стороны кредиторов были
разные глумления над своими должниками. Вдруг кредитор перестает вносить
кормовые. И тогда должника выпускают. Уйдет счастливый, радостный, поступит на
место и только что начнет устраиваться, а жестокий кредитор снова вносит
кормовые и получает от суда страшную бумагу, именуемую: "поимочное
свидетельство". И является поверенный кредитора с полицией к только что
начинающему оживать должнику и ввергает его снова в "яму". А то представитель
конкурса, узнав об отлучке должника из долгового отделения, разыскивает его
дома, врывается, иногда ночью, в семейную обстановку и на глазах жены и детей
вместе с полицией сам везет его в долговое отделение. Ловили должников на
улицах, в трактирах, в гостях, даже при выходе из церкви! Но и здесь, как везде:
кому счастье, кому горе. Бывали случаи, что коммерческий суд пришлет указ
отпустить должника, а через месяц опять отсрочку пришлет-- и живет себе человек
на воле. А другой, у которого протекции нет и взятку дать не на что, никаких
указов дождаться не может--разве смотритель из человечности сжалится да к семье
на денек отпустит. Это все жертвы самодурства и "порядка вещей" канцелярского
свойства, жертвы купцов-дисконтеров. Ведь большинство попадало в "яму" из-за
самодурства богатеев-кредиторов, озлобившихся на должника за то, что он не
уплатил, а на себя за то, что в дураках остался и потерял деньги. Или для того,
чтобы убрать с дороги мешающего конкурента. Кредитор злобно подписывал указ и
еще вносил кормовые деньги, по пять рублей восемьдесят пять копеек в месяц. И
много таких мстителей было среди богатого московского купечества, чему
доказательством служило существование долгового отделения, в котором сидело
почти постоянно около тридцати человек.
"ОЛСУФЬЕВСКАЯ КРЕПОСТЬ"
На Тверской, против Брюсовского переулка, в семидесятые и в начале восьмидесятых
годов, почти рядом с генерал-губернаторским дворцом, стоял большой дом
Олсуфьева--четырехэтажный, с подвальными этажами, где помещались лавки и винный
погреб. И лавки и погребок имели два выхода на улицу и во двор — и торговали на
два раствора. Погребок торговал через заднюю дверь всю ночь. Этот оригинальной
архитектуры дом был окрашен в те времена в густой темно-серый цвет. Огромные
окна бельэтажа, какие-то выступы, а в углублениях высокие чугунные решетчатые
лестницы--вход в дом. Подъездов и вестибюлей не было. Посредине дома — глухие
железные ворота с калиткой всегда на цепи, у которой день и ночь дежурили
огромного роста, здоровенные дворники. Снаружи дом, украшенный вывесками
торговых заведений, был в полном порядке. Первый и второй этажи сверкали
огромными окнами богато обставленных магазинов. Здесь были модная парикмахерская
Орлова, фотография Овчаренко, портной Воздвиженский. Верхние два этажа с
незапамятных времен были заняты меблированными комнатами Чернышевой и Калининой,
почему и назывались "Чернышами". В "Чернышах" жили актеры, мелкие служащие,
учителя, студенты и пишущая братия. В 1876 году здесь жил, еще будучи маленьким
актером Малого театра, М. В. Лентовский: бедный номе- ришко, на четвертом этаже,
маленькие два окна, почти наравне с полом, выходившие во двор, а имущества всего
— одно пальтишко, гитара и пустые бутылки. В квартире номер сорок пять во дворе
жил хранитель дома с незапамятных времен. Это был квартальный Карасев, из бывших
городовых, любимец генерал-губернатора князя В. А. Долгорукова, при котором он
состоял неотлучным не то вестовым, не то исполнителем разных личных поручений.
Полиция боялась Карасева больше, чем самого князя, и потому в дом Олсуфьева, что
бы там ни делалось, не совала своего носа. Владелец дома, отставной
штабс-капитан Дм. Л. Олсуфьев, ничего общего с графом Олсуфьевым не имеющий,
здесь не жил, а управлял домом бывший дворник, закадычный друг Карасева, который
получал и с него и с квартирантов, содержателей торговых заведений, огромные
деньги. Но не этот наружный корпус давал главный доход домовладельцам. За вечно
запертыми воротами был огромнейший двор, внутри которого — ряд зданий самого
трущобного вида. Ужас берет, когда посмотришь на сводчатые входы с идущими под
землю лестницами, которые вели в подвальные этажи с окнами, забитыми железными
решетками. Посредине двора--огромнейший флигель. Флигеля с боков, и ни одного
забора, через который можно перелезть. Словом, один выход--только через
охраняемую калитку. А народу было тысячи полторы. Недаром дом не имел другого
названия, как "Олсуфьевская крепость" — по имени его владельца. В промозглых
надворных постройках--сотни квартир и комнат, занятых всевозможными мастерскими.
Пять дней в неделю тихо во дворе, а в воскресенье и понедельник все пьяно и
буйно: стон гармоники, песни, драки, сотни полуголых мальчишек-учеников, детишки
плачут, ревут и ругаются ученики, ни за что ни про что избиваемые мастерами,
которых и самих так же в ученье били. И ничего не видно и не слышно с улицы за
большим двором, а ворота заперты, только в калитку иногда ныряли квартиранты,
которые почище одеты. Остальные вечно томились в крепости. "Мастеровщики"
населяли все это огромное владение, а половина здешней мастеровщины — портные.
Половина портных были бездомные пьяницы и были самыми выгодными, самыми дешевыми
и беззащитными работниками. Пьянство здесь поддерживалось самими хозяевами: оно
приковывало к месту. Разутому и раздетому куда идти? Да и дворник в таком виде
не выпустит на улицу, и жаловаться некому. "Раки" было общее название этих
людей. И сидели "раки" годами в своих норах, полураздетые, босые, имея только
общие опорки, чтобы на двор выбегать, накинув на истлевшую рубаху какие-нибудь
лохмотья. Мечтой каждого был трактир, средством достижения--баня. Покупалась на
базаре дешевого ситцу рубаха, нанковые портки, и в канун праздника
цербер-дворник выпускал "раков" за железные ворота как раз против Брюсовского
переулка, в Стрельцовские бани. Здесь они срывали с себя лохмотья и,
выпарившись, уже облеченные во все чистенькое, там же за пятак остригшись, шли в
трактир Косоурова рядом с банями, а оттуда, в сопровождении трезвых товарищей,
уже ночью исчезали в воротах "крепости". Мастеровые в будние дни начинали работы
в шесть-семь часов утра и кончали в десять вечера. В мастерской портного
Воздвиженского работало пятьдесят человек. Женатые жили семьями в квартирах на
дворе, а холостые с мальчиками-учениками ночевали в мастерских, спали на
верстаках и на полу, без всяких постелей: подушка — полено в головах или свои
штаны, если еще не пропиты. К шести часам утра кипел ведерный самоварище,
заблаговременно поставленный учениками, которые должны были встать раньше всех и
уснуть после всех. У всякого своя кружка, а то просто какая-нибудь банка. Чай
хозяйский, а хлеб и сахар свой, и то не у всех. В некоторых мастерских мальчикам
чай полагался только два раза в год-- на рождество и на пасху, по кружке: --
Чтоб не баловались! После больших праздников, когда пили и похмелялись неделями,
садились за работу почти голыми, сменив в трактире единственную рубашку на
тряпку, чтобы только "стыд прикрыть", Кипяток в семь часов разливали по стаканам
без блюдечек, ставили стаканы на каток, а рядом — огромный медный чайник с
заваренным для колера цикорием. Кухарка (в мастерских ее звали "хозяйка")
подавала по куску пиленого сахара на человека и нарезанный толстыми ломтями
черный хлеб. Посуду убирали мальчики. За обедом тоже служили мальчики. И так
было во всей Москве — ив больших мастерских, и у "грызиков". Мастера бросали
работу, частью усаживались, как работали, "ноги калачиком", на катке вокруг
чашек, а кому не хватало места, располагались стоя вместе с мальчиками и по
очереди черпали большими деревянными ложками щи. Обедали не торопясь. "Хозяйка"
несколько раз подливала щи, потом вываливала в чашку нарезанную кусочками
говядину, и старший из мастеров стучал ложкой по краю чашки. Это в переводе на
человеческую речь значило: "Таскай со всем". После этого тихо и степенно каждый
брал в ложку по одному кусочку мяса, зная, что если захватит два кусочка, то от
старшего по лбу ложкой влетит. Ели молча, ложку после каждого глотка клали на
каток и снова, прожевав мясо и хлеб, черпали вторую. За кашей, всегда гречневой,
с топленым салом, а в постные дни с постным маслом, дело шло веселей: тут уже не
зевай, а то ложкой едва возьмешь, она уже по дну чашки стучит. После обеда
мальчики убирают посуду, вытирают каток, а портные садятся тотчас же за работу.
Посидев за шитьем час, мастера, которым есть что надеть, идут в трактир пить чай
и потом уже вместе с остальными пьют второй, хозяйский чай часов в шесть вечера
и через полчаса опять сидят за работой до девяти. В девять ужин, точнее,
повторение обеда. "Грузиками" назывались владельцы маленьких заведений, в
пять-шесть рабочих и нескольких же мальчиков с их даровым трудом. Здесь
мальчикам было еще труднее: и воды принеси, и дров наколи, сбегай в лавку — то
за хлебом, то за луком на копейку, то за солью, и целый день на посылках, да еще
хозяйских ребят нянчи! Вставай раньше всех, ложись после всех. Выбежать
поиграть, завести знакомство с ребятами — минуты нет. В "Олсуфьевке" мальчикам
за многолюдностью было все-таки веселее, но убегали ребята и оттуда, а уж от
"грызиков" — то и дело. Познакомятся на улице с мальчишками-карманниками,
попадут на Хитровку и делаются жертвами трущобы и тюрьмы... Кроме
"мастеровщины", здесь имели квартиры и жили со своими артелями подрядчики
строительных работ: плотники, каменщики, маляры, штукатуры, или, как их в Москве
звали, "щекатуры". Были десятки белошвейных мастерских, портнишек, вязальщиц,
были прачечные. Это самые тихие и чистенькие квартиры, до отказа набитые
мастерицами и ученицами, спавшими в мастерских вповалку, ходившими босиком, пока
не выйдут из учениц в мастерицы. Их, как и мальчиков, привозили из деревни и
отдавали в ученье на четыре-пять лет без жалованья и тем прикрепляли к месту.
Отбывшие срок учения делались мастерами и мастерицами и оставались жить у своих
хозяев за грошовое жалованье. Некоторые обзаводились семьями.
...Закладка в соц.сетях
