Жанр: Драма
Подполковник медицинской службы
...ассказала всю эту историю и начала другую, про одного матроса,
который влюбился в девушку-летчицу. Левин тоже молчал, выслушал все и вдруг
поднялся.
— Никого невозможно дозваться!--сказал он.-- Можно сорвать голос, и
никого нет.
Двое выздоравливающих повернулись к Александру Марковичу. Упали и
рассыпались шахматы.
— Пора идти! — сказал Левин.
— Куда? — спросила Лора. --Зачем вам идти?
Он усмехнулся своей старой, немного виноватой усмешкой. Но не ответил
Лоре, а еще громче повторил:
— Пора идти. Смешно — болею, болею, а болезни все вздор. Что болезни,
правда? Дайте мне халат, приготовьте больного, и начнем.
Он все еще стоял. Что-то соколиное, гордое, прекрасное было в его
высохшем лице. У Лоры задрожали губы, но она сдержалась и не заплакала. Она
вдруг все поняла и не побежала за
Барканом и за Ольгой Ивановной, а осталась с Левиным. Теперь его нельзя
было оставлять.
К Ольге Ивановне пошел, прихрамывая и торопясь, толстый полковник.
— Залив! — неожиданно громко и властно сказал Левин.
— Пойдем, Александр Маркович, — быстро сказала Лора, — пойдем, я вас
отведу и халат вам дам. Пора уже, да, правда?
Она взяла его под руку и повела в пустую палату здесь же на втором
этаже. Он должен был успокоиться. Они бы дали ему хлоралгидрат и уложили в
постель, тогда бы он не увидел того, что хотел увидеть. А она понимала
больше, чем они.
На пороге он остановился. Какая же это предоперационная! И солнца
слишком много. И сердце бьется невыносимо.
— Послушайте! — сказал он. — Где же мой халат?
Александр Маркович, несомненно, отлично себя чувствовал. И Лора теперь
постоянно его сопровождала, в этом не было ничего удивительного. Если бы
только прекратить эту чепуху с сердцем.
На минуту он присел. Ему надо было приготовить себя к работе, к
операции. А комната все-таки изменилась, что бы ни говорила Лора. И свету
слишком много, слишком солнце бьет в глаза. Этак оперировать будет
невыносимо.
И халат они задерживали.
— Халат! — приказал он. — Будет халат или нет?
Сердце его отвратительно сжималось. И перехватывало горло, и в груди
было тоже больно, но что это значит для человека, который идет работать.
Последнее время он работал, превозмогая и не такие боли.
— Мне дадут халат? — спросил он.
Лора держала халат в руках. Привычным движением он подставил голову под
шапочку. И шапочку ему тоже надели. Потом, подняв ладони и повернув их
вперед, точно они были стерильными, он сделал шаг, еще шаг, и тотчас же
огромный, белый, бьющий свет ударил ему в грудь, сердце сделалось невероятно
большим, он вздохнул наконец и, захлебываясь светом и воздухом, медленно,
словно раздумывая, упал на руки Лоры и вбежавшей Ольги Ивановны. Потом,
сдирая на ходу резиновые перчатки, вошел Баркан, за ним рыдающая Анжелика,
Вера и другие врачи и сестры. Александра Марковича положили на каталку. А
Лора, захлебываясь слезами, быстро и тихо говорила:
— Он оперировать шел, понимаете? Он не умирать шел, а работать шел. И
никакой смерти он не увидел, вот как, вы понимаете, товарищ майор?
Несколько позже в палате растворилась дверь, и вошел командующий.
— Все? — спросил он, снимая фуражку и глядя твердым взглядом на то,
что было Левиным.
— Все! — ответил Баркан.
Командующий посмотрел в уже совсем спокойное лицо Левина, заметил па
этом лице выражение гордости и силы и спросил:
— Халат-то этот он сам на себя надел — докторский?
Лора, все еще захлебываясь слезами, объяснила, как он пошел в
операционную и как она, зная, что там оперируют, привела его сюда.
— Не надо плакать, девушка, — вдруг сказал командующий. — Зачем
плакать? Все умрем, а он хорошо умер, лучше умереть нельзя.
Он посмотрел в спокойное, строгое, гордое лицо и сказал совсем тихо,
так, что никто не услышал:
— Прощай, подполковник. Спи.
Повернулся и, сильно сутулясь, вышел.
В четырнадцать часов пошел проливной дождь, по солнце тотчас же
выглянуло вновь, и залив опять засверкал так, что на него больно стало
глядеть, и небо опять стало голубым и чистым, только вода еще долго и шумно
сбегала меж каменьями скалистой дороги, ведущей на кладбище, да у людей,
провожающих Александра Марковича в последний путь, почернели от влаги
флотские кители.
Мотор грузовика громко завывал на крутых подъемах, и шофер Глущенко
говорил сидящей рядом с ним Лоре, что у него "перепускает сцепление", но
Лора не слушала Глущенко и смотрела перед собою на спины офицеров, несущих
на подушечках ордена Александра Марковича. У Лоры было тридцать восемь и три
— она простудилась, но на похороны все-таки отправилась и поехала в кабине
машины, убранной кумачом и траурными лентами.
— Как ты думаешь, Глущенко, — спросила она вдруг. — Есть вечная
жизнь или ее нету?
— На одни только тормоза и надеюсь, — сказал Глущенко, — ну ничего
сцепление не берет, чувствуешь? Был бы товарищ подполковник живой, попало бы
мне за это дело. Во, перепускает, — во, во, слышишь? Мы с ним давеча в
город ездили, так он мне сразу замечание сделал: "Глущенко, Глущенко,
перепускает у тебя
сцепление. .."
Лора не ответила.
— Ну ладно, — сказал Глущенко, — вернусь, сразу доложу начальнику
гаража. А не сменит сцепление — до начальника тыла дойду. Товарищ
подполковник желал, чтобы порядок навести в автохозяйстве? Желал? Ну, и
будьте любезны!
Он еще прислушался к своему сцеплению и добавил;
— А насчет вечной жизни, Лариса, то так сразу не ответишь. Смотря по
тому, как на свете жил и чего на нем делал.
Вновь загремел оркестр — и играл долго, до поворота дороги, по которой
машины не могли идти, так тут было узко и так круто срывался к заливу обрыв.
Здесь Глущенко зажал ручные тормоза, и сзади летчики открыли кузов и подняли
гроб на свои могучие плечи, и он как бы поплыл над сотнями обнаженных голов,
над серыми каменьями и над заливом, блестящим и переливающимся внизу. Ветер
свистел тут на высоте так пронзительно, что порою заглушал медь оркестра, и
от этого сочетания ветра и медленных медных звуков у Лоры вдруг стеснило
грудь, но она не заплакала, как плакала все эти дни, а тихо пошла вперед --
среди летчиков, которые ее обгоняли в своих шлемах и комбинезонах, в капках
и унтах, с рукавицами за поясами — прямо с аэродрома, из машин, только что
"из воздуха".
Тут были и замасленные техники, и доктора из первого хирургического и
из терапии, тут были сестры и санитарки, Харламов, Тимохин, Лукашевич и
многие другие — знакомые и незнакомые.
При входе на кладбище толпа стиснула Лору, и она оказалась рядом с
Барканом. Он посмотрел на нее, как будто они сегодня еще не виделись, и
сказал:
— Так-то вот, Лора, вон какие у нас дела..,
В свисте морского ветра Мордвинов сказал короткую речь, и тогда все,
кто тут был из военных людей, вынули пистолеты, и трижды прогремел салют --
нестройный и суровый, который долго и громко повторяло зхо в скалах. Баркан
тоже стрелял, и было странно видеть его руку с пистолетом, так же, впрочем,
странно, как видеть стреляющих Харламова, Лукашевича, Тимохина и других
докторов.
А потом, когда спускались вниз к гарнизону, Ольга Ивановна подходила то
к одному человеку, то к другому и негромко говорила:
— Зайдите, пожалуйста, к нам на часок. Второй корпус, вторая парадная.
Лора уехала с Глущенко и с Анжеликой вперед, и когда все пришли с
похорон, то кровати в комнате Ольги Ивановны и Анжелики были убраны и во всю
комнату стояли столы, на которых кок Сахаров расставлял горячие пироги,
покрытые полотенцами, консервы из дополнительного пайка и разную другую
снедь. И Анжелика с распухшими от слез глазами, но с деловитым выражением
лица раскладывала вилки и салфетки.
Народу собралось очень много, из своих никто не садился, кроме Баркана
и Ольги Ивановны; многие стояли у двери в тесноте, но никто не уходил. И
Лора тоже не ушла, хоть у нее и кружилась порою голова, и Мордвинов, который
говорил первую речь, казался ей то толстеньким и маленьким, то вдруг
вытягивался и превращался в длинного и худого.
После Мордвинова говорил Тимохин, который знал Александра Марковича
очень давно, и говорил про давние времена, про какой-то институт скорой
помощи, где Левин дежурил однажды ночью и куда привезли гражданку, якобы
проглотившую из ревности иголки. Рассказывая, Тимохин начал слегка
улыбаться, и все за столом стали улыбаться, потому что нельзя было не
улыбаться, слушая о том, как гражданка отрицала, что проглотила иголки, а
Александр Маркович говорил ей, что он не может теперь ничему верить, никак
не может, он должен обязательно прооперировать и найти иголки.
Чем дальше говорил Тимохин, тем дружнее смеялись гости за столом, а
некоторые и смеялись и утирали слезы в одно и то же время, потому что опять
увидели Левина таким, каким он был, — живым, смеющимся, веселым, быстро
шагающим по госпитальному коридору...
Затем Харламов сделал сообщение о результатах испытаний спасательного
костюма в Москве. Федор Тимофеевич прислал оттуда письмо. Испытания прошли
успешно.
— Успешно-то успешно, — сказал Тимохин, — но не надо забывать, что
там пустил крепкие корни полковник Шеремет.
— Ну и шут с ним! — жестким тенором ответил Харламов. — Мы эти корни
повыдергаем, какие бы они ни были крепкие. Александр Маркович драку начал, а
мы ее кончим, иначе нам стыдно будет друг другу в глаза смотреть.
— Трудно Шереметы-то выдергиваются! — вздохнул Тимохин.
И вдруг все заговорили разом. Это случилось так неожиданно, что
поначалу Лора даже не поняла, о чем идет речь, и спросила у Ольги Ивановны,
но она не ответила, жадно и сердито вслушиваясь в слова Лукашевича насчет
какого-то дополнительного наркотизатора.
— Сестра может наркотизировать,---покраснев, закричал Баркан,-- это на
практике бывает очень часто. II вообще Левин доказал свою правоту не
словами, а делом,-- да, да, не отрицайте! Ольга Ивановна может подтвердить.
И товарищ Дорош может подтвердить. И я, кстати, совершенно объективен, у нас
не такие были отношения с подполковником Левиным, чтобы меня можно было
упрекнуть в пристрастии. Верно, товарищ Дорош?
— Верно! — сказал Дорош. — Подтверждаю полную объективность.
— Так вот, товарищ полковник Лукашевич, — вновь закричал Баркан, --
мы в нашем госпитале забыли, что такое обработка тяжелых ран конечностей под
местным обезболиванием. Александр Маркович категорически. ..
— И совершенно правильно! — сказал Тимохин.
— А послеоперационное течение!--закричал Лукашевич. — Я на
конференции утверждал и с Левиным спорил и сейчас буду спорить...
Мордвинов застучал по столу ладонью и попросил говорить потише. Ольга
Ивановна сияла с полочки левинскую тетрадь, и Харламов стал ее
перелистывать. Потом вслух прочитал один абзац. Баркан закурил. Кок Сахаров
принес большой медный чайник с чаем и поднос с кружками.
— Прошу прочитать записки товарища Левина,-- сказал Мордвинов. --
Думаю, всем это интересно.
— Воскресенская, тебя на крыльцо вызывают, — шепнул Жакомбай Лоре.
Когда она выходила, Харламов начал читать.
На крыльце ее ждал высокий, черноволосый и черноглазый старшина --
стрелок-радист. Вечернее солнце заливало всю его сухую, мускулистую и
статную фигуру обильным и теплым светом. Старшина смотрел па Лору
прищурившись и молчал.
— Вот нашел время,-- сказала Лора. — Некогда мне сейчас.
— Поминаете? — спросил старшина.
— Поминаем, — ответила Лора. — Ваших там много. Майор Плотников и
майор Гурьев... Ватрушкин тоже...
— Лора, я за ответом, — почти строго скатал старшина. — Или так, или
иначе...
Глаза его зажглись и погасли. Он придвинулся к ней и положил свою
ладонь на ее горячее запястье. Она по привычке быстро посчитала родинки на
его щеке: пять.
— А если я мамаше твоей не поправлюсь? — спросила она. — Или
сестричке? Тогда как?
— Понравишься! — уверенно сказал старшина. — Об этом пусть у тебя
голова не болит...
Когда Лора вернулась в комнату, Харламов закрывал левинскую тетрадь.
Все молчали.
— Ну что ж,-- сказал Мордвинов, — дело серьезное и весьма интересное.
Я рекомендовал бы доктору Баркану продолжать ведение записей, начатых
Александром Марковичем. Что же касается до вопросов общего обезболивания при
обработке ранений конечностей в масштабах флотских, то мы это, разумеется,
решим в ближайшее время. Ну, а потом, естественно, обратимся в Главное
Управление, к высшему начальству. Taк, полковник Харламов?
— Так, — твердо ответил Харламов. — И через голову Шеремета.
Все встали.
И по дороге на пирс опять заспорили с Лукашевичем, который считал, что
вводить левинский метод во всех госпиталях преждевременно.
— Ну хорошо, на сегодня хватит,-- сказал Мордвинов. — Вот ночью
посмотрю тетрадку Александра Марковича и завтра дам настоящий бой. Дадим им
всем бой, Алексей Алексеевич?
— Дадим!-- уверенно и спокойно ответил Харламов.
Ленинград. 1949
Закладка в соц.сетях
