Жанр: Драма
Подполковник медицинской службы
... облокотившись на балюстраду. Начсанупр Мордвинов
негромко, как бы рассуждая, рассказывал о болезни Левина. Командующий
молчал, иногда сбоку поглядывая на Мордвинова и далеко держа руку с
папиросой.
Когда Мордвинов кончил, на вышке было совсем тихо, даже репродуктор
молчал. Только ходил из угла в угол Зубов да шелестели листки
радиоперехватов в руке у дежурного.
— Что там? --спросил командующий не оборачиваясь.
— Тревога по всему побережью, — быстро ответил дежурный, — большие
силы бросили прикрывать караван. Вся группировка в воздухе. И "Великая
Германия" тоже.
— Ну и дать им сегодня за все, — вдруг с плохо сдерживаемой яростью
сказал командующий, — за все, что было, полностью. Начинайте, Николай
Николаевич! Как у вас с расчетом времени?
Зубов ответил, что с расчетом времени порядок. Сейчас пойдут
штурмовики.
— Задача такая, чтобы им не позволить эвакуировать своих
солдат,---пояснил командующий начсанупру,-- они эвакуацию начали, так мы не
дадим. Шутки в сторону.
Мордвинов молчал, вглядываясь в розовеющее небо. Грозный, нарастающий
волнами грохот мощных моторов, казалось, уже заполнил все вокруг, но это
было еще только начало. Новая огромная армада кораблей построилась в боевой
порядок и легла на курс. Это шли бомбардировщики. За бомбардировщиками пошли
торпедоносцы.
— Вот мы какие, товарищ генерал-доктор, — сказал командующий. — Это
вам не сорок первый.
— И Петров с ними? — спросил Мордвинов.
— А разве ж его удержишь? Штурманом пошел, а на своем настоял.
— Большой удар, — сказал Мордвинов. — Еще не было таких, — верно,
Василий Мефодиевич?
— "Букет", я — "Ландыш", — заговорил голос в репродукторе,--
"Букет", я — "Ландыш". Штурмовка проходит нормально. Нахожусь в районе
цели. Противник оказывает сопротивление. Ведущий "Тюльпан" загорелся.
"Тюльпан" первый загорелся. Прием, прием!
Зубов повернул к себе микрофон. Командующий велел ему прикрыть
Ватрушкина. Вновь заговорил "Ландыш". Теперь он рассказывал подробности
штурмовки. И голос у него был такой, будто он говорит из штаба, а не висит
над грандиозным воздушным сражением.
— Теперь не надо их дергать, — сказал командующий, — теперь им не до
советов. Теперь работа.
Он опять закурил, слушая голоса из репродуктора.
— И сын ваш там? — спросил Мордвинов. Командующий кивнул. Синие глаза
его блеснули и
потухли. Погодя, он покрутил головой, словно воротник кителя давил ему
шею, и сказал:
— Стрелком летает в штурмовой авиации. Помолчал и добавил:
— Хорошо им! А ты... слушай... дожидайся...
"Вот и Левин так же, — почему-то подумал Мордвинов. — Совершенно так
же!"
— "Букет", я — "Маргаритка" шестая, я — "Маргаритка" шестая.
"Тюльпан" первый перетянул линию фронта и сел благополучно, — быстро и
хрипло заговорил репродуктор.-- "Букет", "Тюльпан" первый сел нормально. ..
На мгновение командующий отвернулся, потом сказал негромко:
— Пошлите, Николай Николаевич, туда эмбээр, он на озерцо и сядет. И
прикрытие пошлите. Да, вот еще что — пусть Ватрушкину вымпел сбросят, а то
он там с ума сходит. В самом начале срезали, — наверное думает Ватрушкин
наш — все дело провалилось. Значит, вымпел и записку. Записка такая...
Он нахмурился, крепко придавил окурок в пепельнице пальцами и
продиктовал:
"Дорогой товарищ Ватрушкин! Поздравляю вас с образцовым выполнением
задания, штурмовка прошла отлично, представляю к награждению орденом
Красного Знамени, жду на командном пункте после того как покажешься врачу".
Подпись. Все.
Вновь заговорил "Ландыш". Второе немецкое судно взорвалось. На барже
возник пожар.
— Ну, а насчет Левина — что же? — сказал командующий. — Я того же
мнения, что и вы, Сергей Петрович. Он с нами жил — естественно, ему с нами
и оставаться до конца. Я его совершенно понимаю. Морально мы его поддержим,
верно, Николай Николаевич?
Зубов кивнул.
— Вот так, — сказал командующий, — а что касается Харламова, то я,
конечно, не специалист, но так слышал, что в ученом мире он большой
авторитет. Да ведь, с другой стороны, Сергей Петрович, в нынешней войне,
насколько мне известно, крупные врачи не только в Москве. Они и в армиях и
на флотах. Верно я говорю?
Мордвинов согласился: конечно, верно. Харламов — хирург очень крупный.
И в ближайшие дни, как он докладывал, будет оперировать Левина тут, в
гарнизонном госпитале.
— Так просто взрежет или в самом деле поможет? — спросил генерал.
Начальник санитарного управления промолчал.
— Да, болезни-болезнишки, черт бы их драл, — опять заговорил
командующий, — раки все эти, ангины, скарлатины. Кстати, Сергей Петрович,
что это за штука, этот рак? Или канцер, как вы говорите? Ужели ничего с ним
невозможно поделать?
Подавляя раздражение, Мордвинов покашлял. Он очень не любил эти
дилетантские вопросы и никогда не знал, как отвечать на них.
— Смотря в каком случае, — подбирая слова, сказал он, — ведь рак,
Василий Мефодиевич, это что такое? Это такая, понимаете ли, пакость, которая
развивается из клеток эпителия различных органов и, прорастая в
соединительные ткани, разрушая мышцы, кости, ткани, разъедает кровеносные
сосуды. Есть такая теория, что тут главную роль играют сохранившиеся
эмбриональные клетки... впрочем, это слишком все сложно, — еще более
раздражаясь, сказал Мордвинов, — существенно тут, пожалуй, только то, что
прорастающие раковые клетки попадают в лимфатические сосуды, образуя
метастазы... Командующий слушал с терпеливым и слегка насмешливым
выражением.
— Ну да, ну да, — вдруг перебил он, — я вот слушаю и думаю, кого это
мне напоминает? — Он усмехнулся. — Очень, знаете, напоминает, слово вам
даю, только вы не обижайтесь, идет? В Испании один дядька был --
американский житель, да вы же его знаете, он тоже по санитарной части
работал, так вот он, не обижайтесь только, Сергей Петрович, совершенно так
же фашизм объяснял. И куда он прорастает и из чего состоит. Помните
американца этого? В желтой кожаной жилетке ходил и все фотографировал. А
главная его мысль была, что фашизм подобен раку и что бороться с фашизмом
так же бессмысленно, как пытаться победить рак. И врал, подлец! Врал,
собачий сын! Потому что мы фашизм не только бьем, но и побеждаем и вскорости
победим, по крайней мере немецкий фашизм. Вот ведь что мы делаем!
И папиросой командующий несколько раз сердито ткнул в ту сторону,
откуда, победно воя моторами, возвращались армады машин.
— Нет, это к черту, — сердито заключил он, — так, Сергей Петрович,
нельзя. Метастазы. Так вы далеко на ускачете, коли все руками разводить да
делать похоронное лицо. Слово-то какое красивое — метастаз. Это самое слово
и говорил мистер в кожаной жилетке. Квакер он был, что ли, я не помню.
Он повернулся к Зубову, и, поговорив с ним о делах, стал докладывать по
телефону адмиралу, а начсанупр вдруг, совершенно против своего желания,
подумал, что в словах командующего есть какая-то настоящая и глубокая
правда.
— Ну, а Шеремет ваш как? — спросил погодя командующий.
— Ничего, работает скромненько. Должность, конечно, лейтенантская, не
больше. Поначалу, говорят, не брился, а теперь повеселел, анекдоты
рассказывает. Немного человеку надо.
Командующий молчал, пожевывая мундштук папиросы.
— Отдать бы его в ученики к Левину, — сказал он погодя. — Да ведь
только этому не научишься. Тут секрет какой-то, какая-то сила. Детство у
него, что ли, было тяжелое?
— Да, очень, — сказал Мордвинов, — очень. И детство и юность. Его
никто не подымал, он сам прорвался.
— Наше поколение это понимает, — раздумывая, ответил командующий, --
очень понимает. Верите ли, до сих пор — проснусь, увижу китель свой на
стуле и подумаю: это что за генеральский погон? Ведь мой-то старик... э, да
что говорить, — махнул он рукою. И спросил:--А вы, Сергей Петрович, из
кого?
— Вроде вас, — ответил Мордвинов.
Василий Мефодиевич молчал. Трудно гудя, прошла еще одна армада машин.
— Это откуда же они идут? — спросил Левин.
— Большой был удар, — ответил Дорош. — И по базам ихним, и по
кораблям, и по гарнизону. Они всю свою авиацию подняли, и совершенно без
всякого толку. Была тут такая воздушная группировка — "Великая Германия".
Так теперь ее нету. Одни слезы остались.
Дорош открыл окно. Было еще холодно, но уже сильно пахло весною и с
залива несло запахом водорослей и сыростью.
— Весна!--сказал Дорош.
— Неверная тут весна,-- ответил Левин, — нынче тепло, а завтра
начнутся заряды, пойдет мокрый снег, все закрутит и завертит. Ну ее, эту
весну!
Они помолчали, покурили. Потом Левин вдруг сказал:
— Очень, знаете ли, хочется дожить до дня победы. Просто необходимо
дожить.
И засмеялся.
Когда Дорош ушел, он велел без дела никому не входить и занялся своей
тетрадью. Вынул из кошелька новое перо, разложил промокашку, какие-то
заношенные в карманах записки и, протерев очки, засел за работу. Часа через
два к нему постучала Анжелика.
— Что случилось? — спросил он.
— Товарищ полковник Харламов звонил, — сказала Днжелика, — просил
лично меня начать подготовку к операции.
— К какой операции? — сердито спросил Александр Маркович.
— Да ну к вашей операции, — ответила Анжелика, — разве стала бы я
вас беспокоить! Это ведь дней пять протянется.
— Ну хорошо, хорошо, идите, — сказал он, — я поработаю и вас позову.
Мне сейчас некогда. Идите, дорогая, идите!
И запер за нею дверь на ключ.
Но работать ему все-таки не дали. Пришел Мордвинов, сказал, что хочет
есть, и долго ел свою любимую жареную картошку с огурцами. Потом подмигнул и
спросил:
— Боитесь оперироваться?
— Я с ума сойду от этой чуткости, — сказал Левин. — Все меня
окружают вниманием и заботой. А у меня есть работа и она не ждет.
— Это намек? — спросил Мордвинов.
Левин запер свою тетрадь в стол и сказал, что генералу он никогда бы не
решился так намекать. Они посмеялись, и Мордвинов подробно рассказал Левину
о сегодняшнем сражении. Потом говорили насчет того, как будет развиваться
дальнейшее наступление и когда же наступит день победы.
— Знаете, у меня такое чувство, — сказал Мордвинов,-- что нынче об
этом говорят решительно все и решительно везде. Вчера точно так же мы
толковали весь вечер с Харламовым. Невозможно не говорить. Кстати,
оперировать вас будет именно он. Вы не возражаете?
Левин сказал, что не возражает, и проводил Мордвинова, как обычно, до
пирса.
— А насчет доклада вашего всюду шум, — сказал Мордвинов. --
Понравился нашим лекарям. Это нынче общее направление для всех наших
хирургов. У вас теперь много последователей, знаете? В самых маленьких
медицинских пунктах у вас есть последователи. Ну, до свидания. Навещу вас,
когда будете лежать!
Дорогая Наталия Федоровна!
Не писал Вам так долго, потому что ошибочно предполагал, что мои письма
нынче лишь обременят Вас, а все оказалось неверно. Я ведь ошибаюсь вечно.
Помните, как меня называли доктор "невпопад"?
Никаких особых новостей у меня нет. Конференция хирургов, которая Вас
интересует, прошла чрезвычайно интересно и содержательно. Ваш покорный слуга
выступил с сообщением, о котором он Вам в свое время не раз писал. Сообщение
это было выслушано внимательно и получило высокую оценку большинства
собравшихся во главе с Вашим старым знакомым проф. Харламовым. Вот я и
похвастался.
На днях меня будут оперировать.
Не утаю от Вас, сударыня, что несколько волнуюсь. Страшит меня не сама
операция, а собственное мое поведение. Как бы, знаете, не разнюниться над
своей персоной. Оперировать будет тот же Харламов, которому я передам привет
от Николая Ивановича. Это очень поднимет мою персону в его глазах, правда?
Податель сего письма передаст Вам маленькую посылочку. Сладкого я ем
очень мало, а одна моя знакомая, как мне помнится, всегда любила
консервированные фрукты. Трубку же я курить не умею. Ее подарил отец
девочки, у которой я благополучно удалил аппендикс. Не скрою от Вас, что я
сообщил бывшему владельцу трубки, что она будет мною переправлена моему
знакомому академику и генерал-лейтенанту. Видите, как я мелко честолюбив?
Пусть его великолепие академик курит на здоровье, трубка, по утверждению
знатоков, хорошая и уже обкуренная. Послушайте, когда же Вы наконец
займетесь панарициями? Небось уже и азы забыли?
Теперь напишу после того, как меня прооперируют.
Остаюсь Вашим покровителем и постоянным благодетелем
лекарь А. Левин
21
Накануне вечером из главной базы приехала хирургическая сестра
Харламова Нора Викентьевна, женщина чрезвычайно высокая, белесая и говорящая
в нос, точно у нее полипы. Сказав про себя, что она "прибыла", она вызвала
Анжелику, и, сильно затягиваясь папиросой, объявила:
— Вам, несомненно, было бы трудно помогать Алексею Алексеевичу во
время операции по двум причинам: во-первых, вы не работали с Харламовым,
во-вторых, подполковник Левин для вас человек близкий, почти родной. Не
перебивайте меня. Я лично не могла бы даже присутствовать в том случае, если
бы Алексей Алексеевич нуждался в операции.
У Анжелики дрогнул подбородок и один глаз наполнился слезой. Но она
сдержалась и спросила:
— Может быть, все-таки хоть чем-нибудь я могу быть полезна?
— Вы не можете быть полезны ничем, — очень в нос ответила Нора
Викентьевна, — ничем, кроме того, что введете меня в курс дела. Я не знаю
вашей операционной.
Анжелика показала ей операционную, автоклав, инструменты. Сзади как
тени ходили Лора с Верой и вздыхали. В одиннадцать часов Нора Викентьевна
попросила сегодняшние газеты и ушла в ленинский уголок готовиться к
завтрашнему вечеру — у нее была назначена беседа с младшим медперсоналом
базового госпиталя на тему текущего момента.
Лора и Вера тоже сидели в ленинском уголке и делали вид, что читают
"Крокодил". Потом они стали шептаться.
— Девушки, вы мне мешаете! — сказала Нора Викентьевна и сняла пенсне.
— Извините, — сказала Лора,
— Ах, мы больше не будем! — воскликнула Вера.-- Мы не знали, что у
вас такие чуткие уши.
И они ушли, взявшись под руки.
Анжелика сидела у Варварушкиной, когда туда заглянули Вера с Лорой.
— Ольга Ивановна, — сказала Вера, — вы давеча утюг просили, надо? А
то давайте я вам блузочку отглажу, знаете, как я глажу? Никто во всем свете
так не может гладить, как я.
Нору Викентьевну все осудили, кроме Варварушкиной. Та сказала, что
все-таки Нора — замечательная хирургическая сестра, почти как Анжелика, но
главное, разумеется, то, что она
привыкла к Харламову. Ведь у каждого хирурга свои причуды. Вот ведь
Левин тоже, бывает,
начнет злиться и даже ногой топает: "Дайте мне это, ну же, это, это..."
И надо знать, какие названия он никогда не забывает, а какие забывает. И
вообще надо знать, какие инструменты он предпочитает. Ведь по ходу операции
есть определенная очередь инструментам, а каждый хирург все-таки по-разному
пользуется этой очередью. Вот и подаешь ему то, что не требуется.
— Однако я никогда ничего не путала, если мне память не изменяет, --
сказала Анжелика. — И не путала и никогда не спутаю. Я по глазам хирурга
умею видеть, что ему нужно. Слава богу, не два года работаю.
Вера сердито гладила блузку. Лора сидела подперев лицо руками и
поглядывала то на Ольгу Ивановну, то на Анжелику. Потом сказала:
— Будет он жить, девушки, или не будет — вот что главное, а остальное
все пустяки. — И вздохнула.-- Увезли бы его в Москву, там все-таки
профессора, так профессора. А этот Харламов какой-то несолидный.
Заглянул Баркан --спросил, где Александр Маркович.
— А в ординаторской, наверное, — сказала Вера.-- Отдыхает.
Баркан постучался в ординаторскую. Левин в расстегнутом кителе ходил,
по своей привычке, из угла в угол. Лицо у него было спокойное и даже
веселое.
— Чем это вы так довольны? — спросил Баркан, ставя на стол
шампанское.
— Чем? — удивился Левин.--А ничем. Просто вспомнил один старый
анекдот. Вам, конечно, известно, что великий наш хирург Пирогов обладал
довольно скромной внешностью. Был косоглаз, слегка рыжеват. Ну, а
современник его, не помню фамилии, профессор, может быть, даже Иноземцев,
имел внешность чрезвычайно эффектную. Вот кто-то из тогдашних медицинских
остряков возьми и скажи: если вы хотите показать больному профессора, то
пригласите Иноземцева. А если хотите пока
зать профессору больного, то пригласите Пирогова...
Баркан усмехнулся.
— Как там наш немец? — спросил Левин.
— Уехал от нас,-- сказал Баркан, откручивая проволочки на пробке. --
Очень был, я бы выразился, застенчив...
Александр Маркович вымыл стаканы и спросил, откуда у Баркана
шампанское.
— Жена прислала! — медленно выкручивая пробку, ответил Вячеслав
Викторович. — Приехал тут один и привез посылочку.
— А по какому случаю мы пить станем?
— Ни по какому.
— Врете. Небось за мое здоровье. За благополучный исход.
— И это неплохо.
Пробка сама поползла вверх.
— Если выстрелит — значит, все будет в порядке,-- произнес Левин. --
Это старая и верная примета: шампанское обязано стрелять.
Он внимательно смотрел на бутылку, и было видно, что он волнуется --
выстрелит или не выстрелит. Баркан тоже ждал, и, когда пробка вылетела и
пенная струя косо ударила в стену, у обоих — и у Баркана и у Александра
Марковича — повеселели лица. Они выпили по стакану пены, и Баркан спросил:
— Что-то последнее время, Александр Маркович, вы на меня не кричите?
Чем это объяснить?
— Не знаю.
— И я не знаю. Но, во всяком случае, не потому, что я смирился. Надо
думать, что это вы притерлись к нашему отделению...
— Я ни к чему никогда не притираюсь...
— Тогда, значит, наше отделение притерло вас к себе. У нас часто так
бывает, Вначале, например, Жакомбай очень хотел от нас уйти, а потом понял,
что тут он на своем месте. Притерся.
— Ничего он не притерся, а просто он на вас молится!--рассердился
Баркан. — Тут многие на вас молятся, а вы и довольны. Не обижайтесь, вам
нравится это поклонение: наш подполковник, у нас в отделении, с этим может
справиться только Левин. Все мы люди, все человеки, ничего не поделаешь...
Александр Маркович подумал и сказал, что это не так--никто па него
здесь не молится. Что же касается до Жакомбая, то тут особая штука. Надо
делать не только то, что положено, но и еще многое иное, такое, что
подсказывает душа...
— Что же именно подсказала душа вашему Жакомбаю? — спросил Баркан.
Левин ответил не сразу.
Вячеслав Викторович налил еще пены.
— Что не положено? Он, видите ли, сам ищет. Он отыскивает, что можно
еще сделать, и делает: он, например, сам сделал для нас с вами электрический
умывальник, для камбуза соорудил электрическую сушилку, сделал гидролизный
электрический стерилизатор...
— Но я этого не умею! — буркнул майор.
— Зато вы умеете многое другое. Умеете, но обижаетесь по пустякам,
сердитесь и работаете по своей специальности хуже, чем Жакомбай по своей. Но
это ничего. Мы вас перемелем...
— Благодарю...
— Пожалуйста. Вы уже помаленьку перемалываетесь. ..
— Но я еще недостоин заменить вас в отделении, пока вы будете
оперироваться?
— Боже сохрани! — испуганно и сердито сказал Левин. — Вы ведь еще не
понимаете даже, кто такой Жакомбай.
— А это так важно?
— Ого!
Они помолчали, потом Левин, как ему показалось, довольно искусно
перевел разговор на более спокойную тему — на случай перитонита, имевший
место несколько лет тому назад. Баркан поддержал разговор, и они заспорили
друг с другом без былого недружелюбия, заспорили, как спорят добрые знакомые
доктора. А погодя майор ушел напевая, в хорошем настроении.
— Значит, не я буду вас заменять на время операции? — спросил он уже
в дверях.
— Нет, не вы.
— А кто же, разрешите узнать?
— Думаю, Варварушкина. Впрочем, мне еще нужно согласовать это с
начальником госпиталя...
— Ну, добро! — ответил Баркан и плотно затворил за собой дверь.
Согласовав все с начальником госпиталя, Левин вызвал к себе
Варварушкину. Ольга Ивановна очень удивилась и даже расстроилась оттого, что
она, а не Баркан, останется заместителем Левина,
но он ее утешил, сказав, что это ненадолго, что еще лежа он будет.ей
помогать и что в особых случаях она вполне может обращаться за помощью к
начальнику первого хирургического. Ольга Ивановна слушала, разрумянившись от
волнения, ломала спички и все пыталась перебить, но Александр Маркович не
позволял, а когда он кончил говорить, она тоже ничего не сказала, только еще
больше покраснела и так молча, краснея до ушей, вышла из ординаторской. Но
он окликнул ее и, безотчетно радуясь ее волнению, сказал, что это еще не все
и что им надобно подробно поговорить обо всех раненых отделения. Говорили
они подробно и пили чай с клюквенным экстрактом. Ольга Ивановна записывала в
книжку, а иногда спрашивала, и он ей подробно объяснял то, что было не
совсем ясно.
— Ну, теперь я поняла, — говорила она, глядя ему в глаза, — теперь
мне все ясно.
— Ясно? — спрашивал он, радуясь. — Да, совершенно.
— Ну и превосходно. Теперь дальше пойдем. В шестой лежит такой
волосатый старшина, такой черный, скандальный. Насчет этого старшины я думаю
так... И он рассказал, как и чем следует лечить скандального старшину,
объяснял, почему именно старшина скандалист и какие у него боли. А Ольга
Ивановна кивала головою, и он понимал, что ей важно и нужно его слушать, что
она многого еще не знает, но что знать она будет, а если чего-нибудь и не
поймет, то спросит у него. И это ощущение, что она спросит, странно
успокаивало Александра Марковича и радовало ого.
Потом он проводил ее по коридору уснувшего госпиталя и попрощался с нею
за руку, чего раньше не делал, а она взглянула ему близко и прямо в глаза и
сказала:
— Ну, спокойной ночи, товарищ подполковник. Ни пуха вам ни пера! Все
будет
прекрасно, я уверена!
Он кивнул и пошел один дальше по коридору. Госпиталь спал, все двери из
палат были открыты, дежурная санитарка дремала у своего столика. Левин шел,
подняв голову, прислушиваясь, размышляя. Тихо дышали спящие. Горели синие
лампочки. "Мое хозяйство, — подумал Левин. — Может быть, я прощаюсь? Может
быть, я сентиментален? Может быть, мне хочется плакать? Может быть, мне
хочется говорить жалкие слова?"
Нет, ему вичего такого не хотелось. Он хорошо себя чувствовал и не
испытывал ни страха, ни робости. И не только завтрашний день не был ему
страшен — ему не было страшно будущее. "Я освободился от страха,-- спокойно
решил он. — Вот в чем все дело. Я переболел страхом. Он остался позади.
Теперь мне ничего не страшно, потому что — что может быть страшнее самого
страха?"
В ординаторской его ждала Нора Викентьсвна со шприцем и морфием.
Александр Маркович вежливо ее спросил, не скучала ли она; она ответила, что
нет, не скучала, потому что никогда не скучает и считает, что скучают только
лодыри и лежебоки.
— Возможно, — согласился он.
Насадив на крупный нос пенсне, Нора не торопясь и очень толково
рассказала ему, что нынче творится на свете. Потом пояснила:
— Обычно я накануне беседы с кем-либо репетирую. Сегодня жребий выпал
на вас...
— Я прослушал с большим интересом, — сказал Александр Маркович. --
Вы, наверное, очень увлекаете ваших слушателей.
Нора Викентьевна пожала плечами и ответила, что бывают и неудачи.
Они еще поговорили на общие темы, повспоминали знакомых хирургов и
некоторые клиники. Нора Викентьевна хвалила только Харламова.
— Этого хирурга я боготворю! — сказала она. — И давайте не спорить.
Левин даже и не собирался спорить.
Спросив, очистил ли он себе желудок и все ли сделано для подготовки к
операции, Нора Викентьевна ввела ему морфий, уложила, укрыла одеялом и
сказала:
— Очень рада была с вами познакомиться и убедиться еще раз в том, как
лгут
люди. Про вас говорят, что вы ругаетесь как извозчик и грубите своим
подчиненным. Вряд
ли это так... До завтра, товарищ подполковник. Спите!
А утром Левин, виновато улыбаясь, лег на тот самый стол, за которым
оперировал всю войну. На его месте теперь стоял Харламов, а там, где обычно
находились Ольга Ивановна и Баркан, были Тимохин и Лукашевич.
Впрочем, Ольга Ивановна тоже была тут, но как-то поодаль, точно чужая.
— Вот... пришлось вам тащиться в наш гарнизон,--- сказал Александр
Маркович
Харламозу.-- Может быть, мне следовало лечь к вам в базовый госпиталь?
— Да, да, дождешься вас, бросите вы свой госпиталь;-- ответил
Харламов, а дальше
Левин не расслышал, потому что флагманскому хирургу надели марлевую
маску.
Тимохин был уже в маске, руки держал далеко от себя и напевал негромко:
"тру-ту-ту-тру-ту-ту!" А Лукашевич, похожий в халате и шапочке на
привидение, которое устраивают дети из щетки и простыни, смотрел в окно и
видел там, должно быть, то, что видел обычно и Левин: серый залив и на нем
корабли — маленькие, словно игрушечные.
Наркотизировал Лукашевич, и Левину было почему-то приятно, что этот
костлявый и раздражительный человек, прежде чем взять в руку его запястье,
пожал ему плечо и слегка похлопал его, как бы о чем-то с ним договариваясь,
...Закладка в соц.сетях
