Жанр: Драма
Подполковник медицинской службы
... атомистические аптечки жулика Мандта, и если бы не смерть царя
Палкина, эти аптечки в приказном порядке попали бы защитникам Севастополя...
— Они и попали туда, — подтвердил Тимохин,-- только поздно, после
смерти Николая. Об этом, кажется, написано у Пирогова.
Он посмотрел на часы и поднялся. Встал и Лукашевич. Александр Маркович
проводил их до машины и пожелал им счастливого пути. И у Тимохина и у
Лукашевича было что-то настороженное в лицах, они ждали еще вопросов Левина
по поводу будущей операции, но вопросов больше не было.
Они ждали до того мгновения, пока Левин снаружи не захлопнул дверцу. И
только тогда переглянулись. "Санитарка", покачиваясь и скрипя, мчалась к
аэродрому.
— Ну что? — спросил Лукашевич. — Вы знаете, он даже слушал то, что я
говорил о живописи...
— Да, я заметил, — блеснув глазами в полутьме машины, ответил
Тимохин. — Просто блистательно. В эти же мгновения люди просто теряют лицо,
понимаете?
— Угу! — сказал Лукашевич и спросил:--А что Харламов?
Тимохин не ответил, задумавшись. И молчал до самого аэродрома. Только в
самолете, когда уже заревели винты, крикнул в ухо Лукашевичу:
— Вернемся и будем его оперировать. Непременно.
— Обязательно! — согласился Лукашевич.
Санитарная машина с полковниками ушла, и Левин вернулся в госпиталь.
Все спокойнее и спокойнее делалось ему на сердце. В сущности, он и раньше
предполагал об этом диагнозе и думал о нем. Ничего неожиданного не
произошло. Просто его предположения подтвердились. Случилось то, что он
предполагал. Проклятая тяжесть под ложечкой, отвратительное ощущение
постороннего тела в желудке — вот что оно такое. И опять, как давеча перед
обедом, ему стало страшно до того, что потемнело в глазах. Он остановился в
коридоре: да, страх. Не смерть, а страх ее — вот с чем ему надобно сейчас
воевать. Страх близкой и неотвратимой смерти — вот что омерзительно.
Гнусная сосредоточенность на мысли о смерти — вот что надвигается на него.
Одиночество перед лицом смерти. Пустота за нею. Лопух, который из него
вырастет, он где-то читал об этом, и в студенческие годы они часто кричали о
лопухе и еще о чем-то в этом роде. Ах, как они кричали и спорили, и как
далеко от них была сама смерть, как не понимали они все, что она такое. Что
же делать?
Он все еще стоял в коридоре.
Жакомбай смотрел па него.
Анжелика понесла какую-то пробирку, заткнутую ватой, и тоже взглянула
на него.
Ольга Ивановна спросила насчет глюкозы, он кивнул головой.
И тотчас же испугался по-настоящему первый раз за этот день.
Он ответил Ольге Ивановне на вопрос, который не мог повторить. Он
кивнул, не зная
для чего. Он начал бессмысленную жизнь, думая, что он нужен тут, в
своем отделении,
своим раненым, своим сослуживцам. А он, такой, никому не нужен. Живя
так, он уже не
существует.
— Ольга Ивановна! — крикнул он.
Она обернулась. Он догнал ее в испуге, в поту, улыбаясь своей виноватой
улыбкой.
И положил большую ладонь на ее локоть.
— Да? — спросила она.
Александр Маркович все смотрел на нее. Сама жизнь была перед ним: и эти
блестящие глаза, полные заботы и мысли, и розовая щека, и волосы, выбившиеся
из-под белой шапочки, и поза, выражающая движение, и то, как она смотрела на
него — немного удивленно, и весело, и светло, думая по-прежнему о чем-то
своем.
— Ольга Ивановна, — повторил он, — простите меня, пожалуйста, но я
прослушал ваш вопрос насчет глюкозы. Кому вы хотите ввести глюкозу?
Она ответила коротко, деловито и нисколько ничему не удивилась.
— Так, так,-- сказал он,-- ну, правильно. Отлично, делайте.
И пошел к себе, чтобы сосредоточиться, но сосредоточиться ему не
удалось: привезли раненых с полуострова, среди них были обмороженные, его
позвали в приемник. Потом вместе со старшиной он отправился к рентгенологу и
долго рассматривал разбитые осколком кости голени. А бледный старшина
рассказывал, как его ранили, и как до этого он достал "языка", и как не
удавалось достать, и как капитан сказал, что надо непременно, и как тогда уж
старшина "сделал языка, гори он огнем". И было видно, что старшина Веденеев
доволен и им довольны, а нога — это вздор, потому что, как выразился
старшина, "есть в жизни вещи поважнее, верно, товарищ подполковник?".
Веденееву нужно было рассказывать и хотелось, чтобы его слушали, он был в
возбужденном состоянии, и это возбуждение постепенно передалось Левину,
заразило его, разговор с Тимохиным и Лукашевичем словно бы подернулся
дымкой, отдалился в прошлое, а сейчас осталось одно только настоящее, в
котором каждая секунда занята и некогда даже выпить стакан чаю, надо только
приказывать, распоряжаться, соображать, прикидывать, взвешивать, обдумывать.
Вечером, собрав своих на совещание в ординаторской, он вдруг увидел,
как все они на него смотрят, и сразу же вспомнил шлюпку на заливе, себя
самого в воде и глаза матросов сверху — как они следили за каждым его
движением и как готовы были ему помочь. Это мгновенное воспоминание
необычайно обрадовало его и успокоило настолько, что, оставшись один, он не
испугался больше одиночества, а только вздохнул, закурил папироску и с
удовольствием лег на своем диване.
"Ну да, — подумал он, — ну да, я решился. Это и есть наилучший выход
и для них и, конечно, для меня. Я опытнее, чем Баркан, я нужнее здесь, чем
он, мой долг остаться тут и дожить свою жизнь так, как это подсказывает мне
мое сердце. Я не буду жить на коленях. Я умру стоя, и тогда, быть может,
даже не замечу, как умру".
Но думая так, он ужаснулся. С отвратительной ясностью представилась ему
смерть. Его больше никто никогда не позовет. За этим столом будет сидеть
другой человек. Он не поедет в Москву, он вообще никуда не поедет, его не
будет, он исчезнет, он ничего не узнает; все они, его нынешние собеседники,
будут существовать, а он нет.
— Немыслимо! — сказал Левин.
— Что? — спросил кто-то в сумерках.
— Это вы, Анжелика? — ровным голосом осведомился он.
Она повернула выключатель. За нею, прижавшись к самой двери, стояла
Верочка.
— Что-нибудь случилось? — спросил Левин. — Нет? Так идите себе,
друзья, я вас вызову, если вы мне понадобитесь.
Верочка ушла. Анжелика продолжала стоять на месте.
— Ну? — спросил Левин.
Она не двигалась. Тогда он поднялся со своего стула, снял с гвоздя
халат и отправился на кухню. Анжелика шла за ним, глотая слезы. На половине
пути она свернула в боковой коридорчик, потому что он мог оглянуться и
увидеть, как она плачет. В этом коридорчике, позле двери в перевязочную,
стояла Верочка. Она обняла Анжелику за плечи, и обе они быстрыми косыми
шагами пошли в бельевую, чтобы там все сказать друг другу и выплакаться раз
навсегда,
Доктор Левин между тем сел в кухне за столик и пригласил кока Онуфрия
Гавриловича присесть тоже. Кок присел осторожно на край табуретки.
— Вы сами, Онуфрий Гаврилович, кушаете какую норму? — спросил
подполковник.
Кок ответил, что он кушает такую норму, которая ему положена
соответствующим циркуляром. Впрочем, он вообще кушает до чрезвычайности
мало. У него нет никакого аппетита, и он пьет только много чаю. Он даже
хотел посоветоваться — может, оно от сердца? Потому что у него бывает так,
что подкатывает вот сюда и потом не продохнуть.
— И вы даже не можете снять пробу с того, что вы готовите? — спросил
Левин. — Или, может быть, вы просто забываете снимать пробу?
— Каждому на вкус все равно угодить нет никакой возможности, --
ответил кок, — попрошу вас войти в мое положение, товарищ подполковник...
— А если я вам дам трое суток гауптвахты? — спросил Левин, выслушав
Онуфрия Гавриловича. — Всего трое суток? Как вы на это посмотрите?
Кок поднялся. Длинное морщинистое лицо его пошло красными пятнами.
Я вольнонаемный, — сказал он, не глядя на Ленина. Ни у кого нет такого
права, чтобы вольнонаемного человека на гауптвахту сажать.
Александр Маркович забыл об этом. Да и вообще он никогда еще никого не
сажал. Он только грозился и знал, что есть такой способ воздействия --
"гауптвахта".
- Вот как? --спросил он растерянно.
Онуфрий молчал.
— А если я вас отдам под суд за отвратительную работу?
Онуфрий подергал длинным носом и ничего не ответил.
— Во всяком случае, я найду, как на вас воздействовать,-- крикнул
Левин, — это дело техники, понимаете? Извольте запомнить. Если завтра вы
сварите такие же помои, как сегодня, я вас накажу, чтобы никому не было
повадно безобразничать в моем отделении.
Их кухни он пошел в аптеку, потом в лабораторию. Капитан медицинской
службы Розочкин встретил подполковника испуганно. Ему пришло в голову, что
Левин будет с ним разговаривать по поводу своего желудочного сока, но
подполковник вовсе об этом не говорил. Он долго молча вглядывался в
Розочкина, в его вежливо-напряженное лицо, в его прозрачные продолговатые
глаза и о чем-то думал. Потом сказал:
— Плохо у вас, Розочкин!
Капитан поморгал длинными девичьими ресницами.
— Вы мне не подчинены, — говорил Левин, — у вас другое начальство,
но я вам не могу это не сказать: плохо у вас, отвратительно, до чего плохо.
Ведь для того чтобы взять желудочный сок, человека не кормят, а вы его
голодного держите тут черт знает сколько времени. И работаете вы вяло, на
лице у вас скука, с людьми вы разговариваете кислым голосом, очень нехорошо,
капитан, отвратительно. Я не о себе, со мной вы все выполнили быстро, а вот
с солдатами, с офицерами вы не слишком церемонитесь. А ведь они вас уважают,
вы для них наука, они вас никогда не поторопят, потому что верят вашему
халату, вашему лицу значительному. Ну что вы моргаете? Я к вам теперь буду
наведываться часто и, если все у вас в корне не изменится, напишу рапорт.
Вот, предупреждаю.
Он поднялся и ушел к себе. В ординаторской было жарко, сухо пощелкивали
трубы водяного отопления, потом в них вдруг что-то начинало петь. Левин сел
на диван, развернул газету. То главное, что сегодня определилось, вновь
возникло рядом с ним, но он не позволил себе сосредоточиться на этом, и оно
исчезло так же быстро, как и появилось. Впрочем, этому, наверное, помог
аптекарь, который пришел извиняться. А сразу же за аптекарем пришла
Варварушкина, и уже стало некогда до тех пор, пока он не устал и не захотел
спать. Перед сном он вышел прогуляться.
Болей в этот вечер и в эту ночь не было.
Впрочем, может быть, они и были — он принял на ночь большую дозу
люминала и уснул как убитый.
Дорогие Наталия Федоровна и Николай Иванович!
Всей душой присоединяюсь к вашей утрате и вашей боли, всей душой с вами
в эти невыразимо тяжелые дни. Не нахожу слов, которыми можно было бы вас
утешить и не пытаюсь этого делать. Виктор был прекрасным юношей с широко
открытым для всех сердцем, Виктор погиб как герой на своем посту солдата,
идущего к победе.
Пересылаю вам его письма ко мне. Как отражается в них его прекрасный
дух!
Желаю вам мужества и душевных сил. Тысячи Викторов нуждаются в
твердости вашего духа, мои дорогие коллеги Наталия Федоровна и Николай
Иванович. Жизни тысячи юношей вверены Вашим знаниям и ясности Вашего ума,
Николай Иванович. Мы не имеем права падать духом, мы не имеем права отдаться
личному горю, мы не имеем права не работать. Поверьте, я не читаю нотации.
Мы все должны работать до последнего дыхания, и только работа спасет нас от
горя, отвлечет нас, излечит наши душевные раны. Да, да, я знаю — иногда
всего труднее жить, но надо сделать усилие, надо преодолеть самих себя, и
тогда откроется еще один горизонт, — помните, мы когда-то говорили об этом,
когда речь зашла о старости.
Больше мне нечего вам написать сейчас, мои дорогие друзья, нечего, да и
незачем сейчас.
Еще раз желаю вам твердости и покоя.
Всегда ваш А. Левин
19
Удивительно, какое утро встретило его, когда он вышел на крыльцо,
удивительно, какое жестокое, какое мучительное, какое насквозь пронизывающее
весеннее утро...
Но он нашел в себе силы улыбнуться этому утру — этому ослепляющему
солнцу, голубизне, капели, ручьям, которые вдруг потекли из-под снега.
Он стоял и улыбался, и смотрел так, точно мог надеяться, что после
весны, после того как растают снега и зацветут красные мхи, он будет видеть
лето, греться на добром солнце, ходить в белом летнем кителе. И к лету
кончится война, это будет первое послевоенное лето, лето победы.
Он все еще улыбался, глядя на далекие голубые сопки, на корабли,
которые стояли в тени скал, на ботишко, быстро бегущий к пирсу, когда дверь
за его спиною отворилась и на крыльцо вышел Жакомбай, позевывающий и сонный.
Увидев подполковника, он весь подтянулся, подобрался и, не дозевав, прикрыл
рот ладонью.
— Весна, — сказал Левин. — Теперь уже возьмется дружно.
— Так точно, — сказал Жакомбай. Потом добавил: — Нет, еще пурга
будет, все будет, товарищ подполковник. Еще сильная пурга будет. Один
раненый говорил, — он здешний,
Левин моьлчал.
— Может быть, окна открыть, балкон? — осторожно спросил Жакомбай. --
Раненые выражают желание.
— Пойдем! — сказал Левин. — Возьмите молоток, клещи, будем балкон
открывать. Это правильно, что они выражают желание.
По дороге наверх он попробовал завтрак — все нормы, потом намекнул
аптекарю, что на военной службе надобно бриться чаще, потом выгнал какого-то
лейтенанта, проникшего в госпиталь без халата. Жакомбай почтительно поджидал
его с клещами и молотком в руке.
Стекол на балконе не было, еще в сорок первом здесь все забили досками
и фанерой и превратили балкон в склад ненужного инвентаря. Левин приказал
созвать весь незанятый персонал госпиталя, и не более как через час тут уже
мыли полы и расставляли старые шезлонги. Для того чтобы было покрасивее,
Жакомбай принес охапку сосновых и еловых лап и приколотил ветки гвоздиками к
балконным перилам. Верочка разложила на круглом столе журналы и газеты, и
вскоре сюда гуськом пошли ходячие раненые, которым для этого случая дали
шапки-ушанки, полушубки и валенки. За ходячими повезли лежачих, изумленно
улыбающихся, сразу пьянеющих от ветра, солнца, капели — от весны.
— На столе имеются шахматы, — громко сказала Верочка, есть домино,
есть игра "тише ходишь, — дальше будешь!". Желающие могут брать.
Никто не обратил никакого внимания на Верочкины слова. Никому не
хотелось играть. Многие уже дремали, многие спали. А группа летчиков
внимательно смотрела в небо, где баражировали истребители.
Потом было две операции "мирного времени": грыжа у начпрода и
аппендицит у Милочки Егорышевой — десятилетней дочери полковника,
флагштурмана. Девочка приехала к отцу и заболела, и теперь Егорышев в
ординаторской зябко потирал огромные ладони, ходил из угла в угол и говорил
сердито:
— Несправедливо устроена природа. Ну чего такое малое мучается? Ну чем
оно виновато? А мы с вами здоровые, ничего у нас не болит, ничего нам не
угрожает. Сильный был у нее аппендицит?
Левин молчал. Трудно ответить на вопрос: "сильный ли был аппендицит?"
Что же касается до несправедливо устроенной природы, то это, пожалуй, верно.
Вместе с Егорышевым они пошли в палату, в которой лежала Милочка --
бледная, с острым носиком, испуганная. Действие наркоза проходило, девочке
было больно, она морщилась и быстро говорила шепотом:
— Ай, ну сделайте что-нибудь, сделайте что-нибудь, пожалуйста,
сделайте что-нибудь...
Егорышев вдруг страшно побледнел, сел возле кровати на корточки и таким
же шепотом, как его дочь, спросил:
— А в самом деле? Может, что можно сделать? Вот как оно мучается...
После операций дел больше не было, и время, которое проходило без дела,
вдруг оказалось непереносимо трудным. В эти минуты он и спросил себя — не
поехать ли все-таки? Может быть, стоит поехать? Вдруг он спасется? А если и
не спасется, то оно не произойдет так быстро? Ведь вот будет же лето, и он
тогда увидит это лето, к нему в госпиталь придет Наталия Федоровна, а там,
может быть, все как-нибудь изменится и вдруг совершится то открытие, о
котором столько времени мечтает человечество?
И тотчас же ему представился знакомый московский госпиталь и он сам в
этом госпитале с жалким, заискивающим лицом, представилось, как он лежит и
вглядывается в знаменитого профессора, отлично зная, что он приговорен, и
пытаясь все-таки увидеть в профессоре не самую надежду, а только тень ее,
только намек на то, чему невозможно верить, потому что тогда нужно забыть
все, что знаешь сам. И это жалкое ищущее лицо, лицо человека, потерявшего
мужество и потому оставившего свой пост, — это его лицо. Это он --
подполковник Левин-- убежал и лежит теперь в большом московском госпитале и
вглядывается в профессора, и надеется на то, на что надеяться смешно, и не
думает о своем отделении, где его заменяет майор Баркан.
Его отпустят сегодня же, если он захочет.
И через четыре дня его прооперируют.
Ну, не через четыре — через неделю. Может быть, прооперируют. А может
быть, только вскроют полость живота, посмотрят и зашьют и, конечно, не
скажут, что оперировать было бессмысленно. Ничего не скажут, будут к нему
внимательны, будут позволять ему капризничать, будут имитировать
послеоперационное лечение, будут называть его "коллегою", а какой же он
коллега, когда он ничего не делает и когда между ним и теми, кто делает,
стоит стена.
Он — подполковник, у него своя военная часть, он не имеет права
оставлять свою часть перед решающими боями — вот в чем все дело.
И как бы ему ни было тяжело, как бы ему ни было невыносимо страшно,
никто не увидит его ищущего взгляда. Подполковник Левин перед концом не
будет хуже, чем те люди, с которыми
он жил, и работал, и воевал. Он слишком свой среди них, чтобы быть
хуже, чем они. И слишком
много раз он говорил им, когда они мучились от ран, что это все вздор,
и пустяки, и чепуха.
Разумеется, он шутил, но ведь нетрудно шутить, когда больно и страшно
другому, а вот каково
шутить, когда больно и страшно тебе?
Ведь страшно?
Да, страшно.
И разве есть такой человек, которому это было бы не страшно?
Вот Федор Тимофеевич, разве он кричал в самолете "хочу жить" или
что-нибудь такое, когда машина горела и Плотников все-таки вел ее с торпедой
на транспорт?
Разве не страшно штурмовикам идти на штурмовку, а бомбардировщикам на
бомбежку, а морякам-подводникам — в долгое и одинокое плавание?
Однако же в их глазах, когда они уходят, нет ничего ищущего, они не
ждут утешения, они идут делать свою военную работу и делают ее насколько
возможно лучше, даже тогда, когда не остается ни одного шанса на то, что они
благополучно вернутся домой.
Это потому, что у них есть чувство долга.
Это коммунисты, советские люди, самые сильные Люди в мире, люди великой
идеи, и он обязан быть таким же, как они, он должен так же вести себя, как
они, он должен работать, как они, и презирать то, что его ожидает, как
презирают они. Сила долга обязана победить страх. Он будет работать и
перестанет отдыхать. Страх связан с бездельем. Ему страшно только тогда,
когда он не занят. И теперь он поминутно будет находить себе дело. Он ни с
кем не станет говорить о своей болезни. Это никого не касается. Неси сам то,
что тебе досталось. Слишком много трудного у людей на войне.
Пусть никто не понимает, что он, Левин, знает все сам про себя.
Пусть лучше все недоумевают.
Пусть считают его легкомысленным пожилым доктором.
Кстати, как же будет с тетрадкой, в которой он столько времени
записывает случаи обработки тяжелых ранений конечностей под общим наркозом?
Надо все это систематизировать, надо как следует заняться этой работой,
потому что ведь время у него чрезвычайно ограничено.
Испугавшись вдруг, он вынул из стола тетрадку и перелистал ее, пугаясь
все больше и больше: некоторые места были просто зашифрованы — он иногда
так торопился, что писал сокращениями, которые сам разбирал подолгу, как
ребус. Вот тут записала Ольга Ивановна, — тогда были бои и раненых шло
очень много, он дал ей тетрадку и попросил записать два случая. Очень
толково записала. Но что хорошего от этих двух случаев, когда все остальные
записаны наспех, только как материал к докладу, начерно.
Он положил тетрадку и опять задумался.
А что, если прооперироваться?
Никуда не уезжать, остаться тут, выйти из строя ненадолго, лежа после
операции заняться записками, а потом. .. ну мало ли что потом?
И разве не глупо вообще отказаться от операции?
Свою военную часть он не покинет. Он будет при ней. Он просто не имеет
права вовсе не оперироваться. И Харламов с Тимохиным и Лукашевичем, конечно,
настоят. Упираться — несерьезно.
Решено и подписано.
И он почему-то расписался на обложке тетрадки: А. Левин.
Вот и все.
Скрипя протезом, в ординаторскую вошел подполковник Дорош. Было видно,
что ему неловко. Они еще не виделись после отъезда Тимохина и Лукашевича.
Дорош, наверное, сейчас будет уговаривать оперироваться.
— Присаживайтесь, Александр Григорьевич, — сказал Левин, — хочу у
вас кое о чем поспрашивать совета. Тут есть у нас этот повар, вольнонаемный
Онуфрий. Должен вам заметить, что эта светлая личность сводит меня.с ума.
И он стал говорить о делах своего отделения, а Дорош смотрел на него
внимательно и серьезно, и лицо у него было такое, точно он хотел сказать:
"Этого не может быть".
— Что у вас за скептическое выражение лица? — спросил Александр
Маркович.
Дорош смутился и ответил, что ничего подобного — он внимательно
слушает, и больше ничего. Потом, как бы вскользь, спросил — как
самочувствие.
— А какое у меня может быть самочувствие? — ответил Левин. --
Стареем, болеем, вот и все самочувствие. Разве не так, Александр
Григорьевич? Мы ведь уже далеко не мальчики. Мы — старики, а болеть --
главное стариковское занятие. Что же касается до некоторых неприятностей,
которые вы, наверное, подразумеваете, то что тут можно поделать? Надо, по
всей вероятности, держать себя в руках и не киснуть, так? Или вы считаете,
что я неспособен смотреть в лицо своим неприятностям?
— Нет, я этого не считаю, — серьезно и негромко ответил Дорош.
— Значит, этот вопрос будем считать исчерпанным и вернемся к делам.
Первое — это наша Анжелика. Мне бы хотелось поставить вопрос насчет
присвоения ей нового звания. Вот тут я написал докладную записку,
просмотрите, пожалуйста. А это насчет Верочки. Я представил ее к
награждению, но майор Баркан считает, что она недисциплинированна...
— Надоел мне ваш Баркан, — сказал Дорош.
— А я к нему стал присматриваться с интересом, — возразил Левин.-- И
думаю, как это ни странно, что мы с ним, в конце концов, сработаемся. Он
человек тяжелый, но и я ведь не конфетка...
Потом они вместе долго разговаривали по телефону с интендантом
Недоброво. Недоброво опять отказался дать наматрасники и полторы тонны
подарочного лука. Левин пытался вырывал у Дороша трубку и шипел:
— Скажите ему, что он рано или поздно будет снижен в звании. Этот лук
мне лично обещал Мордвинов, и там у него бумага есть. Дайте мне трубку. И
скажите ему, что я отказываюсь брать только эту американскую колбасу.
Скажите про колбасу...
В конце концов он выхватил трубку, но прежде чем начать разговор с
Недоброво, шепотом сказал Дорошу:
— Слушайте внимательно! Сейчас вы увидите, как надо говорить с этим
Плюшкиным.
Спектакль продолжался минут двадцать и кончился тем, что Недоброво
поклялся сейчас же отпустить и наматрасники, и мясо вместо колбасы, и даже
рис вместо пшеницы, по поводу же лука он принес свои извинения.
— Видите? — сказал Левин. — И знаете, в чем дело? Он меня боится. Он
меня боится как огня. И только потому, что каждый раз, когда мы встречаемся,
я говорю емy всю правду про него. Людям надо говорить правду, они от этого
становятся лучше.
Вечером начались боли.
Александр Маркович позвонил Анжелике и велел принести морфий. Через два
часа она сделала еще укол.
Под утро он позвонил Верочке. Анжелика стала бы отговаривать. Когда
Верочка пришла к нему, в его косую, ярко освещенную комнату, он сидел на
койке поджав ноги и говорил громким, каркающим голосом:
— Только попрошу вас со мной не торговаться ни сейчас, ни в
дальнейшем. Понимаете? И зарубите это себе на вашем курносом носу. Не
торговаться, не возражать, а исполнять расторопно, быстро, как только
последовало приказание. У меня все.
Верочка спросонья дрожала, за стеною со скрипом ворочался моечный
барабан, часы-ходики на стене отсчитывали секунды со звоном. Она сделала ему
укол, и Александр Маркович лег. Верочка укрыла его одеялом до подбородка и
спросила:
— Посидеть с вами, товарищ подполковник?
— Нет, идите!--ответил он.
Не дождавшись, покуда он закроет глаза, Верочка все-таки села. Он,
казалось, дремал.
Минут через сорок Левин вдруг посмотрел на Верочку и сказал:
— Если я сказал — идите, так это значит, что вы должны уходить, а не
рассиживаться, как баронесса. У меня все прошло. Вы же медик, должны
понимать.
— "Букет", я — "Ландыш",--деловито произнес голос из репродуктора,--
я — "Ландыш", "Букет", "Букет", я-- "Ландыш". Четыре транспорта вышли из
фиорда. Четыре больших транспорта. Буду считать эскорт, прием, прием...
Командующий стоял,
...Закладка в соц.сетях
