Жанр: Драма
Рассказы
...азами Далмата - и вдруг взгляд на неё, и из бокала льётся на
скатерть.
- Далматик, я хочу нарзан! В холодильнике? Принеси, пожалуйста, Далматик,
родненький! Иль ты, Толя! Ну что сидите, как пни? Кавалеры, тоже мне! Пётр
Никитич, я вас умоляю...
Никандрыч отправляется за нарзаном.
- За союз молодых, - провозглашает доктор и, отпив полбокала, заключает: -
сердец! Чтобы телом и душой... и так далее. Чтоб на Марсе стали яблони цвести...
Чтобы спутники на нас не падали...
- У вас прямо-таки окрошка из тостов, Юрий Порфирьевич, - Анатолий, сделав
солидный глоток, причмокивает, вздрагивает в блаженстве. - Разве что сметаны не
хватает.
- Сметана не совмещается со спутниками и с мудовиной... пардон, с медовиной.
Далмат роняет не без строгости:
- Оставим космос в покое! - его бокал сталкивается с её бокалом, прикосновение
тягучего напитка напоминает поцелуй.
Он откровенно ею любуется, а она теперь замечает то неопределённо хорошее в его
лице, что, наконец, прояснилось: ощущение себя. Сильное лицо. Мужественный голос.
А деликатес номер один, ей предназначенный!
А Петроний Никандрыч, доктор и Анатолий, и вся эта затеянная Далматом игра!
О-ча-ро-ва-тель-но!
Антонида - она замечает боковым зрением - осушила бокал, налила ещё -
мучающийся взгляд на луг, на дорогу: появись же ты, яростный, как вепрь, муж этой
совратительницы, сомни их! ты же - власть!
- Далмат, а ты вечно был штучкой! Не смотри так - я в тебя чем-нибудь запущу!
- Антонида замахивается вилкой. - Эти твои зенки - один яд...
Вмешивается муж:
- Ты, Антоша, заведуешь своим домом отдыха, знаешь своё: "Вам, Виктор
Петрович, завтрачек в номерочек?" - ну вот и заведуй, сиди ровно... - подставляет
доктору бокал, Иониди заносит над ним дрожащую руку с половником.
- У меня отдыхает всё руководство Газпрома!
"Это - мне, - отметила Алина, - и меня, мол, из десятки не выкинешь!"
- Не поминай всуе начальство. Медовину пей, сливки лопай, а Далматом есть кому
заняться... - Анатолий заговорщицки подмигивает Алине.
Определённо, он ей нравится. Видимо, настоящий друг Далмата. Характер
крепенький, жёнушка для него ясна, как горошина.
- Деликатес номер два! - объявляет хозяин.
Петроний вносит огромную дымящуюся сковороду: запеканка с перепелиными
яйцами, с раковыми шейками.
Пьют водку. У Анатолия выражение сонливого блаженства, ест, лаская пищу. У
жены влажно блестят красные губы, сочный хруст грибков, блеск вилки в холеных
пальцах. От её присутствия - ощущение жарко натопленной бани.
- А моё кредо - балдеть, - вдруг произносит Анатолий, блуждая взглядом над
головами сотрапезников.
- Балдей на здоровье! Заслужил! - одобрил Касопов. И Алине: - Мой
снабженец, движитель стройки!
- Гляжу на дерево - балдею...
- Потому что сам дерево! - со злостью бросила Антонида.
- Нет возражений, по древесному гороскопу я липа - дерево очень мягкое, а под
сенью его с удовольствием находят приют...
Хозяин берёт чашу:
- Други, не будем, а? Давайте лучше всем подолью. А может, пивца? Петроний!
- Далмат Олегович, - громкий шёпот Никандрыча, - вас к телефону! Товарищ
Долгих...
Касопов исчез в доме, через пять минут появился переодетым.
- Увы, воскресенье для меня отменяется. Петроний, Юрий Порфирьевич,
занимайте гостей! Аленький, в машину, одну я тебя не оставлю... Ну, кайфуйте без
меня, други.
Он мягко ведёт "жигули" по грунтовке среди ивняка, ветерок: постукивание
налетающих жуков о ветровое стекло, скрежет ветвей по корпусу, песок сменяется
лужами, при встряске она наталкивается плечом на его мускулистое плечо.
- Ну, а настоящий-то муж, - он не отрывает глаз от глубокой колеи, - взаправду
не кинется искать?
- Вы из боязни пошлости не женились, а я из боязи пошлости не вышла замуж.
- Если я назову нас родственными душами, вы сочтёте это пошлостью. Впервые в
жизни... я не знаю, что сказать... - он улыбается непосредственной улыбкой
мальчишки, она чувствует, как внутреннее напряжение спадает. - Извините меня.
- Да будет вам извиняться... - когда-то она баловалась сигаретами и теперь
ощутила потребность закурить. - Совершенно банальная, вернее, пользуясь вашей
терминологией, пошлая история - затяжная дружба. Чуть не с отрочества. Милый,
обаятельный мальчик - и в тридцать три всё тот же мальчик: петушиный хохолок,
вздёрнутый носик, игривые глазки... Вечный мальчик. И вечно в чьих-то объятиях.
- Но по-прежнему дорог?
- Нет.
- Давно?
- Недавно.
- Представьте, я не вижу в этой истории пошлости. И, знаете, какая мысль мне
пришла?
- Не знаю.
- А вот и ваш Табунский. Так где земное пристанище речной нимфы?
Заросшие травой дворы, пространные, как поля, колхозные огороды, обмазанные
глиной сараи, гуси, куры, свиньи... вот-вот хутор кончится... Пожалуйста, направо -
вон те зелёные ворота. О! Какие у вас яблони! Да, яблони ничего. И огородик. И
корова. А козы даже две... Не издевайтесь! Нет, она не издевается, действительно две.
Хорошо, хорошо, пусть две, он понимает, что она не издевается. А братья, сёстры есть?
Нет - только старики. Он заботливо открывает дверцу: ну что ж, привет старикам! И
сразу задний ход: за стеклом авто - уже собранный, деловой Касопов. Она едва
удерживается, чтобы не помахать вслед.
Разбегающиеся из-под ног куры, густо усеявшие землю яблоки, золотой ранет -
любимейшее с детства варенье, - времянка, летняя кухня, сарай и возле него -
седобровый сутулый отец с граблями, ему нет шестидесяти, а выглядит на семьдесят
пять... Мама, я включу транзистор!.. И бегом в прохладные комнатки, приёмник на
полную мощность, бешеный темп биг-бита; высунуться в окно, скользнув грудью по
подоконнику. Располневшая мать на измученных полиартритом ногах, выходя из
летней кухни: доча, кваску будешь? Ну, конечно же! Сахару? Нет, без сахара -
покислее, чтобы воротило скулы!
И ощущение какой-то невероятной сгущённости последующих дней, слившихся в
лучезарную полосу. По утрам, сквозь взволнованный сон, голос отца:
- Доча, Пётр Никитич опять привёз цветы от Далмата Олеговича. И сома живого,
на одиннадцать кило, а может, и больше, шут его знает, безмен-то старый...
Солнце, солнце, травянистый берег, ласковая водичка, вечерами поездки в
"жигулях", прогулки, разговоры о живописи: чёрный паровоз Тёрнера и неестественно
прельщающие женские фигуры Пармиджанино... вечерние купанья под купами ив,
ловля раков... Вы так опрометчиво запускаете руку в нору - какой-нибудь матёрый
может щипнуть до крови! Что вы говорите? А мы потерпим!.. Поздние возвращения
домой, жабки, в лунном свете прыгающие с крыльца, изнеживающая расслабленность
от впечатлений и... в который раз задаваемое себе: "А если..." Как спится! Сколько лет
не было такого? Пробуждение - опять голос отца, уютный, как постукивание ходиков:
- Доча... доча... Пётр Никитич привёз от Далмата Олеговича землянику... полное
ведро...
- Папуля, сколько раз тебе говорить: он Никандрыч, а не Никитич! И вообще -
он Петроний!
- Доча, ты помнишь Людочку Трубкину, вместе в школу возил вас на подводе?
- Конечно, папуленька, помню.
- Так Пётр Никитич - её дядя. К нам на хутор приезжал и вас, детвору, на лодке
катал.
- Да ну тебя, папулька! Людкин дядя был главбухом стройтреста в городе.
- Был, а то я не знаю. А тут у него враз порушенье жизни - раздор с женой и эта,
как её, лёгочная астма, болячка - век её не знать. Он жене квартиру оставил и из
города к нам, места у нас воздушные... Далмат Олегович его так устроили - зарплата
идёт, а работает у него при доме. Далмат Олегович неженатые, для обихода нужен
человек, а Пётр Никитич и при жене своей и стирал, и стряпал: всё умеет. Знаем, как не
знать.
- Ну, папулька, ты прямо какой-то каталог ходячий! Про кого вы тут не знаете?
- И про Юрия Порфирьевича знаем - он твою мать лечит. Грек он, с Кавказа, был
выселен в Сибирь. И на всю-то Сибирь - светило! А попивать... запьёшь, когда жена и
двое сынов из лагеря не вышли. Далмат Олегович в Сибири работали и его с собой
взяли... Далмат Олегович - добродушные. Ты с ними, доча, поаккуратнее...
- Он такой аккуратный, папулька, что при нём как-то неудобно быть
неаккуратной!
Персей с верным Петронием, со старомодно вежливым доктором - с двумя
неприкаянными стариками. Замкнутый круг: работа, дача. Коза, рыбалка, розовое
масло, лаванда... и за всей этой вещной фанаберией - омерзение перед пошлостью и
тоска. Тоска по истинному.
Как она его понимает!.. А если так... Ещё не поздно (ведь будет не фатера, а дом!)
завести детей. И при этом сохранить себя как художницу... с ним ей не знать мелочёвки
быта. И ещё... (поэзия, помоги же попрать застенчивость!) ...погруженья в усладу будут
неустанны, как броски чаек в волны...
Она и Касопов во времянке, наспех оборудованной под мастерскую. На обшитых
фанерой стенах - её принесённые из кладовки акварели, пастель, графика.
Сегодня она, наконец, решилась... Он приехал со своей стройки к условленному
седьмому часу вечера. Горчичная рубашка, бежевые брюки. С его появлением во
времянке чуть запахло духами.
- Ну-ка, ну-ка, что это за лицо на пунцовом фоне? Удалось отменно! Очень удачно
выбран фон - подчёркивает плотскую алчность характера... - он оторвался от
портрета. Искоса окидывает взглядом её, сидящую на краю лавки: белоснежные шорты,
блузка бутылочного цвета с открытыми плечами, на указательном пальце левой руки -
нефритовый перстень, тёмная зелень камня мягко поблескивает... художница в своей
мастерской.
- Какой великолепно хищный профиль! - он опять весь в любовании акварелью.
На ней - прикрытый линзой очков глаз старого хищника, вислый нос как бы
принюхивается. Изогнутый уголок рта, большого, жадного. Задумчиво прижатая к
подбородку рука, унизанные перстнями длинные цепкие пальцы. Покатый лоб,
островатый подбородок, помятость. Лицо шестидесятилетнего дегустатора жизни.
- Позвольте, но я же знаю... назовите фамилию!
- Какая-то далёкая. Он сказал - бурятская.
- Странно! Род занятий?
"Задор, как у мальчишки! - подумала она. - Восхищён непритворно". Рассказала:
к ней в городскую мастерскую сперва позвонили, а потом пришедший сообщил: один
учёный, о чьём месте работы не говорят, хотел бы заказать ей свой портрет...
Учёный прибыл на чёрной "волге".
- Конечно, он вас обхаживал?
- А почему нет? - ей стало совсем весело. - Он уверял, что в разгар зимы увезёт
меня на Камчатку, к горячим источникам.
Из пурги, с сорокаградусного мороза, они ступят в маленький рай, их плоть будет
пить жар нагретых природой первобытных скал, они станут бултыхаться в бурлящей
целительной влаге нерукотворного бассейна...
- И что же помешало?
(Ведь ревнует! и ещё как!)
- Ему не понравился портрет.
- Этот портрет?
- Угу. Не взял. Но по почте пришёл перевод на пятьсот пятьдесят рублей.
- Пятьсот пятьдесят? Хо-хо-хо! Оригинально! А теперь вот что я вам скажу,
легковерная чаровница. Я узнал вашего учёного бурята. Это - Чепрасов!
- Чепрасов? Я что-то слышала...
Ещё бы ей, ростовчанке, и не слышать! Чепрасов - директор супермаркета,
связанный с теневой экономикой, с блатным миром всего региона. Громкое дело
братьев Толстопятовых - столько лет банки грабили. Они ж работали по его указке!
Но на него тень тени не упала. Кто бы посмел? Когда он считает нужным - звонит
первому секретарю обкома, и тот принимает к сведению его рекомендации...
"Какое счастье, - подумала она, - что портрет не понравился". Камчатка её
интересовала.
- Но здесь, - Касопов взирал на акварель, уперев в бока кулаки, - выдающийся
человек, простите за выражение, облажался. Его насторожило, что вы его дали так
сильно... Испугаться того, что тебя поставили рядом с Цезарем Борджиа... - Далмат
картинно потряс кулаками. - Вы выразили глубину артистической натуры, вперившей
взгляд в какой-то редкий предмет. Этот человек в данный момент определяет,
насколько предмет ценен. Как названа работа? Никак, разумеется... Она должна
называться "Оценщик".
На верхней губе Касопова - капельки пота; дрожат руки; ей показалось, он хочет
вытереть пот, но он ласкающе провёл пальцами по портрету.
- Тигр потерял чутьё. Не уловил духа наплывающей эры... Раньше был энтузиазм
сильных и неумных. Теперь будет энтузиазм и сильных, и умных. Оценщики
предстанут как они есть и будут гордиться, что они - оценщики!
Она следит неотрывно. Взбудораженный романтик! Мужественный,
непосредственный, влекущий! Идеально сложённый атлет... вот только голова
непропорционально мала... "Какая я злая! - взъярилась на себя. - Что он мне
сделал?"
А он целовал её руку, нашёл губы; и она - в чувстве вины - торопливо помогает
ему стянуть с неё блузку, шорты, срывает с него рубашку.
- К чёрту лавку! - выдохнул напирающе, неукротимо. - Встань так... упрись в
пол.
Не опомнившись, подчинилась. "Бык, - мелькнуло в сознании, - мой бык!"
Остро взмыкнула - он могуче вошёл. Её выпертые крупные сильные ягодицы тут же
вернули толчок...
Потом она полулежала на лавке. "Охамела... в такой позе!"
Он понял её:
- Ты прекрасна! - нежно целует в уголок рта, в веко, в сосок. - Прекраснапрекрасна-прекрасна!
Ну, перестань скромничать. Смотри же - теперь вот так! - и
повалился голой спиной на шершавый глинобитный пол, увлекая её. - Степнячка моя!
Будь всадницей...
- О-ооо!
Она запрокинула голову, гибко прогибая спину... заходил маятник...
Они сидели на лавке, он обнимал её.
- У тебя есть вино?
- Там, в кувшине...
Он взял с полки кувшин; по очереди пили из него терпкое домашнее вино.
- Мы нашли друг друга. Сливаясь, мы образуем новую неповторимую
индивидуальность. Я ликую в этом и от этого. - Он повторяет: - Да, именно это
слово - "ликую"! И именно - " в этом"! И - "от этого"! Мы, одно целое, будем
подниматься и подниматься в насла... в познании...
Он поит её вином из горлышка кувшина, пьёт сам.
- Было ли подобное? В романе одного классика есть пара: в разгар наслаждений
оба принимались цинично смеяться над моралью. И тем достигали особой прелести,
возвышая себя... Но это - вне искусства.
А у них, шепчет он, будет несравнимо иначе. Ведь они образуют художественную
индивидуальность... Поцелуи... он умело ласкает её... Сделаем так. Я буду сзади - мы
будем вместе. Я буду медленно любить, ты - рисовать. Да-да-да-а!.. Ты окончишь
рисунок перед нашим... электромгновением...
- Сумасшедший!
- Неужели, - почти кричит он, - ты не видишь, что именно это сказала бы
каждая - каждая! - бабёнка?!
От него исходит вяжущая наэлектризованность. Он взял лист ватмана, приколол
кнопками к лавке. Помогает улечься на лавку ничком, на левый локоть она обопрётся, в
правую руку - грифель. Легонько целует её спину, пристраивается - трепетноосторожно
нашёл то, что нужно... плавные движения.
- Представь моего Петрония, - говорит он при этом. - Его естество - собачьи
глаза. Глаза Ажана. Нарисуй человека-сенбернара, это и будет Петроний. А доктор
Иониди - человек-рюмка. Нарисуй отечные веки и вместо туловища - стакан! вот и
весь доктор. Это вопль естества. Успей - чтобы он прозвучал до нашего пика...
Он делает своё дело, она сжимает пальцами грифель. Её ягодицы ощущают мелкую
дрожь его тела. Дрожь эта - злая. Она улавливает в его дыхании едва различимый сип.
Это - злость. Он - над нею, позади - упивается, а она видит его выходящим из
воды: высокая фигура и над сильными плечами - плебейски карликовая голова,
облепленная прядками, как тиной; гладкая, явно знакомая с кремами кожа... его ванная
- шампуни, лаванда и перекись водорода: он же высветляет ею редеющие волосы,
чтобы не так просвечивала кожа. Когда на этой головке не останется волос, до чего
мизерной будет она на таком туловище. Человек-удавчик.
- Ну... н-ну... успей... - шепчет он уже страстно, сипит и вздрагивает. Она водит
грифелем.
- Человек-сенбернар... человек-рюмка... вопль естества... - его захватил темп, он
выдыхает прерывисто: - Последний штрих - и будет... та самая гримаска... под
пиковую точку...
Сделав, тяжело лёг грудью на её правую лопатку. Смотрит на лист. Быстро,
сдавленно говорит что-то. Она съёжилась. Ругательства. Скверные, мерзкие... Скакнул
в сторону - обернулся, почему-то пригнувшись. Бледное лицо, глаза - белые, тусклые
бляшки. Кое-как натянул одежду. Отброшенная пинком дверь. И - внезапное
облегчение.
Поскрипывание двери, словно пытающейся закрыться. Скрип двери, и, наконец, -
тишина.
Такая глубокая, что не верится, был ли сейчас вопль?
Вопль естества?..
Рассказ "Гримаска под пиковую точку" опубликован в журнале "Литературный
европеец" (N 2/1998, Frankfurt/Main, ISSN 1437-045-Х), а затем в сборнике под общим
названием "Близнецы в мимолётности". (Verlag Thomas Beckmann, Verein Freier
Kulturaktion e.V., Berlin - Brandenburg, 1999).
Игорь Гергенрёдер (igor.hergenroether@gmx.net)
Страсти по Матфею (рассказ)
Сидеть, облокотясь на кухонный подоконник, в то время как приглушённое радио
сообщает о визите Леонида Ильича Брежнева в Гавану, смотреть в угол между
посудным шкафом и стенкой, на голубиный клюв и сверкающий камешек глаза - на
птицу, по-щенячьи забившуюся под отопительную батарею; сидеть двадцать, тридцать
минут - радио передаёт программу телепередач на вечер: повторный показ
"Семнадцати мгновений весны"... Повернуть голову вправо, к обледеневшему окну,
чтобы скользнуть взглядом по тесному дворику с грудами грязного снега, и опять -
поблескивающий из-под батареи глаз голубя, неподвижная птичья головка... более
бестолкового времяпрепровождения не придумать.
Когда у тебя отдел в Академии наук.
И в свои сорок шесть ты здоров и подтянут.
И у тебя девятиклассник-сын, красивый, умный, неясный, с кругом загадочных
знакомств, среди которых - влиятельнейший деятель в сфере спорта... стоп, ты ничего
не хочешь знать! (отлично зная).
У тебя жена, гарантированная (так уж она создана!) от подобных знаний, что не
мешает ей в ином быть неглупой, понимающе снисходительной, жена, при некоторой
пресыщенности супружеством, не имеющая ничего против того, чтобы ты свой кофе
выпивал с ней.
И машина, которую давно надо бы показать знакомому автослесарю.
И тесть - сколько недель ты не бывал у него? - тесть, без чьего импульса
публикация твоей новой работы, пожалуй, задержится на неопределённое время...
Перед тобой список серьёзных (не считая менее серьёзные) дел, но ты безжалостно
ломаешь планомерность жизненного процесса, сидя в этой чужой кухне на третьем
этаже облезлого, забытого коммунальными службами дома, сидя двадцать, тридцать
минут наедине с птицей, пока не щёлкнет замок входной двери и не прозвучит
мелодичное:
- Вот и я, милый! За пирожными сегодня такая очередь! Ой, у тебя опять убежал
кофе!
Остаётся, поморщившись, констатировать - увы, ты не в силах сказать точно, в
который раз в её отсутствие убегает кофе...
- Опять грустненький? Ну, что ты! Ну, не надо. Забудь о них, ладно?..
Пожалуйста.
- Это твой голубишка виноват. Он меня гипнотизирует.
Для шутки тон несколько резковат. Но она не замечает. Обнимая её, нервно
потираясь подбородком о её плечо, опять смотреть на птицу, вдруг затопотавшую в
своем углу, на мгновенно воспрянувшего голубя, который, судорожно вытянув шейку,
издаёт странно грубые для него звуки - какой-то клёкот. Клёкот ненависти.
Она легко присела перед шкафом.
- Проголодался ты у нас! Проголодался, миленький?..
- Нет-нет.
- Прости... - её жалко-расстроенный взгляд, почти плачущие глаза из-под русой
пряди. - Это я не тебе... - и движение головой за плечо - лишь одной ей
свойственное движение, которым она отбрасывает со лба прядь: - Коленька у нас
голодный, Коля наш проголодался. Скажи: забыли вы про меня, бедного, вот я и воюю!
Быстрые тонкие пальцы крошат хлеб на расстеленную в углу газету; голубь, чуть
растопырив крылья, вытягивает шейку, она склоняется над тощей птицей - что можно
увидеть в этих оранжевых камушках?.. им её глаза, наверно, представляются
сияющими озёрами... Озёра и стеклянные камушки - раздражение, раздражение от
гнёта всей этой сумятицы. И пустота. Внутри и вокруг. Хотя она рядом - женщина,
кормящая птицу.
Изнуряющая пустота и смех - холодный, язвительный - по поводу убогой
кухоньки с голубем в углу...
- Когда они, наконец, оставят тебя в покое!..
Чуть не вздрагивая от раздирающего изнутри смеха, потирая лицо - оно вот-вот
искривится в усмешке, - уйти в комнату, спиной чувствуя её моляще-жалостливый
взгляд, не оборачиваясь, как бы в задумчивой отрешённости, пройти по скудновато
обставленной комнате - вдоль стены громоздится покоробленный тёмного дерева
комод с неровно выступающими ящиками, пройти к окну, которое выходит на
маленькую церковь с двумя голубыми куполами.
- Я же, Мариночка, говорю - дело не в них, а (хе!) в голубе...
- Господи, как ты умеешь держаться! Какой ты у меня... ироничный! Значит,
сильный, я знаю, но не двужильный же... Такое напряжение выносить!.. И постоянно,
постоянно...
Четвёртую зиму. Или меньше? Особенно, пожалуй, с начала этой зимы - сейчас
февраль, да, с начала этой зимы, когда она принесла замерзающую птицу. А может, и
нет... Эта квартира давно заставляет его напрягаться. И когда он, с чашечкой кофе,
слушает диски: стереосистема - единственная дорогая вещь здесь. И когда слушает её
игру на чиненном-перечиненном пианино - конечно, Бах, Стравинский. И когда тепло
постели, казалось бы, должно лишь, усыпляя, баюкать... Всегда, всегда в этом уютном
тесном пространстве тревога как бы понукает его бежать. Бежать, задыхаясь.
И, поёживаясь, он водит взглядом по комоду, должно быть, невероятно тяжёлому,
взгляд, скользнув чуть выше, упирается в полку с вертикально поставленными
пластинками - джаз, романсы, классики. Бах - "Страсти по Матфею". Он
безошибочно узнаёт эту пластинку - третью слева в ряду.
...В магазине "Мелодия" четыре зимы назад. В шестом часу вечера. Несколько
покупателей у прилавков. Вкрадчиво постанывающий голос певицы из динамика.
Сумерки и поблескивающий обледенелый тротуар за стеклянной дверью.
И лёгкая женская фигурка. И он, моложавый, среднего роста мужчина в ботинках
на высоком каблуке - быть повыше никогда не мешает - мужчина, носящий
визитные карточки в нагрудном кармане.
- Шурочка, Бах не поступал - "Страсти по Матфею"?
- Нет, Мариночка, пока ещё...
"Страсти по Матфею" - что-то вроде оратории: недавно он о ней слышал,
показавшись на дне рождения у доцента Пестерева; старомодный меломан, но, что
интересно, не вызывает ироничного отношения молодёжи; лингвист, который всю
жизнь прокорпел над суффиксами и в то же время с упоением и основательностью
фанатика говорит о симфониях... Наверно, в этом находят нечто наивно-трогательное,
во всяком случае, сие вызывает симпатию. Собственно, это-то соображение и завело
его сегодня - разумеется, после серьёзных и полусерьёзных дел - в "Мелодию".
Благо, магазин неподалёку от маршрута, которым он обычно ходит по пятницам: с
работы к одной знакомой, а затем домой.
Подобрать что-нибудь старинное, редкое, чтобы в воскресенье вечером у
ассистента Балакина, человечка довольно серого, но замеченного и оценённого кем
надо, на вечере, где большинство гостей заимствуют у тебя манеру говорить, одеваться,
жить, - вдруг минуту-две веско и изящно порассуждать о музыке... "Страсти по
Матфею" - это как будто бы то, что нужно: достаточно старо, достаточно редко...
непонятность, налёт мистики... Матфей... По Матфею...
- Простите, вы мне не подскажете...
- Простите, но я не занимаюсь подсказками.
Мягкий голосок и своевольно выставленный подбородок, чуть тронутый помадой
чётко очерченный рот - самый красивый рисунок на этом лице. Лице женщины под
тридцать. Несколько скуластом, которое при безобидности глаз чем-то намекает на
умение сказать "нет". "Нет", которое никогда не превратить в "да".
- Простите, не понял...
- За подсказки в школе ставят двойки.
- Ах, вот оно что! Ну, разумеется! Разумеется, не "подскажете", а "скажете".
Право, не ожидал среди любителей музыки встретить столь взыскательное отношение к
языку.
Распахнутая куртка, отброшенный за спину капюшон, сумка на плече, русые пряди
из-под вязаной шапочки и поворот головы, и нетерпеливый взгляд в сторону прилавка,
на котором - пластинки, пластинки; во всём этом - порыв, напоминающий птицу.
Птицу, которая должна - попробуй возрази птицелову, чувствующему знакомое
пощипывание в каждом нерве, - должна оказаться под сетью.
- "Страсти по Матфею" для меня вопрос жизни. Если можно, не смейтесь,
пожалуйста.
Серые глаза сосредоточиваются на нём, он ощущает напряжение, с каким она в
него всматривается, он свободно погружается в эти глаза, смотрящие так незащищённо,
осваивается в мягком свете их зазеркалья, такого глубокого, и, перебирая
рационалистические формулировки, которыми он весь начинён, останавливается на
"нацеленности на сострадание". Он слышит в себе сухой щелчок - движение
началось - и, отстранившись (как он ценит эту свою способность глядеть на себя со
стороны!), любуется отлаженностью своих мимики и слов.
Как бы в пустоту, отрешённо говорит - голос безошибочно избирает
соответствующие интонации - говорит об очень больном человеке, перед которым он
в неоплатном долгу: о, как мучительно сознавать, что ты бессилен! как нестерпимо
видеть последние дни чистой большой души и вдруг почувствовать - с ужасом, с
ошеломлением! - что ты, тёртый, поживший мужчина, не представляешь, как жить,
когда души этой не станет!.. и уцепиться за мельком обронённое больным упоминание
о "Страстях по Матфею" - произведении, в котором экспрессия Баха расширяет до
необъятности границы церковной темы, уцепиться за "Страсти" в судорожной попытке
выразить то, что испытываешь к больному - принести в подарок пластинку... О, он
понимает несовместимость измерений: неоплатный долг, всё то, чем больной был в
твоей жизни, и - пластинка. Но хотя бы это, хотя бы так!.. И вот, оказывается, и
пластинку он бессилен дать.
Нет-нет, что вы! пластинка будет! обязательно! Шурочка, здешняя продавщица,
очень хороший человек, ей не о
...Закладка в соц.сетях
