Жанр: Драма
Рассказы
Игорь Гергенрёдер
Рассказы.
Гримаска под пиковую точку.
Страсти по Матфею.
Игорь Гергенрёдер (igor.hergenroether@gmx.net)
Гримаска под пиковую точку (рассказ)
Река, травянистый берег, сверкание плёса под солнцем - "созерцание
быстротекущей воды и буйных трав крайне полезно, особенно для печени", -
плывущий человек, и внезапное ощущение окрашенности звуков: грохот реактивного
самолёта ослепительно пунцовый - "пунцовый цвет, как никакой другой,
способствует игре чувств и неге", - вторая цитата из прочитанной когда-то
фантастической повести о профессоре-чародее, и недоуменный смех - почему вдруг
вспомнилась эта повесть? и чувство неотразимого очарования и красоты собственного
тела. "Женщина вашего типа в тридцать первое лето жизни достигает такого
великолепия, что должна принуждаться к ношению строгих покровов, ибо один её вид
способен лишить рассудка не токмо повесу, но и обременённого семейством
почтенного горожанина", - третья цитата из бесшабашно-ироничной повести, и
пронизывающий тело солнечный жар, влажность и как бы дрожь примятых стеблей,
ощущаемая кожей страстность, с какой они тянутся расти и плодоносить, а пловец
между тем приближается - жёлтые всплески рук на розовом фоне замирающего
грохота.
- Вы позволите причалить в вашей бухте?
- Увы, не могу предложить бухту, и бережок, сами видите, как дамба.
- Фу, какое индустриальное словечко! Совсем не подходит к этому элегическому
уголку. Не понимаю, как можно возлежать у подножия вековых вязов, среди таких
роскошных зарослей, и держать в памяти дамбы или, скажем, эстакады...
Должно быть, он тоже всё видит ярко-пунцовым, во всяком случае, игры чувств в
его голосе достаточно; под его взглядом она осязает вызывающую урезанность своих
купальных доспехов.
- Вы нимфа реки или этих райских кущ?
Высокая спортивная фигура, и над сильными плечами - непропорционально
маленькая голова, облепленная мокрыми светлыми прядками, как тиной. Выбираясь на
берег, он повернулся в профиль, и она увидела срезанный затылок на одной прямой с
шеей. "Удавчик", - слово, соединившееся с представлением о гладкости этой матовой
кожи, явно знакомой с кремами. Он гибко прилёг на траву, не совсем подле -
извольте, я не назойлив, - воспитанный мужчина, олицетворение ухоженности, из-за
чего весьма затруднительно определить возраст: под сорок или под пятьдесят?
- Вода сегодня не касалась ваших пышных волос, значит, вы нимфа лесная.
- Точно. Насколько вы могли заметить, у меня отсутствует чешуя.
Смех у него довольно приятный, а нос кривоват, и эти белёсые бровки...
- А вы зря так по-городски беспечно подставляете себя солнцу. Оно коварно.
Можно покрыться и чешуёй, с непривычки.
Нотки превосходства. А сколько достоинства в позе - отдыхающий Персей. Надо
встать и взглянуть на него сверху вниз. Откуда приплыл, тщательно выбритый викинг?
Наверняка считает себя превосходным пловцом. С непривычки, говоришь... Она
поворачивается к нему спиной, делает шаг к обрыву, ощущая спиной взгляд, каким он
охватывает её рослую, с округлыми бёдрами фигуру - излюбленное украшение
фламандских чувственных полотен. Прикосновение воды подобно острому толчку -
восторг и сладостный зуд в каждой мышце, и страсть, с какой по-сумасшедшему
разбрызгиваешь воду, подминаешь её, ударами ног легко посылая тело вперёд, дальше,
дальше - жаль, река узковата; ах, как благоуханна, нетронута береговая поросль!..
Такого лета что-то не припомнится.
Зато сколько последних лет смазалось в жутковатую полоску тусклости... В голове
покрикивают зловещие голоски бесенят и сливаются с неуместным тарахтением
моторки... не уходи, пожалуйста, восхищающее впечатление идиллии! Не оглядываясь,
плыть, плыть по середине реки - замри, мотор!.. И замер где-то у берега, запоздало
накатившая волна плавно покачнула, разгладилась... я плыву в елее твоего созерцания,
и вода - не слёзы более... Опять моторка - теперь уже не с тарахтением, с завыванием
настигающая.
- Отменно держитесь на воде! Вы изумительно пластичны.
Персей свешивается с кормы; матовые плечи и голубой бортик лодки, сверкание
плёса под солнцем, нестерпимое для глаза, а волна завораживающе приподнимает,
укачивает.
- Чтобы вам не пачкать ноги тиной, пожалуйте к нам - доставим вас к причалу.
Ваши вещи я прихватил.
Наглость, заслуживающая оплеухи.
- Верните-ка!
- И вы возложите их на ваши роскошные волосы и поплывёте - нимфа с узлом на
голове.
Она ухватилась за бортик, рывком выбросила тело из воды, потянулась рукой к
свёрнутому платью на скамье - он приподнял её, и она очутилась в лодке: взвыл
мотор, крен, от неожиданности она неуклюже валится набок. Сконфуженность вместо
ярости, и его обезоруживающая улыбка, и резко-повелительное, с мгновенно
ожесточившимся лицом:
- Лежать! Не двигаться!
Еле подавленный взвизг. И вдруг он хохочет - где тут самой удержаться от
смеха...
- Приготовились к худшему - признайтесь? Попасть в объятия пирата... Увы,
приключение кончается - причал.
Открывшийся за поворотом луг со стогами, люди возле опрокинутой лодки, настил
на воде и великолепный сенбернар на настиле - белоснежная грудь, светлокоричневый
с шоколадным бок и белая лепёха вокруг глаза... она не может оторвать
взгляда от собаки, пока человек у штурвала выруливает к причалу, толчок, и вдруг она
замечает: сенбернаром она любуется вместе с Персеем, плечом к плечу.
- Ажан, это наша гостья.
Огромный пёс со щенячьи глупым выражением на морде уморительно тяжко
подскакивает - она вся вздрагивает от хохота, разметавшиеся волосы застилают глаза.
- Какой ты милаха, Ажан! Эта наивная морда! Эта лепёшка!.. Восхитительно!
- Не правда ли, классический окрас? Истый представитель своей породы.
Под руку с ним она ступает на причал.
- Бесподобный окрас! Я бы его написала... вместе с его отражением в воде... да,
обязательно с отражением!
- Так вы художница? О-оо... Я бываю на выставках - фамилию нельзя узнать?
Выражение тонкой иронии на лице викинга, и спешащие к ним люди, и услужливонегромкое
из моторки:
- Далмат Олегович, так я за рыбой?
И властно, без поворота головы, брошенное:
- Да!
И повторённое подбежавшими его имя, отчество, а пёс вдруг тыкается влажным
носом в её колено, и она сквозь смех выговаривает:
- Щастная.
- Частная?
- Не Частная и не Счастная, а - а щи! - Щастная, прошу не путать... - они оба
хохочут, его рука легонько придерживает её локоть, подбежавшие - двое парней и
пожилой симпатичный дядька - восхищённо смотрят на неё, а Ажан, вдруг
взбрыкнувшись, боком валится на её бедро: она едва удерживается на ногах,
подхваченная Далматом Олеговичем.
- Вы не казачка?
- Донская.
- А я - кубанский! Моя фамилия - Касопов. На Кубани стоит маленькое
старинное селение Касопы. Искажённое слово "касоги". Так звались древние предки
казаков. Не верьте, что мы произошли от беглых расейских холопов.
- Ну, если вы настаиваете...
- Я настаиваю, - он шутливо нахмурился, - чтобы вы назвали ваше имя.
- Разочарую вас. Ничего касожского в нём нет. Алина Власовна, всего-навсего.
Всего-навсего? Алина - поэтичное имя, простота и плавность, чуток меланхолии,
а Влас - это от Велеса, языческого бога: наверняка обитает в здешних местах,
притворяясь, скажем, пастухом, а его русалки выдают себя за заезжих художниц -
кстати, маринисток или пейзажисток? Ах, всего помаленьку!.. И чем же она пишет -
маслом? А-а, предпочитает акварель! И пастель тоже? Интересно... Нет-нет, он не
художник, но чувствует призвание мецената. Кто по роду занятий? Распорядитель, так
сказать. Шутка. Он - начальник строительства местной АЭС, всего-навсего. "Вон
почему, - подумалось ей, - эти угождающие люди..."
Она откуда - из Ростова? Новочеркасска? Волгодонска?.. Из Табунского? Зачем
морочить ему голову: Табунский - здешний хутор, там, конечно, прелестно, но он чтото
не помнит в Табунском вернисажей. Ах, родом из Табунского, это другое дело;
приехала погостить у родителей - очень мило, но в данный момент она его гостья...
Итак Ажан ей представлен, а это Петроний Никандрыч - дядька (какие пышные усы у
него!) улыбается добрющей улыбкой. А эти ребята: оба Шуры или оба Васи, впрочем,
неважно. А вон там, за лугом, алеет крыша - это его дача, мозаичную черепицу в
специальной упаковке везли восемьсот километров, но ей как художнице будет
особенно интересно взглянуть на его коллекцию камешков: хризолит, диабаз, яшма...
Он говорит о дорогих камнях, кораллах, янтаре со смаком (вот-вот поцелует
кончики пальцев), а от стогов пахнет головокружительно терпко, и травы как бы на
глазах тянутся вверх, ухо слышит шевеленье корней в жирном чернозёме, хочется
впиться зубами в сочные стебли: кажется, заструится нектар - приторно-сладкий,
тяжёлый мёд. В поисках жаворонка глаза поднимаются к небу - глубокому, синему,
там скользит чётко очерченный ястреб.
- Зачем же так, позвольте... - в голосе Далмата Олеговича необычайная мягкость:
он протягивает ей полотенце - собираясь обуться, она машинально потёрла ногу о
ногу.
Она мотает головой, но невольно подчиняется и, обмахивая ноги полотенцем,
опирается на галантно подставленный локоть.
Интересно, он просто бабник или... Судя по всему, на даче один - жена где-нибудь
в городе... а может, разведён, свободный мужчина с осанкой патриция... Он встретился
с ней взглядом - обратила ли она внимание на цвет его халата? (Халат заботливо
подан Петронием Никандрычем). Цвет гнилой вишни, не правда ли, своеобразно?
утреннее мужское кимоно, из Саппоро. А что - она действительно художница? Ну-ну,
это он так... А платье совсем ни к чему сейчас натягивать - на даче она примет душ,
переоденется.
Пожалуй, он прав. Раз уж он угадал в ней нимфу, она пройдёт по лугу без платья.
Колоритная группа - викинг в мантии цвета запёкшейся крови, полуобнажённая дева,
царственный пёс и усатый дядька...
И, глянув на себя со стороны, она внутренне хохочет: оказывается, она ещё
способна на экстравагантность. И на ликование тоже. А почему бы и нет? Прихотливая
истома позднего утра, остроупоительное ощущение жизни и наслаждение шагать по
лугу и дышать. Свободно дышать... Целую вечность не бывала здесь летом. Пять... нет
- шесть лет. Проходя мимо стога, она выдернула травинку, стала жевать. Лёгкая
жажда и кисловатый вкус травинки вызвали представление о кумысе, известном лишь
по книгам, оторопело услышала, что смеётся и довольно громко.
- Чему вы?
- Увидала себя в степи доящей кобылицу.
- А что - вполне гармонируете с такой ситуацией. Степь, табун... Вашей натуре
присущи удаль и бескрайность. А мне больше импонируют здешние плотные
лесопосадки. Люблю надёжность. На тридцатилетие Победы меня приглашали в
Нальчик. Рядом, в Долинском с его целебными ванными, - чайные розы, плодовый
сад, ореховые деревья в три обхвата, атмосфера непоколебимой устойчивости.
Патриархальность, тишь. Нас обслуживали девицы не старше шестнадцати:
муслиновые туники до пят, под ними шальвары, но всё совсем прозрачное... Подносили
халву разных сортов, рахат-лукум и ка-а-кой шербет!..
- Да вы просто змей-искуситель.
Они уже возле дачной изгороди, и тут на луг выкатывает авто.
- Гости съезжались на дачу, - произносит Касопов с неудовольствием.
Шорох шин по траве, лающий Ажан, чета из "жигулей": обоим под сорок, он с
пухлыми волосатыми ручками, которые непрестанно движутся; она сдобная; рыжая
чёлка, золотой кулон на полной шее. Привет! Ах, привет! Чудесненькое утречко!
Безусловно! Разве что солнечной радиации чуток лишку, чревато мутационными
изменениями в потомстве: в третьем поколении может появиться альбинос. Неважно,
лишь бы не австралопитек. А что вы имеете против австралопитека? Австралопитек с
умом, по нашим временам, - венец мечтаний: великое здоровье и жизнестойкость! Всё
- Далмат в своём амплуа! Безусловно, и в форме тоже. Встал в шесть? Тебя надо
лишать воскресений! Проплыл свои километры? Разумеется. И сплавал сегодня не
только за очередной порцией здоровья... поворот головы в её сторону, а гость и так уже
неотрывно на неё смотрит... пристальный взгляд его спутницы.
- Анатолий и Антонида. А это - Алина. Можно без Власовны?
Занятно, какое выражение будет у Антониды, если сделать сейчас книксен в этом
почти призрачном купальном костюме?
- Не знаю, как с мутациями, но от твоей жары, Далмат, я разомлею...
- Млей на здоровье, Антоша, или боишься - не заметит? - Анатолий
разглаживает на животе сорочку натурального льняного полотна, что вкупе с джинсами
подчёркивает сомнительные пропорции фигуры. Антонида, внутренне кипя,
разворачивает конфету перед равнодушной мордахой Ажана.
Хозяин глядит на часы:
- Четверть одиннадцатого - время второго завтрака.
Алина берёт у Никандрыча сумку с вещами:
- Так я в ванную? - направляется к дому, цокая каблуками босоножек по
узорным плиткам дорожки. Хозяин предупредительно её обгоняет, а навстречу с
веранды сходит сухощавый, чем-то напоминающий моряка на покое: смуглое, почти
коричневое лицо, тщательно подбритые усики под внушительным носом, загорелые
ступни в плетёнках.
- Доктор Иониди, - хозяин с полуулыбкой слегка наклоняется в сторону
человека, - друг моего отца и винодел-любитель. Юрий Порфирьевич, я вам привёл
больную, она жалуется на водобоязнь.
- Возьму и выдам! - Иониди поиграл глазами. - Я не тот, кем меня хотят
представить. Я терапевт, а не психиатр, мои дорогие, и нам здесь хватает вдоволь
одного больного Пет... Петрарки.
- Петрония, Юрий Порфирьевич.
- Пусть будет так, - Юрий Порфирьевич промокает платком усики а ля Микоян,
бросает взгляд на вставшего поодаль Никандрыча, благодушно улыбающегося. -
Ровно в одиннадцать будем измерять ваше давление, будьте готовы.
- Да мне что, Юрий Порфирьевич, я всегда...
- Путаешь гарниры, - закончил несколько неожиданно и безапелляционно
Касопов, - сегодня завтрак номер восемь, так что напряги усилия и не передержи
яйца, - и, обращаясь к ней: - Перекаливать яйца - хроническая и, боюсь, роковая
ошибка Петрония.
- Почему роковая?
- Постоянство в ошибках - привилегия некоторых мужчин и красивых женщин, а
у таких, как наш милый Петроний, это попахивает склеротическим тленом
безнадёжности.
- А сами склероза не опасаетесь?
- Что?
- Питать слабость к яйцам в вашем возрасте...
Они вошли в прихожую, в нише Касопов подхватил двухпудовую гирю, стал
выжимать. Выдохнув: "Десять!" - толкнул гирю в угол, эффектно распрямился и
распахнул перед ней дверь ванной.
Сверкающий кафель стен, волчья шкура на полу, вычурные полки с набором
шампуней на самый взыскательный дамский вкус, ворсистые полотенца и льняные
расшитые утирки, три зеркала в резных ореховых рамах. Утопленная в полу огромная
ванна. И среди этого парфюмерно-галантерейного разгула - телефонный аппарат на
инкрустированном янтарём поставце: сочетание изощрённого культа тела с
деловитостью... Неужели тут хозяйничает не дама? Краски для волос и даже перекись
водорода... интересно бы глянуть на жену этого утопающего в неге Персея... Сколько
лет не попадалось такое мыло?.. аромат сохраняется не меньше трёх дней... лаванда,
розовое масло; каждая вещица вопиет о лелеемой плоти - как не почувствовать в этой
ванной, в каком незаслуженном пренебрежении было у тебя собственное тело... Обидно
до растроганности.
Будь ты проклята, незыблемая освящённая Бедность! Комнатка в коммуналке,
полуподвальная мастерская. Корм и слава давно распределены, и таланту оставлено
лишь раздумывать, кому он этим обязан: завистливой злобе или злобной зависти?
Раздумья вгоняют в блеклость безразличия: шагнуть в небытие?.. Ледяной смех над
бессилием.
Крылья для бегства - лучшее средство...
В одно утро ты выглядываешь на улицу и вдруг ловишь себя на желании выпить
стакан газировки у облепленного пчёлами автомата... пена, газ, щекотка в носу,
слепящее солнце, шипенье сковородки за чьим-то окном, кухонные запахи, яркозелёный
лук в чьей-то кошёлке и приступ смешливости, и чувство - саднящее на миг
отпустило! Крылья для бегства - лучшее средство от болезни сердца... Крылья
заменила "Ракета" на подводных крыльях, устремившаяся вверх по Дону; от пристани
до Табунского на попутке, в обществе небритого угрюмого мужика в кепке,
погружённого в мысли об ожидающей его пятёрке. Пыль в окно, незаметно
проглоченные ухабы петлявшего просёлка, мать, отец... вечер с ними. А спозаранок -
на реку! и вот ты - ни много ни мало - в изысканно оборудованной ванной некоего
начальника строительства, мецената или кто он там ещё. Как же отомстится ему за то,
что приходится выходить сейчас к его гостям в простецком розовеньком платьице!
Он скромно ждёт в прихожей, ни следа лоска: отнюдь не отутюженные цвета хаки
брюки, канареечная рубашка, одной пуговицы не хватает, и эта улыбка... вот каким вы
бываете, милейший Далмат Олегович.
- Я не слишком навязчив со своим... гостеприимством?
И это-то надменный хозяин?! Если она сейчас назовёт его очаровательным -
покраснеет. Наверняка. Она вдруг делает книксен - ему одному.
- Пожалуйста, - говорит он тихо, - по лестнице наверх.
Сконфужен! Потупился в смущении... у неё нет слов!
Голоса гостей на веранде, лай Ажана, куча обуви в углу прихожей - и, между
прочим, ни одной женской пары, и на вешалке тоже ничего женского.
Она взбегает по ступенькам.
- Однако, как мило! Милый домик, милая лесенка! милый... чердачок!
- Вы правы.
- Что-что?
- На кабинет он не тянет.
- Почему же?
- Дилетант сведёт любой кабинет к чердаку.
- Это что - поза или саморазоблачение?
- Истина.
Любопытно. В неожиданно скудно обставленном мезонине он похож на
художника. Художника в полосе неудач. Апатия, разочарованность, а глаза
одухотворены талантом. Уставшим талантом.
- Что это в столь претенциозно чёрной рамке?
- Мне ли вам объяснять? Портрет под названием "Энтузиаст".
- Ка-а-к? Убили!
- Шоссе Энтузиастов, Площадь Новаторов... Вам страшно? Не потому ли, что за
этим - тайна египетских пирамид, сфинкса? тайна жрецов майя, неисчислимых
человеческих жертвоприношений? Ваш страх - страх высокий. Священный.
Энтузиазм, оргазм - нечто высшее и в то же время низшее...
- Поэтому автор так старательно зачёркивал своё творение?
- Вас смущает хаос. Отметёте лишнее - и увидите позитивное.
Она всмотрелась. Замысловато закрученной линией - перо ни разу не оторвалось
от бумаги - было выведено лицо.
- Заметили, как подмигивает? - спросил он.
- Идиотски.
- Это можно понять как предсмертную агонию. И как оргазм.
- Ваш художник - очень злой человек. Это вы?
- Мой брат. Он цветовод по профессии, а в графике любитель. Я попросил его
изобразить энтузиаста, овладевающего земным шаром... а брат так любит цветочки!
Его усмешка, и эта чёрная рамка картины. И вдруг он подмигивает, как тот, на
портрете.
- Не надо так со мной, при чём тут я... вы... вы очень...
- Несчастлив? Да, мне плохо. Но от меня не ушла жена, я ничем не болен, я силён,
талантлив, признан, обожаю кухню, охоту, красоту...
- Всё вместе?
- Именно. Пойдёмте вниз - Петроний вот-вот передержит яйца.
- Погодите. Ваше... амплуа? Всё-таки занятно...
- Сумейте занять женщину, и она будет вашей.
- Ну, это уже пошлость!
Она резко повернулась, почувствовав скуку.
- Это сказал Стендаль.
- Я говорю о вашей пошлости.
- Не уходите. Дело в том... что мы добрались до сути - мне плохо по причине
пошлости.
- Пресыщенным патрицием вам лучше бы предстать в той вашей вишнёвой тоге...
- А это уже щипок с вывертом, Алина Власовна! Добавьте мозаичную черепицу,
Петрония, коллекцию камней - поинтересуйтесь, не высыпаю ли я их в чашу и не
погружаю ли туда руки? так, кажется, делал герой одной известной книжки?.. Нет у
меня никакой коллекции - мне вот так хватает этой дачи, завтраков номер восемь и
прочего антуража! Патриций... Вы знаете, что такое начальник строительства атомки?
Объяснить? Или представили сами? Ну, взгляните, взгляните же на меня вашим
художническим глазом, напрягитесь! Похож я на патриция?
На переносице у него влажно блеснуло, он стоял перед ней чуть пригнувшись,
нервный, злой до исступления, и медленно сцепил руки. Она подумала, какие они,
должно быть, сильные: согнуть кочергу, сломать подкову или что там ещё делали
силачи прошлого - это весьма шло ему.
- Психика под постоянной магнетической щекоткой, вырываешься - куда?
Разумеется, на дачу, куда ж ещё? на даче, как положено, всё дачное: компания,
рыбалка, уха, коза в сарае - для утренних сливок... вот садик никак не разведу...
Может, оно всё и неплохо, но... Сдвойте в этом словечке "н" - и что выйдет?
Понукание, адресованное лошади. Опять - пошлость? или что-то другое? Что делать,
если я так вижу? Посоветуете бег, йогу, иглоукалывание, питие всяческих травок?..
Раскопал рецептуру китайской гимнастики - насчёт полезности иногда побиться
головой о стену. Увлёкся, вдруг узнаю: уже бьются, уже модно! Как быть-то, Алина
Власовна? - он рассмеялся и сел на пол.
Теперь, ей показалось, она поняла, почему у него не кабинет, а чердак - с
единственным стулом и даже не с диваном, а с брошенным на пол диванным верхом.
Он перехватил её взгляд.
- И это пошло. И паутина в углах - тоже. И чёрная рамка, и рисунок. Из
неприятия пошлости я даже ни разу не женился. Хотя одинокость видного мужика -
опять же пошлятина. А ежели так, ежели всё пошлятина, так сделаю, по крайней мере,
её кричащей - с завтраком номер восемь, потому как мозаичной черепицы явно
маловато.
- Осталось обозначить пошлостью и всё то, что вы тут сказали.
- Вы правы. Но напрасно поспешили с упреждающим ударом - в вас я её не
вижу.
- Необыкновенно вам признательна!
Она сделала книксен - на сей раз с такой церемонной грацией, что он захохотал и
вскочил с пола.
- Вы гениально ироничны! Вы...
- Обворожительна, во мне столько изящества, утончённости - чего ещё? вы
такой не встречали и так далее... Но как же быть с вашим пошловидящим оком?
- В отношении вас оно зажмурено - вон, как на портрете.
- А второе - незажмуренное?
- О, о нём не беспокойтесь, оно всегда устремлено только на меня самого, я не
могу обделить себя вниманием.
- Представьте, я как-то уже сумела это заметить.
Оборвав смех, она вдруг почувствовала - он вот-вот привлечёт её к себе, а ей не
захочется отстраниться; она ощущала его дыхание на волосах, и было хорошо. Так
хорошо, как давно не было.
Он медленно поднёс её пальцы к губам - она мягко высвободилась.
- Спустимся...
- Зовёте в пошлость?
- А вы - нет?
- Я - нет.
- Я переживаю за Петрония - он что-то там передержит...
Смеясь, едва не взявшись за руки, они спускались по лестнице, он прошептал:
- Если уж нам предстоит повращаться в пошлости, давайте что-нибудь отмочим?
Душа требует разгула! Вы, скажем, не вы, а... а жена моего министра. Сегодня вы ушли
от мужа, и теперь меня ждут месть, крушенье карьеры и прочее... Играем?
Она кивнула, изумляясь себе. Странно, как неудержимо потянуло в игру. Душа
требует разгула! Захлёбываясь нетерпеньем, мгновенно войдя в роль, первой шагнула
на веранду, дерзкая, упоённая собой; с усмешкой: "А мне наплевать!" - прошествовала
мимо стола, обтянутая куцым розовым платьицем, у двери повернулась на каблуках.
Анатолий, нависнув над столом пухлым животиком, накладывал из салатницы себе в
тарелку, Антонида слушала Иониди, рассказывающего медлительно, с жестами. Все
трое оборачиваются к ней: интерес Анатолия, ревнивый взгляд Антониды, сбившийся
доктор.
- Далмат, а что если он примчится сюда? - она возбуждённо хохотнула,
скользнула взглядом по гостям. - Думаешь, его остановит присутствие посторонних?
У него же нет тормозов!
Она вышла на крыльцо, всматриваясь в даль за лугом и стогами, как бы ожидая
опасности именно оттуда, наслаждаясь игрой, какой-то восторженной
взбалмошностью, наслаждаясь днём, лучше которого не вообразить. Захотелось
раскинуть руки и потянуться - нельзя: видят с веранды. А над двором
обволакивающий зной, в тени дома Ажан смачно лакает воду из миски.
Она не помнит такого странного дня.
За спиной, в глубине веранды, тихий голос Далмата - рассказывает. Оживление за
столом, кто-то роняет вилку или ложку (наверное, Антонида). Петроний Никандрыч:
"Мёд нести?" - Возглас Анатолия: "Да погоди!" - Доктор Иониди: "Нести... и вино
откупорьте..."
Она возвращается на веранду. Антонида, чуть не елозя на стуле, вперяет в неё
сладострастно-ненавидящие глаза. Анатолий застыл в задумчивости. Доктор, приняв из
рук Никандрыча две запотевшие, со льда, бутылки токайского, произносит веско и
непонятно:
- Да-а!
Приблизившись вальяжной походкой, Далмат обнял её за плечи, подвёл к стулу
рядом с докторским, напротив Анатолия и Антониды.
- Садись, Аленький, и не волнуйся, ты у себя дома.
Доктор благосклонно кивает, Антонида бросает быстрый взгляд на луг - клюнула!
ждёт разгневанного мужа! как злорадно, как алчно ждёт!
Выразить лицом максимум надменности, понахальнее обвести взглядом всю её - с
её жирноватой шеей, мясистыми щёчками. Порозовела.
- Далматик, помнишь, как ты нарисовал меня, извиняюсь, в одних трусикахбикинчиках?
- покосившись на мужа, рассмеялась, а лицо - злющее. - Очень жаль,
что не сохранила, постеснялась по наивности...
Анатолий, пробуя из тарелки:
- Ты только не ври, что я заставил тебя порвать те бикинчики. Ты просто из них
выросла, насколько я замечаю...
Не лишён остроумия этот Анатолий. А Антонида! С каким наслаждением запустила
бы в его щёку ногти!
- Юрий Порфирьевич, готово у вас? - Анатолий заглянул в чашу: подливая в неё
вино, доктор помешивал в ней суповой ложкой.
- Не говорите под руку! - он с видом самоуглублённости, словно
священнодействуя, разлил по бокалам густую нежно-зеленоватую жидкость.
- Аленький, деликатес первый: токай пополам со свежайшим мёдом, прямо из сот.
А она и не знала, что такое пьют! Это не приторно? Ну, как сказать... Про медовину
она слышала? княжеский напиток! Гм. Занятно. Она с удовольствием выпьет.
Антонида держит бокал, жеманно отставив мизинец; сладко принюхиваясь к
напитку, поглаживает глазами Далмата - и вдруг взгляд на неё, и из бокала льётся на
скатерть.
- Далматик, я хочу нарзан! В холодильнике? Принеси, пожалуйста, Далматик,
родненький! Иль ты, Толя! Ну что сидите, как пни? Кавалеры, тоже мне! Пётр
Никитич, я вас умоляю...
Никандрыч отправляется за нарзаном.
- За союз молодых, - провозглашает доктор и, отпив полбокала, заключает: -
сердец! Чтобы телом и душой... и так далее. Чтоб на Марсе стали яблони цвести...
Чтобы спутники на нас не падали...
- У вас прямо-таки окрошка из тостов, Юрий Порфирьевич, - Анатолий, сделав
солидный глоток, причмокивает, вздрагивает в блаженстве. - Разве что сметаны не
хватает.
- Сметана не совмещается со спутниками и с мудовиной... пардон, с медовиной.
Далмат роняет не без строгости:
- Оставим космос в покое! - его бокал сталкивается с её бокалом, прикосновение
тягучего напитка напоминает поцелуй.
Он откровенно ею любуется, а она теперь замечает то неопределённо хорошее в его
лице, что, наконец, прояснилось: ощущение себя. Сильное лицо. Мужественный голос.
А деликатес номер один, ей предназначенный!
А Петроний Никандрыч, доктор и Анатолий, и вся эта затеянная Далматом игра!
О-ча-ро-ва-тель-но!
Антонида - она замечает боковым зрением - осушила бокал, налила ещё -
мучающийся взгляд на луг, на дорогу: появись же ты, яростный, как вепрь, муж этой
совратительницы, сомни их! ты же - власть!
- Далмат, а ты вечно был штучкой! Не смотри так - я в тебя чем-нибудь запущу!
- Антонида замахивается вилкой. - Эти твои зенки - один яд...
Вмешивается муж:
- Ты, Антоша, заведуешь своим домом отдыха, знаешь своё: "Вам, Виктор
Петрович, завтрачек в номерочек?" - ну вот и заведуй, сиди ровно... - подставляет
доктору бокал, Иониди заносит над ним дрожащую руку с половником.
- У меня отдыхает всё руководство Газпрома!
"Это - мне, - отметила Алина, - и меня, мол, из десятки не выкинешь!"
- Не поминай всуе начальство. Медовину пей, сливки лопай, а Далматом есть кому
заняться... - Анатолий заговорщицки подмигивает Алине.
Определённо, он ей нравится. Видимо, настоящий друг Далмата. Характер
крепенький, жёнушка для него ясна, как горошина.
- Деликатес номер два! - объявляет хозяин.
Петроний вносит огромную дымящуюся сковороду: запеканка с перепелиными
яйцами, с раковыми шейками.
Пьют водку. У Анатолия выражение сонливого блаженства, ест, лаская пищу. У
жены влажно блестят красные губы, сочный хруст грибков, блеск вилки в холеных
пальцах. От её присутствия - ощущение жарко натопленной бани.
- А моё кредо - балдеть, - вдруг произносит Анатолий, блуждая взглядом над
головами сотрапезников.
- Балдей на здоровье! Заслужил! - одобрил Касопов. И Алине: - Мой
снабженец, движитель стройки!
- Гляжу на дерево - балдею...
- Потому что сам дерево! - со злостью бросила Антонида.
- Нет возражений, по древесному гороскопу я липа - дерево очень мягкое, а под
сенью его с удовольствием находят приют...
Хозяин берёт чашу:
- Други, не будем, а? Давайте лучше всем подолью. А может, пивца? Петроний!
- Далмат Олегович, - громкий шёпот Никандрыча, - вас к телефону! Товарищ
Долгих...
Касопов исчез в доме, через пять минут появился переодетым.
- Увы, воскресенье для меня отменяется. Петроний, Юрий Порфирьевич,
занимайте гостей! Аленький, в машину, одну я тебя не оставлю... Ну, кайфуйте без
меня, други.
Он мягко ведёт "жигули" по грунтовке среди ивняка, ветерок: постукивание
налетающих жуков о ветровое стекло, скрежет ветвей по корпусу, песок сменяется
лужами, при встряске она наталкивается плечом на его мускулистое плечо.
- Ну, а настоящий-то муж, - он не отрывает глаз от глубокой колеи, - взаправду
не кинется искать?
- Вы из боязни пошлости не женились, а я из боязи пошлости не вышла замуж.
- Если я назову нас родственными душами, вы сочтёте это пошлостью. Впервые в
жизни... я не знаю, что сказать... - он улыбается непосредственной улыбкой
мальчишки, она чувствует, как внутреннее напряжение спадает. - Извините меня.
- Да будет вам извиняться... - когда-то она баловалась сигаретами и теперь
ощутила потребность закурить. - Совершенно банальная, вернее, пользуясь вашей
терминологией, пошлая история - затяжная дружба. Чуть не с отрочества. Милый,
обаятельный мальчик - и в тридцать три всё тот же мальчик: петушиный хохолок,
вздёрнутый носик, игривые глазки... Вечный мальчик. И вечно в чьих-то объятиях.
- Но по-прежнему дорог?
- Нет.
- Давно?
- Недавно.
- Представьте, я не вижу в этой истории пошлости. И, знаете, какая мысль мне
пришла?
- Не знаю.
- А вот и ваш Табунский. Так где земное пристанище речной нимфы?
Заросшие травой дворы, пространные, как поля, колхозные огороды, обмазанные
глиной сараи, гуси, куры, свиньи... вот-вот хутор кончится... Пожалуйста, направо -
вон те зелёные ворота. О! Какие у вас яблони! Да, яблони ничего. И огородик. И
корова. А козы даже две... Не издевайтесь! Нет, она не издевается, действительно две.
Хорошо, хорошо, пусть две, он понимает, что она не издевается. А братья, сёстры есть?
Нет - только старики. Он заботливо открывает дверцу: ну что ж, привет старикам! И
сразу задний ход: за стеклом авто - уже собранный, деловой Касопов. Она едва
удерживается, чтобы не помахать вслед.
Разбегающиеся из-под ног куры, густо усеявшие землю яблоки, золотой ранет -
любимейшее с детства варенье, - времянка, летняя кухня, сарай и возле него -
седобровый сутулый отец с граблями, ему нет шестидесяти, а выглядит на семьдесят
пять... Мама, я включу транзистор!.. И бегом в прохладные комнатки, приёмник на
полную мощность, бешеный темп биг-бита; высунуться в окно, скользнув грудью по
подоконнику. Располневшая мать на измученных полиартритом ногах, выходя из
летней кухни: доча, кваску будешь? Ну, конечно же! Сахару? Нет, без сахара -
покислее, чтобы воротило скулы!
И ощущение какой-то невероятной сгущённости последующих дней, слившихся в
лучезарную полосу. По утрам, сквозь взволнованный сон, голос отца:
- Доча, Пётр Никитич опять привёз цветы от Далмата Олеговича. И сома живого,
на одиннадцать кило, а может, и больше, шут его знает, безмен-то старый...
Солнце, солнце, травянистый берег, ласковая водичка, вечерами поездки в
"жигулях", прогулки, разговоры о живописи: чёрный паровоз Тёрнера и неестественно
прельщающие женские фигуры Пармиджанино... вечерние купанья под купами ив,
ловля раков... Вы так опрометчиво запускаете руку в нору - какой-нибудь матёрый
может щипнуть до крови! Что вы говорите? А мы потерпим!.. Поздние возвращения
домой, жабки, в лунном свете прыгающие с крыльца, изнеживающая расслабленность
от впечатлений и... в который раз задаваемое себе: "А если..." Как спится! Сколько лет
не было такого? Пробуждение - опять голос отца, уютный, как постукивание ходиков:
- Доча... доча... Пётр Никитич привёз от Далмата Олеговича землянику... полное
ведро...
- Папуля, сколько раз тебе говорить: он Никандрыч, а не Никитич! И вообще -
он Петроний!
- Доча, ты помнишь Людочку Трубкину, вместе в школу возил вас на подводе?
- Конечно, папуленька, помню.
- Так Пётр Никитич - её дядя. К нам на хутор приезжал и вас, детвору, на лодке
катал.
- Да ну тебя, папулька! Людкин дядя был главбухом стройтреста в городе.
- Был, а то я не знаю. А тут у него враз порушенье жизни - раздор с женой и эта,
как её, лёгочная астма, болячка - век её не знать. Он жене квартиру оставил и из
города к нам, места у нас воздушные... Далмат Олегович его так устроили - зарплата
идёт, а работает у него при доме. Далмат Олегович неженатые, для обихода нужен
человек, а Пётр Никитич и при жене своей и стирал, и стряпал: всё умеет. Знаем, как не
знать.
- Ну, папулька, ты прямо какой-то каталог ходячий! Про кого вы тут не знаете?
- И про Юрия Порфирьевича знаем - он твою мать лечит. Грек он, с Кавказа, был
выселен в Сибирь. И на всю-то Сибирь - светило! А попивать... запьёшь, когда жена и
двое сынов из лагеря не вышли. Далмат Олегович в Сибири работали и его с собой
взяли... Далмат Олегович - добродушные. Ты с ними, доча, поаккуратнее...
- Он такой аккуратный, папулька, что при нём как-то неудобно быть
неаккуратной!
Персей с верным Петронием, со старомодно вежливым доктором - с двумя
неприкаянными стариками. Замкнутый круг: работа, дача. Коза, рыбалка, розовое
масло, лаванда... и за всей этой вещной фанаберией - омерзение перед пошлостью и
тоска. Тоска по истинному.
Как она его понимает!.. А если так... Ещё не поздно (ведь будет не фатера, а дом!)
завести детей. И при этом сохранить себя как художницу... с ним ей не знать мелочёвки
быта. И ещё... (поэзия, помоги же попрать застенчивость!) ...погруженья в усладу будут
неустанны, как броски чаек в волны...
Она и Касопов во времянке, наспех оборудованной под мастерскую. На обшитых
фанерой стенах - её принесённые из кладовки акварели, пастель, графика.
Сегодня она, наконец, решилась... Он приехал со своей стройки к условленному
седьмому часу вечера. Горчичная рубашка, бежевые брюки. С его появлением во
времянке чуть запахло духами.
- Ну-ка, ну-ка, что это за лицо на пунцовом фоне? Удалось отменно! Очень удачно
выбран фон - подчёркивает плотскую алчность характера... - он оторвался от
портрета. Искоса окидывает взглядом её, сидящую на краю лавки: белоснежные шорты,
блузка бутылочного цвета с открытыми плечами, на указательном пальце левой руки -
нефритовый перстень, тёмная зелень камня мягко поблескивает... художница в своей
мастерской.
- Какой великолепно хищный профиль! - он опять весь в любовании акварелью.
На ней - прикрытый линзой очков глаз старого хищника, вислый нос как бы
принюхивается. Изогнутый уголок рта, большого, жадного. Задумчиво прижатая к
подбородку рука, унизанные перстнями длинные цепкие пальцы. Покатый лоб,
островатый подбородок, помятость. Лицо шестидесятилетнего дегустатора жизни.
- Позвольте, но я же знаю... назовите фамилию!
- Какая-то далёкая. Он сказал - бурятская.
- Странно! Род занятий?
"Задор, как у мальчишки! - подумала она. - Восхищён непритворно". Рассказала:
к ней в городскую мастерскую сперва позвонили, а потом пришедший сообщил: один
учёный, о чьём месте работы не говорят, хотел бы заказать ей свой портрет...
Учёный прибыл на чёрной "волге".
- Конечно, он вас обхаживал?
- А почему нет? - ей стало совсем весело. - Он уверял, что в разгар зимы увезёт
меня на Камчатку, к горячим источникам.
Из пурги, с сорокаградусного мороза, они ступят в маленький рай, их плоть будет
пить жар нагретых природой первобытных скал, они станут бултыхаться в бурлящей
целительной влаге нерукотворного бассейна...
- И что же помешало?
(Ведь ревнует! и ещё как!)
- Ему не понравился портрет.
- Этот портрет?
- Угу. Не взял. Но по почте пришёл перевод на пятьсот пятьдесят рублей.
- Пятьсот пятьдесят? Хо-хо-хо! Оригинально! А теперь вот что я вам скажу,
легковерная чаровница. Я узнал вашего учёного бурята. Это - Чепрасов!
- Чепрасов? Я что-то слышала...
Ещё бы ей, ростовчанке, и не слышать! Чепрасов - директор супермаркета,
связанный с теневой экономикой, с блатным миром всего региона. Громкое дело
братьев Толстопятовых - столько лет банки грабили. Они ж работали по его указке!
Но на него тень тени не упала. Кто бы посмел? Когда он считает нужным - звонит
первому секретарю обкома, и тот принимает к сведению его рекомендации...
"Какое счастье, - подумала она, - что портрет не понравился". Камчатка её
интересовала.
- Но здесь, - Касопов взирал на акварель, уперев в бока кулаки, - выдающийся
человек, простите за выражение, облажался. Его насторожило, что вы его дали так
сильно... Испугаться того, что тебя поставили рядом с Цезарем Борджиа... - Далмат
картинно потряс кулаками. - Вы выразили глубину артистической натуры, вперившей
взгляд в какой-то редкий предмет. Этот человек в данный момент определяет,
насколько предмет ценен. Как названа работа? Никак, разумеется... Она должна
называться "Оценщик".
На верхней губе Касопова - капельки пота; дрожат руки; ей показалось, он хочет
вытереть пот, но он ласкающе провёл пальцами по портрету.
- Тигр потерял чутьё. Не уловил духа наплывающей эры... Раньше был энтузиазм
сильных и неумных. Теперь будет энтузиазм и сильных, и умных. Оценщики
предстанут как они есть и будут гордиться, что они - оценщики!
Она следит неотрывно. Взбудораженный романтик! Мужественный,
непосредственный, влекущий! Идеально сложённый атлет... вот только голова
непропорционально мала... "Какая я злая! - взъярилась на себя. - Что он мне
сделал?"
А он целовал её руку, нашёл губы; и она - в чувстве вины - торопливо помогает
ему стянуть с неё блузку, шорты, срывает с него рубашку.
- К чёрту лавку! - выдохнул напирающе, неукротимо. - Встань так... упрись в
пол.
Не опомнившись, подчинилась. "Бык, - мелькнуло в сознании, - мой бык!"
Остро взмыкнула - он могуче вошёл. Её выпертые крупные сильные ягодицы тут же
вернули толчок...
Потом она полулежала на лавке. "Охамела... в такой позе!"
Он понял её:
- Ты прекрасна! - нежно целует в уголок рта, в веко, в сосок. - Прекраснапрекрасна-прекрасна!
Ну, перестань скромничать. Смотри же - теперь вот так! - и
повалился голой спиной на шершавый глинобитный пол, увлекая её. - Степнячка моя!
Будь всадницей...
- О-ооо!
Она запрокинула голову, гибко прогибая спину... заходил маятник...
Они сидели на лавке, он обнимал её.
- У тебя есть вино?
- Там, в кувшине...
Он взял с полки кувшин; по очереди пили из него терпкое домашнее вино.
- Мы нашли друг друга. Сливаясь, мы образуем новую неповторимую
индивидуальность. Я ликую в этом и от этого. - Он повторяет: - Да, именно это
слово - "ликую"! И именно - " в этом"! И - "от этого"! Мы, одно целое, будем
подниматься и подниматься в насла... в познании...
Он поит её вином из горлышка кувшина, пьёт сам.
- Было ли подобное? В романе одного классика есть пара: в разгар наслаждений
оба принимались цинично смеяться над моралью. И тем достигали особой прелести,
возвышая себя... Но это - вне искусства.
А у них, шепчет он, будет несравнимо иначе. Ведь они образуют художественную
индивидуальность... Поцелуи... он умело ласкает её... Сделаем так. Я буду сзади - мы
будем вместе. Я буду медленно любить, ты - рисовать. Да-да-да-а!.. Ты окончишь
рисунок перед нашим... электромгновением...
- Сумасшедший!
- Неужели, - почти кричит он, - ты не видишь, что именно это сказала бы
каждая - каждая! - бабёнка?!
От него исходит вяжущая наэлектризованность. Он взял лист ватмана, приколол
кнопками к лавке. Помогает улечься на лавку ничком, на левый локоть она обопрётся, в
правую руку - грифель. Легонько целует её спину, пристраивается - трепетноосторожно
нашёл то, что нужно... плавные движения.
- Представь моего Петрония, - говорит он при этом. - Его естество - собачьи
глаза. Глаза Ажана. Нарисуй человека-сенбернара, это и будет Петроний. А доктор
Иониди - человек-рюмка. Нарисуй отечные веки и вместо туловища - стакан! вот и
весь доктор. Это вопль естества. Успей - чтобы он прозвучал до нашего пика...
Он делает своё дело, она сжимает пальцами грифель. Её ягодицы ощущают мелкую
дрожь его тела. Дрожь эта - злая. Она улавливает в его дыхании едва различимый сип.
Это - злость. Он - над нею, позади - упивается, а она видит его выходящим из
воды: высокая фигура и над сильными плечами - плебейски карликовая голова,
облепленная прядками, как тиной; гладкая, явно знакомая с кремами кожа... его ванная
- шампуни, лаванда и перекись водорода: он же высветляет ею редеющие волосы,
чтобы не так просвечивала кожа. Когда на этой головке не останется волос, до чего
мизерной будет она на таком туловище. Человек-удавчик.
- Ну... н-ну... успей... - шепчет он уже страстно, сипит и вздрагивает. Она водит
грифелем.
- Человек-сенбернар... человек-рюмка... вопль естества... - его захватил темп, он
выдыхает прерывисто: - Последний штрих - и будет... та самая гримаска... под
пиковую точку...
Сделав, тяжело лёг грудью на её правую лопатку. Смотрит на лист. Быстро,
сдавленно говорит что-то. Она съёжилась. Ругательства. Скверные, мерзкие... Скакнул
в сторону - обернулся, почему-то пригнувшись. Бледное лицо, глаза - белые, тусклые
бляшки. Кое-как натянул одежду. Отброшенная пинком дверь. И - внезапное
облегчение.
Поскрипывание двери, словно пытающейся закрыться. Скрип двери, и, наконец, -
тишина.
Такая глубокая, что не верится, был ли сейчас вопль?
Вопль естества?..
Рассказ "Гримаска под пиковую точку" опубликован в журнале "Литературный
европеец" (N 2/1998, Frankfurt/Main, ISSN 1437-045-Х), а затем в сборнике под общим
названием "Близнецы в мимолётности". (Verlag Thomas Beckmann, Verein Freier
Kulturaktion e.V., Berlin - Brandenburg, 1999).
Игорь Гергенрёдер (igor.hergenroether@gmx.net)
Страсти по Матфею (рассказ)
Сидеть, облокотясь на кухонный подоконник, в то время как приглушённое радио
сообщает о визите Леонида Ильича Брежнева в Гавану, смотреть в угол между
посудным шкафом и стенкой, на голубиный клюв и сверкающий камешек глаза - на
птицу, по-щенячьи забившуюся под отопительную батарею; сидеть двадцать, тридцать
минут - радио передаёт программу телепередач на вечер: повторный показ
"Семнадцати мгновений весны"... Повернуть голову вправо, к обледеневшему окну,
чтобы скользнуть взглядом по тесному дворику с грудами грязного снега, и опять -
поблескивающий из-под батареи глаз голубя, неподвижная птичья головка... более
бестолкового времяпрепровождения не придумать.
Когда у тебя отдел в Академии наук.
И в свои сорок шесть ты здоров и подтянут.
И у тебя девятиклассник-сын, красивый, умный, неясный, с кругом загадочных
знакомств, среди которых - влиятельнейший деятель в сфере спорта... стоп, ты ничего
не хочешь знать! (отлично зная).
У тебя жена, гарантированная (так уж она создана!) от подобных знаний, что не
мешает ей в ином быть неглупой, понимающе снисходительной, жена, при некоторой
пресыщенности супружеством, не имеющая ничего против того, чтобы ты свой кофе
выпивал с ней.
И машина, которую давно надо бы показать знакомому автослесарю.
И тесть - сколько недель ты не бывал у него? - тесть, без чьего импульса
публикация твоей новой работы, пожалуй, задержится на неопределённое время...
Перед тобой список серьёзных (не считая менее серьёзные) дел, но ты безжалостно
ломаешь планомерность жизненного процесса, сидя в этой чужой кухне на третьем
этаже облезлого, забытого коммунальными службами дома, сидя двадцать, тридцать
минут наедине с птицей, пока не щёлкнет замок входной двери и не прозвучит
мелодичное:
- Вот и я, милый! За пирожными сегодня такая очередь! Ой, у тебя опять убежал
кофе!
Остаётся, поморщившись, констатировать - увы, ты не в силах сказать точно, в
который раз в её отсутствие убегает кофе...
- Опять грустненький? Ну, что ты! Ну, не надо. Забудь о них, ладно?..
Пожалуйста.
- Это твой голубишка виноват. Он меня гипнотизирует.
Для шутки тон несколько резковат. Но она не замечает. Обнимая её, нервно
потираясь подбородком о её плечо, опять смотреть на птицу, вдруг затопотавшую в
своем углу, на мгновенно воспрянувшего голубя, который, судорожно вытянув шейку,
издаёт странно грубые для него звуки - какой-то клёкот. Клёкот ненависти.
Она легко присела перед шкафом.
- Проголодался ты у нас! Проголодался, миленький?..
- Нет-нет.
- Прости... - её жалко-расстроенный взгляд, почти плачущие глаза из-под русой
пряди. - Это я не тебе... - и движение головой за плечо - лишь одной ей
свойственное движение, которым она отбрасывает со лба прядь: - Коленька у нас
голодный, Коля наш проголодался. Скажи: забыли вы про меня, бедного, вот я и воюю!
Быстрые тонкие пальцы крошат хлеб на расстеленную в углу газету; голубь, чуть
растопырив крылья, вытягивает шейку, она склоняется над тощей птицей - что можно
увидеть в этих оранжевых камушках?.. им её глаза, наверно, представляются
сияющими озёрами... Озёра и стеклянные камушки - раздражение, раздражение от
гнёта всей этой сумятицы. И пустота. Внутри и вокруг. Хотя она рядом - женщина,
кормящая птицу.
Изнуряющая пустота и смех - холодный, язвительный - по поводу убогой
кухоньки с голубем в углу...
- Когда они, наконец, оставят тебя в покое!..
Чуть не вздрагивая от раздирающего изнутри смеха, потирая лицо - оно вот-вот
искривится в усмешке, - уйти в комнату, спиной чувствуя её моляще-жалостливый
взгляд, не оборачиваясь, как бы в задумчивой отрешённости, пройти по скудновато
обставленной комнате - вдоль стены громоздится покоробленный тёмного дерева
комод с неровно выступающими ящиками, пройти к окну, которое выходит на
маленькую церковь с двумя голубыми куполами.
- Я же, Мариночка, говорю - дело не в них, а (хе!) в голубе...
- Господи, как ты умеешь держаться! Какой ты у меня... ироничный! Значит,
сильный, я знаю, но не двужильный же... Такое напряжение выносить!.. И постоянно,
постоянно...
Четвёртую зиму. Или меньше? Особенно, пожалуй, с начала этой зимы - сейчас
февраль, да, с начала этой зимы, когда она принесла замерзающую птицу. А может, и
нет... Эта квартира давно заставляет его напрягаться. И когда он, с чашечкой кофе,
слушает диски: стереосистема - единственная дорогая вещь здесь. И когда слушает её
игру на чиненном-перечиненном пианино - конечно, Бах, Стравинский. И когда тепло
постели, казалось бы, должно лишь, усыпляя, баюкать... Всегда, всегда в этом уютном
тесном пространстве тревога как бы понукает его бежать. Бежать, задыхаясь.
И, поёживаясь, он водит взглядом по комоду, должно быть, невероятно тяжёлому,
взгляд, скользнув чуть выше, упирается в полку с вертикально поставленными
пластинками - джаз, романсы, классики. Бах - "Страсти по Матфею". Он
безошибочно узнаёт эту пластинку - третью слева в ряду.
...В магазине "Мелодия" четыре зимы назад. В шестом часу вечера. Несколько
покупателей у прилавков. Вкрадчиво постанывающий голос певицы из динамика.
Сумерки и поблескивающий обледенелый тротуар за стеклянной дверью.
И лёгкая женская фигурка. И он, моложавый, среднего роста мужчина в ботинках
на высоком каблуке - быть повыше никогда не мешает - мужчина, носящий
визитные карточки в нагрудном кармане.
- Шурочка, Бах не поступал - "Страсти по Матфею"?
- Нет, Мариночка, пока ещё...
"Страсти по Матфею" - что-то вроде оратории: недавно он о ней слышал,
показавшись на дне рождения у доцента Пестерева; старомодный меломан, но, что
интересно, не вызывает ироничного отношения молодёжи; лингвист, который всю
жизнь прокорпел над суффиксами и в то же время с упоением и основательностью
фанатика говорит о симфониях... Наверно, в этом находят нечто наивно-трогательное,
во всяком случае, сие вызывает симпатию. Собственно, это-то соображение и завело
его сегодня - разумеется, после серьёзных и полусерьёзных дел - в "Мелодию".
Благо, магазин неподалёку от маршрута, которым он обычно ходит по пятницам: с
работы к одной знакомой, а затем домой.
Подобрать что-нибудь старинное, редкое, чтобы в воскресенье вечером у
ассистента Балакина, человечка довольно серого, но замеченного и оценённого кем
надо, на вечере, где большинство гостей заимствуют у тебя манеру говорить, одеваться,
жить, - вдруг минуту-две веско и изящно порассуждать о музыке... "Страсти по
Матфею" - это как будто бы то, что нужно: достаточно старо, достаточно редко...
непонятность, налёт мистики... Матфей... По Матфею...
- Простите, вы мне не подскажете...
- Простите, но я не занимаюсь подсказками.
Мягкий голосок и своевольно выставленный подбородок, чуть тронутый помадой
чётко очерченный рот - самый красивый рисунок на этом лице. Лице женщины под
тридцать. Несколько скуластом, которое при безобидности глаз чем-то намекает на
умение сказать "нет". "Нет", которое никогда не превратить в "да".
- Простите, не понял...
- За подсказки в школе ставят двойки.
- Ах, вот оно что! Ну, разумеется! Разумеется, не "подскажете", а "скажете".
Право, не ожидал среди любителей музыки встретить столь взыскательное отношение к
языку.
Распахнутая куртка, отброшенный за спину капюшон, сумка на плече, русые пряди
из-под вязаной шапочки и поворот головы, и нетерпеливый взгляд в сторону прилавка,
на котором - пластинки, пластинки; во всём этом - порыв, напоминающий птицу.
Птицу, которая должна - попробуй возрази птицелову, чувствующему знакомое
пощипывание в каждом нерве, - должна оказаться под сетью.
- "Страсти по Матфею" для меня вопрос жизни. Если можно, не смейтесь,
пожалуйста.
Серые глаза сосредоточиваются на нём, он ощущает напряжение, с каким она в
него всматривается, он свободно погружается в эти глаза, смотрящие так незащищённо,
осваивается в мягком свете их зазеркалья, такого глубокого, и, перебирая
рационалистические формулировки, которыми он весь начинён, останавливается на
"нацеленности на сострадание". Он слышит в себе сухой щелчок - движение
началось - и, отстранившись (как он ценит эту свою способность глядеть на себя со
стороны!), любуется отлаженностью своих мимики и слов.
Как бы в пустоту, отрешённо говорит - голос безошибочно избирает
соответствующие интонации - говорит об очень больном человеке, перед которым он
в неоплатном долгу: о, как мучительно сознавать, что ты бессилен! как нестерпимо
видеть последние дни чистой большой души и вдруг почувствовать - с ужасом, с
ошеломлением! - что ты, тёртый, поживший мужчина, не представляешь, как жить,
когда души этой не станет!.. и уцепиться за мельком обронённое больным упоминание
о "Страстях по Матфею" - произведении, в котором экспрессия Баха расширяет до
необъятности границы церковной темы, уцепиться за "Страсти" в судорожной попытке
выразить то, что испытываешь к больному - принести в подарок пластинку... О, он
понимает несовместимость измерений: неоплатный долг, всё то, чем больной был в
твоей жизни, и - пластинка. Но хотя бы это, хотя бы так!.. И вот, оказывается, и
пластинку он бессилен дать.
Нет-нет, что вы! пластинка будет! обязательно! Шурочка, здешняя продавщица,
очень хороший человек, ей не откажет. Шурочка постарается, созвонится, достанет; в
крайнем случае, я сама обзвоню знакомых, попрошу пластинку на время... Теперь
порыв её - порыв птицы - устремлён к тебе. Перед тобой её лицо, такое открытое. И
пряди из-под вязаной шапочки.
И вкрадчиво постанывающий голос певицы из динамика. И поблескивание
обледенелого тротуара в сумерках за стеклянной дверью.
- В таком случае, я бы очень просил... - с улыбкой протянутая визитная карточка.
- Язин Евгений Степанович. Все будние дни после десяти вечера я, как правило, дома.
Можно звонить в академию, если не очень затруднит.
- Хорошо.
Перед тем как взять визитную карточку, она стягивает перчатку.
- Простите, можно узнать, с кем, так сказать...
- Марина Сергеевна.
Сдержанный кивок ей, серьёзной, замершей - птица под сетью; фразы о редкости
взаимопонимания: сейчас, увы, всё больше не дружба, а, так сказать, контакты, в
человеке видят не личность, а партнёра - как прискорбно! Извинения за беспокойство,
о, он ей заранее благодарен... И последний взгляд из сумерек улицы на её фигурку
посреди пустого магазина.
И потом, у знакомой, несколько возбуждённый смех без повода, мысленное
возвращение к ней, к Марине Сергеевне, - встреча на почве "Страстей", забавно! -
воспоминание и опять нервный смех, и недоумение знакомой, и беспокойство, не
отпускавшее и дома, и на службе: - Евгений Степанович, вас к телефону... - и ты
спешишь неподобающе суетливо, из-за этого в раздражении на себя, и слышишь:
"Здравствуйте, Шурочка достала пластинку". Голос именно такой, каким ты его
запомнил... Да-да! беспредельно благодарен, просто нет слов - извините за
банальность! - не будет ли навязчиво, если сегодня же зайду за пластинкой? ещё раз
извините! в любое удобное для вас время, буквально на минуту... И дорожка через
тесный дворик между грудами грязного снега, облезлый, забытый коммунальными
службами дом, обветшалая обивка на двери.
Она, отступившая на шаг в уютную глубину прихожей. Открытый, без улыбки,
взгляд.
- Марина Сергеевна, дорогая, как вы меня выручили!
- Ну зачем же... такой букет... мне даже некуда его поставить...
- В Непале, знаете, - ха-ха-ха! - принято украшать музыкальные инструменты
цветами, вот и я, так сказать: вы мне музыку, я вам... Нет, серьёзно, вы меня буквально
спасли!.. Тогда, в этом магазине, я был в таком состоянии... Вы всё поняли...
непостижимо! Простите, а кто вы по профессии?
- Педагог. В школе для... для нездоровых детей.
Ты произносишь: "Понимаю", - охватывая взглядом её, непринуждённо стоящую
перед тобой, домашнюю, в серой олимпийке, в джинсах, ты свободно проникаешь в её
глаза... И с чем-то встречаешься там, в их зазеркалье, таком глубоком, - пожалуй, даже
чересчур глубоком... И вдруг обронённое тобой "понимаю" по ассоциации вызывает в
сознании слово "понимание". Так ты мысленно называешь то, что заметил в глубине её
глаз: некое "понимание", пока закрытое для тебя, ты только чувствуешь за этой
фигуркой иное существо... Оно здесь. И оно далеко от тебя. Очень. Ты почти в
растерянности. Пауза длится - ещё две-три секунды, и тебе не останется ничего, как
протянуть руку за пластинкой, поблагодарить и уйти.
И ты исходишь, исходишь словами благодарности - жалкое лепетание! проклятье!
- переминаешься в своих ботинках на высоком каблуке, не знаешь, куда деть торт,
который у тебя не берут, машинально повторяешь конец её фразы, заменив мягкое
определение разящим: "В школе для дефективных детей", - говоришь ты,
поправляешься: "для несчастных детей", - и, в беспокойстве от её взгляда, хочешь
как-то замять: "В сущности, и в сорок два можно чувствовать себя несчастным дитём..."
Что-то пощипывает тебя изнутри, и ты как бы со стороны слышишь свой голос: "В
иные мгновения оглядишься - и нет ничего... Всё было, всё есть... - и ничего нет...
пустота, сквозняки, лёд. Как в детстве, когда приснится небывалая игрушка: вот, ты
держишь её в руках!.. Проснулся - и ничего... Несчастный ребёнок, конечно, плохо.
Несчастный ребёнок в сорок два - это бездна безысходности, тебе никто не поможет,
никогда, потому что ты маскируешься тщательно, мастерски..."
Она вдруг протягивает руку, ты хватаешь её и, опомнившись, замолчав,
смешавшись, продеваешь её палец под верёвку на картонной коробке.
- Держите эту штуку - "Пражский", то есть, наоборот, - нервный смешок, -
"Трюфельный". Вы какой больше любите? То есть в том смысле, что я хотел спросить,
нравится ли вам этот, так сказать, который, я не знаю, какой...
Каламбура не получается, тебя предало твоё остроумие, шутливо отвешиваешь
полупоклон в ответ на её приглашение пройти: ты не узнаёшь себя, проклятье!..
косноязычие, беспомощный смех, мелькание рук - до чего же они сейчас мешают!
- Как ваш больной друг? - спросила она тихо.
Ты в ошеломлении повторяешь, беззвучно шевельнув губами: "Друг?.." -
напрягаешься: что имеется в виду? на что она намекает? ведь у тебя же нет... Ах, да!
Ну как же... большая чистая душа...
И наконец - наконец-то! - ты с удовлетворением слушаешь свой голос, он
обретает соответствующую интонацию:
- Очевидно, как ни страшно это сознавать, надежды никакой. Абсолютно.
Пауза - здесь она обязательна - ты используешь её, чтобы неторопливо
разместить дублёнку на вешалке, пригладить чахленькие волосы перед зеркалом: в нём
ты встречаешься со своими глазами.
- Эти глаза... - медленно проходишь за ней в комнату. - Не могу видеть их. В
них немой вопрос: сколько это ещё продлится?
- Он догадывается о себе?
- Мне кажется - да, хоть он и искусно притворяется. От этого во сто крат
тяжелее.
- Может, чем-то ещё можно помочь?
- Ваша пластинка - пожалуй, единственное... Вы очень помогли!
- Какая же это помощь!
- Можно заслониться от невыносимого вопроса. Хотя бы на время.
Её руки взметнулись... её шаг в сторону, к полке с пластинками, она вытягивает
одну... Шурочка две достала - вам и мне; мы сейчас послушаем мою?.. Ну, конечно
же, с удовольствием!.. Приглашение сесть - в этом кресле так любила сидеть её
бабушка! Он пьёт кофе? Сейчас она сварит, ладно?.. Со спины, убегающая на кухню,
она совсем девчонка... А комната тесна и мрачновата из-за огромного комода, похожего
на чучело динозавра; тянет пройти к окну, из него неожиданный вид на церковку
посреди рощицы, облепленной снегом, белым-белым, как стены церковки, и два
голубых купола - расстояние между крестами отсюда кажется не шире ладони.
Словно эта комнатка, почему-то думаешь ты, - ископаемый комод, кресло, в котором
любила сидеть бабушка... тридцать лет в этих стенах... впрочем, она могла переехать
сюда со всей этой рухлядью из чего-нибудь более просторного...
Эта мысль вызывает в памяти тоску.
В комнате, куда когда-то переехал он с матерью, особенно поразил низкий потолок;
как сжала тоска по прежней квартире! она снилась и снилась со своими недосягаемыми
потолками, дверями-великанами; просторное жильё - его мечта. Мечта умного,
вежливого мальчика... Впервые придя к кому-нибудь в гости, он тут же осматривал
квартиру... "у вас такой коридор! можно кататься на велосипеде..." Давящий страх, что
так и останешься в тесноте - всю жизнь в тесноте! - и болезненный интерес к тому,
как живёт твой новый знакомый - и тот, и этот: ты старался определить это по
одежде, по первым его словам... Годами скрываемый страх тесноты. И снящаяся
квартира.
И квартира Инны... Он уже студент университета, отличник и активный
общественник, секретарь студсовета и председатель кружка лингвистов; приятный
юноша - не помешали бы эпитеты "красивый" или "мужественный", но... Тебе не
хлопотно убирать такие хоромы, Инночка? Ах, мама помогает! Понятненько. Или ты
помогаешь маме - немножко, да? Пожалуй, я буду ставить раскладушку в вашем
коридорище, хотя бы на время сессии, ха-ха-ха. Зачем же в коридоре, Женечка, когда у
меня своя комната... И несколько тяжеловатая талия, добавляешь ты мысленно, и
вообще этой девице не мешало бы позаниматься с обручем, тем более, что в такой
комнате есть где развернуться... Вечера, целенаправленные вечера здесь, и: "Папа
приглашает тебя остаться на чашечку кофе..." - вы оба хохочете: выпито уже столько
чашечек!.. Пожалуй, я останусь, Инночка, хоть у меня и трудно со временем... Ради
твоего папы!
Ужин не на кухне, а в гостиной.
- Григорий Захарович, прочитал ваши труды... Я - под огромным впечатлением!
Диамат и производственная лексика. Чередование гласных в пролетарской поэзии - у
вас всё так перспективно!
Инна не стала заниматься с обручем. Но и в толстуху не превратилась - и когда он
закончил аспирантуру и они переехали в свою первую отдельную, пока скромную по
размерам квартиру. И когда он устроился в академию ("Григорий Захарович, у вас всё
так перспективно!"). И когда родился сын и они поселились в нынешнем престижном
доме ("У вас такой коридор! можно кататься на велосипеде... Тебе не хлопотно убирать
такие хоромы, Инночка?") - она оставалась достаточно импозантной женой (надёжно
оберегаемая дочка), женой, которая убирает квартиру пожеланиями и советами:
приходящей по вторникам и пятницам Наденьке, не то курьерше, не то техничке в
папином штате. Женой, которая ничуть не подозревает, что своей научной карьерой
муж обязан низкому потолку. Она о многом не догадывается и, по-видимому, не
испытывает желания догадаться: за что ты отнюдь не в претензии.
Вот только иногда страшновато одному со своими страхами... По мере того как
отступала теснота в её материальном свойстве, страх тесноты не уходил, а
видоизменялся, оставаясь всё тем же страхом - да ещё каким! Докторская, отдел в
Академии наук, масса опубликованного. И страх, что при всём-всём том, - не
доберёшь... ликования. А его - такой уж ты человек - тебе даёт лишь обладание
необычным. Вот и нашёл подходящее название тому, по чему тоскуешь... Тоска по
необычному.
Определение, окутанное флёром расплывчатости.
А что не отвлечённо? что не расплывчато? Прямота, конкретность обозначения -
всего лишь словесная оболочка, а что под нею скрыто, это ещё вопрос. Ты знаешь
людей, обозначаемых словом "талантлив". Когда это произносится в твой адрес, у тебя
достаёт ума не терять головы. Как достаёт ума не тушеваться при слове "бездарен".
Цену словам ты знаешь. Остановив выбор на языкознании, ты кропотливо складывал
свою жизнь из слов, как из кирпичей и балок возводят башню. Ты анализировал,
классифицировал, аккумулировал слова - расшифровывая в них код момента. Раньше
всех (но и ничуть не раньше, чем это стало нужно!) ты произнёс:
- "Марксизм в языкознании" замалчивается незаслуженно. Надо признать, что
Иосиф Виссарионович Сталин фундаментально расширил базу, без которой
невозможно развитие языковой науки.
Тебя стали цитировать: "...рост значения неопределённо-множественных
местоимений в процессе коммунистического строительства и достижения изобилия..."
Уровень! Твой уровень в стране, где слова священны. Где они приканчивают с
простотой обыденщины. Ты тотально вооружился, впитывая их из окружающего
человеческого (нечеловеческого!) конгломерата. Ты священнодействовал, выстраивая
из слов мостики - к душам, к умам, к самолюбиям: словесных оболочек хватает.
Среди обширных своих запасов ты находил подходящие к случаю слова-ключи, словаотмычки,
слова-тараны. Это ли не талант? Ты так приваживал добытые слова и мысли,
так пристраивал их к месту в голове-секретере, что родные им головы их не узнавали.
Ты до того изощрил собственную гибкость, что для обозначения обретённых свойств у
тебя, обладателя несметных словесных сокровищ, уже, увы, не хватает слов.
Это ли не гениальность?
И как следствие своеобразного твоего дарования - прихотливое влечение к
обществу одарённых или - ты предпочитаешь собственную формулировку - к
обществу необычных, среди них ты и сам кажешься необычным; а в лучшие часы -
кто же бывает счастлив постоянно? - и чувствуешь себя таковым. В молодёжи больше
необычного, немудрено, что тебя влечёт к ней; и вообще - тебе нравится нравиться
молодёжи... она сыплет словами, как сором, в нём непременно отыщутся зёрна
новизны. А новизна тебе необходима. Чтобы меняться. Чтобы из оболочки Язина -
едва-едва она узналась - являлся свежий Евгений Степанович Язин. И так далее. На
молодёжных вечеринках у тебя своё весьма прочное и престижное место: право на него
тебе, в частности, гарантируют твои молодые, как правило, хорошенькие спутницы.
В мире же вещей тебя влечёт к старому, старинному. Тянет в комиссионные
магазины: при соответствующем терпении - а его-то уж тебе не занимать! - можно
набрести на вещицу и потом при госте (улучив момент, когда Инна окажется на
достаточном расстоянии) заметить как бы между прочим: "Фамильная".
Комод-динозавр в полкомнаты тебя не вдохновляет, да и ничто в этой квартирке не
привлекает взгляда, умеющего оценивать, тем не менее ты ощущаешь обаяние
необычного, предчувствие находки усиливается, усиливается... ты оборачиваешься -
входит она. С чашечками кофе на подносе.
- Вы так бережно держите поднос, что кажется, несёте не кофе, а... у вас никогда
не было чувства: вы что-то ищете - что-то неясное, но необходимое - ищете, ищете и
вдруг нашли?
Она замирает, руки чуть дрожат, и, кажется, чуть дрожат и глаза... серые глаза и
нежно-белая шея в разрезе олимпийки; и упавшая на лоб прядь; и это движение
головой...
- Наверное, я никогда не искала как следует... А если находила, то не понимала,
что нашлось... У меня не было того, о чём вы говорите.
- А у меня было. То есть, - лёгкая усмешка, - есть. И обязан этим я вам.
Растеряна. И как! И этот холодок в глазах - реакция на грубость натиска, сейчас
она скажет что-нибудь вроде: "Ну зачем же..." или: "Не надо так..."
- Я обязан вам "Страстями по Матфею".
Сказано в самое время. Господи, а она-то подумала! Ей уже неловко за себя - за
то, что она так подумала (читать в этих глазах - просто забава). Счесть его способным
на столь примитивное заигрывание - она виновата, взволнована: в таком состоянии
она не может молчать. Ну что вы (даже покраснела), достать пластинку - такая мелочь
(это надо понять как извинение), другое дело - помочь чем-то действительно
существенным... У них в школе есть девочка: врачи сказали, её невозможно научить ни
читать, ни писать, но педагоги занимались с ней три года и всё-таки научили... Вот это
не мелочь: когда об этом думаешь, кажется - глаза её подёргиваются влагой -
кажется, не зря живёшь на свете... Девочка подарила ей самое дорогое... она вскакивает
и, присев перед комодом, извлекает из нижнего ящика испещрённую каракулями
тетрадку. Какой трепет - поразительно! Она действительно необычна, эта Марина
Сергеевна... Вот, пусть он прочтёт: "Я очень рада". Как мило, правда? Разумеется! Это
так трогательно! Так прекрасно! Подарить человеку зрение...
- Грамотность.
- Да, да, конечно. Эта девочка обрела дар слова... это такое (ты опускаешь слово
"оружие"), это такое сокровище! да что там, по сравнению с этим даром, сокровища!..
- ты тоже, кхе-кхе, взволнован, вскакиваешь с кресла, в котором так любила сидеть
бабушка. - И всё это благодаря вам, Марина Сергеевна! Жизнь ради этого - это же...
Вы говорите, говорите, перебивая друг друга: дарить детям счастье общения!
спасать для общества тружеников! О!.. Ты виртуозно жонглируешь словами, они,
словно молоки на сковородке, сверкают в масле и румянятся. И шипят.
Потом вы, притихшие, непрестанно обмениваясь взглядами, слушаете Баха. Ещё
кофе? Полчашки, если можно... А торт такой вкусный! В самом деле? Я очень рад.
Очень рад, Марина, что угодил... А этот комод - антикварная вещь! О, вам нравится,
да? Он такой безалаберно-живописный! Разумеется. Живописный. Очень. Наверно,
тоже от бабушки? Ну, конечно!
Длинный рассказ о бабушке; ещё пластинка - джаз; ещё кусочек торта. Вздох. Как
жаль, но ты, кажется, засиделся... Поблагодарить - изящно, даже пылко - за всё
поблагодарить.
- Мариночка, столько тепла, сколько тут у вас, за какой-то час...
- Ну что вы, какое тепло...
- Когда постоянно на сквозняках, когда хронически зябко, то такой вот час...
извините!
Пауза. Ты одеваешься, ты отрешён, тебя мучит то, что внутри. И уже с порога,
очень тихо: если ты попросишь позволения как-нибудь ещё послушать Баха, это не
будет нахальством?
- Нет.
Теперь ты хорошо знаешь, о чём говорить в следующий визит.
Её работа - терпеливейшая, благороднейшая - разбивать лёд отъединённости:
для этого нужен особый дар! Нет-нет, пусть она не спорит, он знает по себе - вот он,
здоровый, не лишённый, так сказать, обаяния, вполне, хм, владеющий словом, бессилен
перед отъединённостью. Между ним и сыном, умным красивым подростком - ледок.
И жена - образованный порядочный человек, но... За всю их совместную жизнь -
благополучную внешне - они так и не перешагнули разделяющего их барьера...
Стравинский. Джаз. Блюзы. Проигрыватель изнывает под сурдинку, а ты всё
говоришь... Глаза её трепетно распахнуты. Может, перед кофе он поужинает с ней?
Есть селёдка. Сейчас она поджарит картошку, да?.. Спасибо. С удовольствием. И с
удовольствием поможешь почистить картошку.
Ты в кухне. Впервые в кухне, где проведёшь потом столько часов, облокотясь на
подоконник...
Ничего, если снять пиджак? Ну, конечно! Сейчас она засучит ему рукава. И надо
надеть фартук. Нож не мешало бы подточить... У вас, Мариночка, и газ горит поособому...
нет, серьёзно, я чувствую себя у вас, как в крепости. Её глаза - вздрогнули.
Они действительно вздрогнули! Вам... вам что-нибудь угрожает? Вздох. Ты отрешён, ты
молча чистишь картошку: тебя мучит то, что внутри. Извините, расслабился - не
хватает ещё засорять вам голову излияниями о своих невзгодах... Как масло брызжет!
Он как любит - посуше, поподжаристей или не совсем? Охо-хо, если б он знал... Что
его не любят, так это, увы, он знает. Активно не любят. В академии против него что-то
вроде оппозиции - серости, от стенки не отличишь! а страшнее завистливой
посредственности ничего быть не может!.. И пусть бы губили его работы, ладно, но
ведь не дают расти его ученикам - прямодушным, смелым талантам!.. Если бы это
помогло им, он пожертвовал бы всем... Порой охватывает такое отчаяние, такое...
Её глаза. Не надо! пожалуйста, не надо так волноваться, Евгений... А за окном -
пусть он глянет на фонарь - так красиво падает снег! А снег падает действительно
красиво. Скоро он уйдёт туда, в снег. В ночь. В отчаяние.
Евгений, не надо так, слышите... пожалуйста! Да-да, разумеется, он не будет больше
говорить. Но он действительно уходит в безысходность... Отрешившись, ты медленно
идёшь в комнату; верхний свет выключен.
- В безысходность.
- Евгений...
Она, приблизившись, чуть отстраняется. Эта прядь поперёк лба. Ладони,
касающиеся её плеч. Ладони, скользящие по лопаткам... Не надо... Она мягко пытается
высвободиться - раз, второй... ладони, ладони... надо задёрнуть шторы - за ними так
красиво падает снег.
А селёдка была просто замечательная. И картошка в самый раз.
И снег ещё много раз так же красиво падал за этим окном...
Мариночка, ты не всегда... жила одна? Не всегда. Пауза. Блюз уснул -
проигрыватель отключился, заласкав пластинку. Она была замужем. Меньше полугода.
Он очень пил. В сущности, он очень несчастный, больной человек, а она тогда была
молода, вспыльчива... Вот у её подруги сейчас такое же положение, но там муж,
негодяй, ещё и подымает на Валечку руку. И всё же, когда Валя приходит и они тут
сидят и обе плачут, она советует не спешить с разводом, держаться - ведь у них
ребёнок, изумительно способный мальчуган. И восторг - раздражающий восторг - по
поводу способностей чужого ребёнка.
- Я сама так мучительно переживала, когда папа с мамой разошлись... По
воскресеньям меня отпускали к папе. Когда надо было от него уходить, а он оставался
со своей новой семьёй... кошмар! ревновала ужасно!..
Ты тоже мог бы сказать, как переживал, когда разошлись твои родители, мог бы
сказать, что ты до сих пор не простил им той снящейся квартиры с дверямивеликанами.
- Мариночка, это дичайший наив - принимать столь близко чужие ситуации. У
каждого своя ситуация, и...
Её глаза тебя останавливают, мягкие, чуть улыбающиеся - улыбающиеся не тебе,
- опять ты встречаешь в их зазеркалье, таком глубоком, пожалуй, даже чересчур
глубоком, что-то закрытое для твоего понимания, явственно чувствуешь какую-то иную
Марину Сергеевну. Она здесь. И она далеко от тебя. Очень. Это заставляет напрячься.
Хотя тепло постели, казалось бы, должно лишь, усыпляя, баюкать.
- Мариночка, эта непосредственность в тебе... так мила!.. Я это назвал наивом,
прости, потому что, когда я это замечаю в себе, я именно так и называю: и без того
трудновато, и без того издёрган, а тут ещё это сопереживание!.. И рад бы освободиться,
но попробуй, если оно у тебя в натуре...
Каскад слов. Она уже не улетает, она ближе, ближе. Ну, уловляй же!
- Ро... родная, да?.. Скажи мне самое-самое... из сердца!
- Это нужно тебе?
Молча, ласково провести ладонью по её щеке, шее, груди.
- Я расскажу сказку.
Благодарно прижаться губами к её предплечью: что ж, он готов и к сказке.
- Жил-был кузнец, молодой, сильный. Однажды в лунную ночь к его кузнице
подскакала юная всадница, потребовала подковать её лошадь. Кузнец восхитился девой
и принялся умолять, чтобы стала его возлюбленной. "Я - дочь Богини Луны, -
заявила та, - и если снизойду до тебя, ты понесёшь наказание!" Кузнец вскричал:
"Если меня не ждут смерть или телесные муки, я согласен!"
Наездница снизошла...
Когда потом она вскочила на коня, молодец спросил, явится ли она к нему ещё?
"Жди!" - крикнула дева и ускакала.
А поутру случилось... Кузнец взял клещами подкову, и вдруг та сделалась идеально
круглой. Столь круглой, что не пришлась по копыту.
С той поры так делалось всегда. У него перестали ковать лошадей. Он начал
голодать, как вновь прискакала всадница. Кузнец страстно обнял её.
"Тебе нравятся мои подковы? - спросила она. - Ты счастлив наказанием?" -
Счастлив-то счастлив, - отвечал он, - да было бы чем добывать пропитание". - "Ну,
это просто! - улыбнулась дева. - Один мой поцелуй - и тебе никогда не придётся
думать о хлебе".
"Тогда люди скажут - я живу воровством..."
И был ему ответ:
"А я могу полюбить и вора!"
Едва не содрогнулся от озноба. В расслабленно-прибалдевшее тело впились
леденящие подковы. "Вора! - кричало в мозгу и повторялось, повторялось. -
Глумится! О, как глумится!"
Она рванулась от его судорожного вдоха:
- Что ты?
Напрячь всю волю, чтобы руки не сомкнулись на её шее.
- Спасибо за остроумную притчу.
- Я не понимаю тебя.
Играет?.. Она неспособна играть. Или... Её долгий, нежный поцелуй. Ты отвечаешь,
и это кошмарное уходит. Она сказала не больше того, что сказала! Вы обнимаетесь,
поцелуи, поцелуи... "Глупенькая, - говоришь ты мысленно, - а я уж... охо-хо!.."
- К чему эта сказка?
- Ты просил - из самого сердца...
Упоить её нежностью - "демонстрация полового альтруизма", ей горячо... ей
лучше и лучше. Её подвижные ягодицы - стыдливо-взволнованные (поздравляешь
себя с найденным эпитетом!)... стоны или голубиное воркование?
Ну застони же как следует!
Восхищена. Минуты после экстаза. А сейчас принести ей попить... целует твоё
запястье.
- Собственно, а почему у тебя в сердце... э?..
- Эту сказку мне рассказал педагог. Он говорил: если тебя полюбила богиня, не
стыдись делать то, что никому не нужно. Ведь даже если ты был вором, то ты уже не
вор, ты - Влюблённый!.. Он думал: то, что он вкладывает ученикам, им, как это ни
жаль, может, и не понадобится...
М-ммм... кажется, ты скрипнул зубами; спазм не отпускает челюсти:
"Разубеждала?"
Педагог теперь уже стар. Это давно и тяжело страдающий человек.
- Он был самым-самым близким мне человеком...
- Что же сейчас?
- Он далеко. Жена настояла, чтобы они уехали как можно дальше. Он - в ЮжноСахалинске.
Ты нервно вытянулся. "Однако эта постель повидала... старый, тяжело страдающий
(чем?)... уф-ф!"
Выпускаешь рой боевых пчёл-слов. Луна - это неестественность, тлен,
разложение, опасные болезни...
- Он стоически переносил болезни, - шепчет она, - о, как держался! Как он
умеет, болея, жить! Он чутко воспринимает Луну...
- Потому что он - духовный, эмоциональный вампир. Слыхала о таких?
Ты наверняка сказал правду. У старикашки стоило бы поучиться. Не слетать ли на
Сахалин? Быть вампиром из сильных в стране, где вампиризм скрытно-священен и в
этом качестве переживёт любые её разломы и видоизменения...
Она успокаивает твою ревность: ну что ты?.. милый, родной... И тут же о педагоге:
он так несчастлив! его любимая дочь не любит его.
А у тебя сын - в девятом классе заделавшийся шлюшкой ради перспектив,
проворный мальчик с начертанным на круглом заду: "Коммунизм - это молодость
мира!"
Сказать ей - и вулканическое сострадание выметет из сердца старичишку, выметет
всё и вся, и твоя необычная женщина станет, наконец, - твоею.
Чтобы не сказать (ну, почему?! почему - нет?..), ты, вскочив, спешишь одеться и
- в ночь. Вернее, к Балакину. Там ещё пьют. Впрочем, лишь пять минут первого. Из
прихожей слышно, кто-то в кухне читает:
О, пенная чалма -
луны хмельной кума, -
обвей чело морозящим парком!
Дай выпить злую смесь:
невинность, боль и спесь -
и в чувстве объясниться матерком...
Вот и отклик на то, что, перекипая в тебе, погнало в бег. Воле, гудящей от силы,
всегда что-то откликнется...
Ты среди пьяных и полупьяных пьёшь свой крепкий очень сладкий чай - весь в
обаянии мысли о смеси: "Невинность, боль и спесь..." Простота и ясность! Да, но,
казалось бы, что нового? А вот, поди ж ты, рад как находке... И тут же и вторая
находочка: его беда, что он не из тех, кто способен объясняться матерком - а не
именно ли так нужно сказать, дабы в неё проникло: она должна быть всецело его...
Только такой - такой безоговорочно! - она ему смертельно необходима. И если не
станет - вся система сломается. Рухнет Система! Страна ввергнется в хаос
землетрясений... Луна, друг мой, Луна...
Сжимая дрожащей рукой стакан, он потягивает чай, уговаривая себя не сходить с
ума.
Сделать ставку на время. На терпение. Острее, нервнее рассказывать при каждой
встрече о кознях коллег - чего они хотят от него? самоубийства?.. Она во всплеске
сострадания. Весь её порыв - порыв птицы - устремлён к нему. Женя, какое
напряжение ты выносишь!.. Она утешает преданно, самозабвенно. А в следующую
встречу вдруг: "У Валечки такая беда! Муж начал пропивать вещи. Ты представь, в
каком она положении - мало того, что не приносит зарплату, теперь ещё и вещи... а у
неё ребёнок на руках..." Она в слезах, она мысленно с подругой, и он должен,
поскрипывая зубами, жарко сочувствовать этой несчастной Валечке.
А потом начинать всё сначала: интриги коллег; зависть; безысходность. На помощь
всю изощрённость мимики! Голос выбирает соответствующие интонации. Она должна
- должна, наконец! - проникнуться чувством, что ты и Валечка - совершенно
неудобоваримое сочетание. Ты не можешь делить её ни с с кем другим.
Порой ты, казалось бы, у цели - она безраздельно твоя. Сладкие часы
вознаграждения. Вы на концерте. Фортепиано. В филармонии - трое-четверо из твоего
окружения, заблаговременно, как бы ненароком оповещённые тобой. Ты знакомишь её
с ними в фойе, намеренно знакомишь в её высочайшие минуты - минуты упоения
музыкой. Она искрится счастьем. Приятели не видали ничего более восхитительного.
Она и ты - верх изящества!.. Жить в любовании, в обладании ею - это почти
победа... и: - "Милый, у папы тромбофлебит, а его жена в отъезде, я должна отвезти
ему суп. Подожди, пожалуйста, ладно? Я только туда и обратно, мигом, возьму такси".
У папы, помимо тебя, двое взрослых детей, Мариночка, и, наверное, он не сидит
без супа, твой визит ему нужен так же, как нужны твои визиты маме с её очередным
мужем - раз попытавшись это сказать, ты не рискуешь повторять. Тем паче что всё
равно в следующую встречу опять будет Валечка. Или другая подруга. Или школьный
приятель, сломавший ногу и вдруг вспомнивший существо по имени Марина. Или
возникнет одинокая пенсионерка - героическая в свои восемьдесят шесть! -
Александра Савельевна, которой нужно помочь подобрать пальто... А потом она
принесла замерзающего голубя, и, глядя на неё и птицу, ты почувствовал: все ваши с
нею часы скользнули в прошлое по зеркальной глади - холодной и непробиваемой, -
и за гладью осталась недосягаемой та, другая Марина Сергеевна.
Сидеть, облокотясь на подоконник, смотреть в угол между посудным шкафом и
стенкой - на птичий клюв и сверкающий камешек глаза (голубь, когда вы с ним одни,
упорно забивается под батарею), - смотреть в муке сомнений: разобьёшь ты, наконец,
зеркальную гладь? Холодную и крепкую. "Такое напряжение выносить!..", "И
постоянно, постоянно..." - "Это твой голубишка виноват. Он меня гипнотизирует".
- Мариночка... я у тебя... останусь.
Слова человека-секретера. Ума-накопителя. И всё то, от чего ты ушёл сюда. И
покоробленный тёмного дерева комод в полкомнаты. Комод-динозавр.
Её взгляд. Серые глаза и зеркальная гладь.
- Ты не поняла, Мариночка, я совсем остаюсь.
- Да.
Твой шаг к ней. И, наконец, прильнувшая фигурка. Нервно потираясь о её плечо, ты
видишь в окно церковь с двумя голубыми куполами. Она сказала:
"Да". Пусть без всплеска. Но она сказала (как будто она могла сказать что-то
другое!..), сказала, и ты проникаешь в её глаза и свободно осваиваешься в их зазеркалье
- теперь ты уже не встретишь там ничего тревожного... Ты слышишь в себе сухой
щелчок - движение началось - и, отстранившись (как ты ценишь эту свою
способность глядеть на себя со стороны!), любуешься отлаженностью собственных
мимики и слов.
И вдруг чувствуешь, насколько они излишни - слова о твоей одинокости. О
пустоте и холоде. О том, что от безысходности тебя может спасти лишь она.
И без того всё понятно. Понятны твоя одинокость. И пустота, и холод внутри и
вокруг. И безысходность. Ты умолкаешь, и на тебя обращается весь её порыв - порыв
птицы. Твоей птицы. Её жалко-расстроенный, почти плачущий взгляд из-под русой
пряди: она оставит тебя на полчаса (только на полчаса!) - завезти знакомому
художнику рисунки её ученика, вдруг у него талант? - а занятий у неё сегодня не
будет. Прикосновение её рук, губы. А сейчас она переоденется - отвернись,
пожалуйста (такая уж у неё причуда), ладно? А без неё ты можешь послушать
пластинку... Конечно. "Страсти по Матфею". С большим удовольствием. Её улыбка. И
это движение головой, которым она отбрасывает со лба прядь... В прихожей ты
накидываешь на неё куртку, и вдруг она выскальзывает у тебя из рук, делает шаг в
кухню, и ты слышишь:
- Коленька остаётся один... Коленька меня подождёт, ладно?.. Я скоро!
Она и птица, растопырившая крылья.
И щелчок замка в двери.
Скудноватая квартирка, кресло, в котором так любила сидеть бабушка... на креслах
комнаты сереют, хе-хе-хе, ваши джинсы, вот вы ушли, и день так пуст и сер... Ты
вытягиваешь из ряда пластинку, с которой всё началось, - как она сейчас хрустнет!..
но вспомнив о другом, ты почти бежишь в кухню, рука нашаривает под батареей
голубя. Птица, вырвавшись, мечется по кухне, таранит оконное стекло раз, второй,
третий... и вновь спасается из готовых схватить её рук. Выдернув шпингалет, ты с
треском распахиваешь окно, яростно машешь на птицу, гоняешь её по тесному
пространству кухни, пока она, наконец, не уносится в холод.
Тебе уже не смотреть в этот угол, облокотясь на подоконник. Вот вы ушли, и день
так пуст и сер!.. Теперь остаётся поскорее спуститься во двор, пройти по тропке
между грудами грязного снега и, подавив желание оглянуться, ускорить шаг.
Рассказ "Страсти по Матфею" опубликован в журнале "Родная речь" (N 1/1998,
Hannover, ISSN 1435-7712), а затем в сборнике под общим названием "Близнецы в
мимолётности". (Verlag Thomas Beckmann, Verein Freier Kulturaktion e.V., Berlin -
Brandenburg, 1999).
Закладка в соц.сетях
