Жанр: Драма
Близнецы в мимолетности
...й, очень глупо. Она
поиграла бровями:
- Хочешь знать мою тайну? Сколько мужчин умерло из-за меня! Я их
завлекаю и гублю.
- И куда же ты их завлекаешь? - сказал я хмуро, злясь, что не сумел
ответить остротой.
Она заговорила кокетливо, возбужденно:
- Я связана с одной симпатичной бандочкой. В моем городе действуют в
белых халатах. На краю оврага стоит веселенькая больничка за желтым
заборчиком... А начинается все с ресторана. Захожу в ресторан, выбираю
жертву, подсаживаюсь, а он и не подозревает, бедняжка, что его ожидает
овраг. Говорю: "Пошли потанцуем". Он краснеет, отнекивается. Я ему:
"Потопчемся, подвигаем конечностями". А он сам не свой от смущения: "Ах, у
меня не получится".
- Смачно свистишь, - отпустил я замечание.
Ее глаза горячечно блестели.
- Представляешь - я его уговариваю, а он: "Ах, спасибо! Мне как-то
неудобно". Я ему: "У вас такое мужественное лицо!" И он млеет. Вытащу его
из-за столика, станцевали - зову ехать со мной. Он: "Куда?" - "К оврагу, к
симпатичному такому овражку". - "Вы шутите?" - "Ну почему же..." Он: "Ах,
спасибо, мне, право, неловко". Ну, сама скромность! - она сорвалась в
неудержимый беззвучный смех, с ресниц упала слеза. - "Ах-ах!" - он и я в
один голос. Моя душа так им и трепещет, - играя, она жеманно заломила
руки: - Вы, как голубь, нежны, как огурчик, свежи, но последний отмерен вам
шаг. Загремели ножны, засверкали ножи, и таинственно черен овраг...
Выходим с ним из ресторана, - продолжила деловым тоном, - таксист -
свой, уже поджидает. Приехали, я к жертве с лаской: "Лапушка..." - плавно
провела рукой в воздухе, словно поглаживая кого-то, - веду в больницу,
вглубь здания: "Милый, понежимся под душем? Иди, и я сейчас приду". Он в
душевую, а это симпатичная душегубка, где сверху ударяет такая струя, что он
падает под напором. Его то горячей водой, то холодной - от этой ласки с ним
обморок. А у стенки стоит кровать голая - железо, никель. Бедняжку за белы
ручки и на кроватку, а она под током. Врубают ток: подкинет бедненького - и
он черненький, как уголек.
Она чуть плеснула на стол из стакана, пальцем вывела влажный крест.
- А нянечки в коридоре из простыней мешок шьют. Звучат два удара
часов - старый сыч убирает засов... Бандиты хватают мешок с жертвой, несут
через двор, в заборе пара досок отодвигается. Протащат - а тут и овраг.
Глубо-о-кий! Представляешь, луна светит... Раскачают, и - лети, крутись и
радуйся!
- Свисти, свисти - приятно слушать, - сказал я, растерянный, что
почему-то не могу рассмеяться.
- Нехорошая я? - она воскликнула со злой улыбкой самолюбования.
Я, захлестнутый чувством, заторопился:
- Наоборот - ты для меня самая-самая лучшая! Думаешь, я, как эти... ты
им нужна, сама знаешь, зачем, а я все-все буду для тебя делать... - верных и
достаточно выразительных слов не нашлось, я лишь моляще смотрел на нее.
Она сказала, ехидничая:
- У меня уже есть тот, для кого я - лучше всех на свете.
Очень хотелось, чтобы это было неправдой, от укола стало больно. Я
поддел ее:
- Как же он-то избежал тока?
- Судьба! - произнесла она кратко. - Отчего-то я дрогнула, вошла в
душегубку и перерезала провода. И даже влезла вместо него в мешок.
- И как же не разбилась?
- Представь себе, они бросали со всего размаха, как с крупным мужским
телом, а я легкая. Перелетела через овраг, мешок застрял в кустах на том
склоне. Уцелела.
- И он тоже, что ль? - сказал я, кажется, развязнее, чем того желал.
- Тоже. Встречаемся втихаря. Он боится чужих глаз, прибегает к
конспирации, прячется.
- Приходится его искать? - спросил я хитро. Сильно тянуло прикоснуться
к ней и казалось: для этого нужно произнести что-то игривое, взвить настрой
легкомыслия. - Ищешь, значит? - продолжил я многозначительно, стараясь
принять выражение нежного лукавства.
Отрады отклик не вызвал.
- Найду! - отрезала она и добавила, что поговорили и будет, уже очень
поздно. - Тебе пора идти! Спокойной ночи! - закончила порывисто, как
человек, у которого иссякло последнее терпение.
Обида вошла в меня зудом, от какого извиваются.
- Старкову ты так же плела бы про жертву? - я попытался презрительно
усмехнуться. - Вы с ним давно уже были бы вон где... - показал на угол, за
который заворачивала веранда.
- Видишь, как ты хорошо все понимаешь, - было сказано мне с такой
неподдельностью согласия, что я вскочил в жажде выметнуть ей в лицо: это она
только передо мной рисуется! а перед другими:
"Извините-простите-спасибочки..." Она привыкла так дешевиться, она...
Вместо этого я сказал злорадно, увидев возможность учинить хохмаческое
представление:
- Ищешь, значит?
12.
Я выбежал на улицу, у меня была идея, которая, если ее подхватят,
сулила истое веселье. Кафе "Каскад" уже погасило огни, ночная жизнь
сосредоточилась в городском саду. Кто-то пришел туда с магнитофоном, и из
него несся заразительно-задорный, чувственный голос Ларисы Мондрус:
И сла-а-дким кажется
На берегу
Поцелуй
Соленых губ...
Меня сразу заметили, навстречу шагнул Филеный, не замедлив с вопросом:
- Как проводил?
Я подождал, когда подойдут Ад и другие, вкратце рассказал, что было, и
подал предложение. Оно понравилось, группку сплотил азарт. Мы стаей
припустили к дому Альбертыча, во дворе на нас разлаялся Джим, не подчиняясь
Аду, который мимоходом прикрикнул на него. Во времянке, куда мы ввалились, в
ярком электрическом свете сидел на матраце Славик, вытянув по полу босые
ноги. Лысина лоснилась, лицо застыло в апатии. Мятая рубашка была заправлена
в брюки лишь одним краем.
Ад спросил озабоченно:
- Отец где?
Альбертыча следовало чем-либо отвлечь, чтобы он не вмешался и не
расстроил наш замысел. Славик приподнял и опустил руки, словно только после
этого мог произнести:
- Его вызвали... авральный ремонт.
Через нашу местность тянули нефтепровод; оказалось, поломался
трубоукладчик, что грозило срывом плана. Альбертыч в таких ситуациях бывал
незаменим.
Я, переглянувшись с Адом, присел на корточки перед Славиком:
- Его вызвали, а вас зовут. Та чернобровенькая - вы ее в кафе видели.
Ссора была - ну, и она, чтобы помирить, созывает к себе посидеть, выпить.
Славик моргнул, его взгляд затеплился интересом.
- Болгарское вино, - добавив подробность, я пожалел, что она
недотаточно весомая. То же подумал и Филеный, сказавший:
- Один мужик принес канистру самодельного - купил у квартирных хозяев.
Гость Альбертыча, видимо, и поддавался сомнениям, и не желал их полного
торжества.
- Она на меня внимания не обратила, да и в ссоре я не участвовал, -
сказал он тоном отказа, при этом заправляя рубашку в брюки.
Я с жаром произнес:
- Вы были с Альбертычем, а к нему всегда все со вниманием! И на вас она
его тоже очень даже обратила. Просит: "Приведите этого грустного человека!"
Славик заволновался:
- Это шутка! - смотрел на меня с острой тоской по опровержению.
Я окинул взглядом наших:
- Кто слышал, как она меня просила?
- Я! - объявил Филеный. - Она сказала тебе тихо, но я услышал.
Славик мямлил, что ему с трудом верится и тому подобное, а мы с Адом
подхватили его, как недавно, когда он был пьян вусмерть. Один из наших
поигрывал прутиком; поддев им валявшийся носок, протянул человеку, но Генка,
подмигнув мне, отшиб прутик ногой. Славик всунул ступни в сандалии. Я,
вспомнив кое-что, обратился к Аду с просьбой. Поколебавшись, он махнул рукой
и принес просимое. Это был клетчатый пиджачок с пояском, встречной складкой
на спине и с аппликациями из кожи на рукавах. Его привез для Ада друг
Альбертыча, бывавший за границей. Вещь у нас оценили как крик моды, но
нашлись шутники, острившие насчет "заплат на локтях", "клоунского вида". Ада
это достало, и он сделал то, чего не сделали бы ни Филеный, ни я: прекратил
надевать пиджачок.
Теперь мы стали его натягивать на Славика, но он противился, и я
уступил, посчитав, что сейчас самое главное - поскорее довести человека до
места. По дороге говорил:
- Она постесняется спросить, почему вы грустный, но, конечно, об этом
думает.
- Еще бы не думала! - вставил Филеный.
Я воскликнул скорбно и сочувственно:
- А сама-то какая грустная!
- Может быть, от болезни, - заметил Ад, - от неизлечимой.
- Не дай Бог! - выдохнул Славик и запнулся, явно застигнутый вопросом:
а что, если догадка попала в цель?
Мы воспользовались заминкой и облачили его в пиджак. Меня защекотало
предвкушение: какими глазами Нинель взглянет на расхристанного чудика,
который явился к ней без носков, но в импортном пиджачке... Ведомый и
ободряемый нами, Славик оказался во дворе Надежды Гавриловны. Я проговорил в
неукротимом щегольстве подначки:
- Скажете, что вы хотите быть нужным, но не из-за головы. Она ищет
такого.
Он подался назад, мы стиснули его, пошла борьба. Парнишка с прутиком
взмахнул им и хлопнул Славика по лысине. Это было лишне, Филеный стал
отнимать прут. В это время Славик вывернулся к калитке и тут же сильно, с
болью ойкнул. Наткнулся лицом на конец прута. От дома закричала Нинель: -
Что там такое? - То, что я замечен ею, полоснуло меня внезапным страхом,
бросило в бег, другие были ближе к калитке - на миг мы застряли меж
столбиков ограды и, испытав их на прочность, понеслись по ночной улице.
13.
Филеный схватил за плечо парнишку, что давеча помахивал прутиком:
- Если он без глаза остался - на меня навесят, а ты как ни при чем,
пас-с-скуда!
Мы ждали - Генка так ударит, что парнишка, скорчившись, осядет на
землю. Но ему отпустили только пощечину. Филеный подержал его за горло и
резко толкнул от себя. Наша группка переминалась с ноги на ногу, молчание
звенело тревогой. Генка хотел что-то сказать - может быть, крикнуть:
"Спасибо за вторую судимость!" - дернувшись всем телом, как это проделывают
блатные. Но он не крикнул, хотя страсти в нем клокотали, повернулся и пошел
прочь по переулку. Других тут же потянуло по домам.
Мне же больше подходила прогулка, которая привела меня туда, куда
только и могла привести. Луну скрыли облака, ночь была совсем темная. Я с
задворок проник на огород Надежды Гавриловны, подкрался к дому с тыла. На
часть веранды, расположенную с этой стороны, выходила вторая дверь комнаты;
дверь была открыта, слышались голоса. Говорила, главным образом, хозяйка,
которую обеспокоил шум стычки и побудил вмешаться.
- Утром пойдите и снимите побои! - дала она настоятельный совет
Славику.
"Снять побои" означало получить у врача справку о наличии телесного
повреждения.
- Не хватало мне только судиться, - пробормотал Славик.
- Было хулиганство, а вы заявление не подадите? - произнесла хозяйка с
такой укоризной, что стало ясно: без заявления не обойдется. Надежда
Гавриловна не упускала момента выступить на стороне порядка.
Донеслись слова Нинель:
- Наскребла в холодильнике...
Судя по разговору троих, глаз пострадавшего заплывал опухолью, и Нинель
приняла меры: соскребла изморозь со стенок морозилки, сделала компресс.
Хозяйка отправилась спать, позволив мужчине остаться в доме.
- Это же оказание помощи, - было произнесено со значением. Характер
происшествия предполагал исключение из правил, сердоболие выступало на
первый план.
Я сидел на корточках перед кустами крыжовника, глядя через просвет в
комнату. Нинель стояла боком ко мне подле Славика, сидевшего в кресле: он
откинулся на его спинку, придерживая на глазу примочку.
- Не понимаю, как я мог пойти с ними, - сказал с подчеркнутой, мне
показалось, досадой на себя. - Им очень хотелось, чтобы я пошел, а я не
хотел доводить до ссоры...
- А я довела до злости этого соседского мальчика Валерия, - покаянно
поведала Нинель, и нервы загудели во мне тревожаще-нежно.
Она сокрушалась, что говорила со мной так, "как не должна была
говорить", что "опустилась до черного фарса", "до болезненного позерства".
- Он такой непосредственный и, конечно, оскорбился... дошло до злой
чехарды, - ее виновато потухший голос стал громче: - Хотя он не зол!
Славик неопределенно буркнул.
- И тот дерзкий парень, атаман: что один, что другой - такие забавные с
их гордостью. Парень принес мне рыбину в подарок.
- Щуку? - шутливым голосом спросил Славик.
- По-моему, это был сазан. Большущий и еще живой, - сказала Нинель, в
то время как я мысленно снял кепку перед Филеным: куда мне до него!
Ковырнула мыслишка, что мне Нинель не обмолвилась о подношении.
Она рассказала Славику, как попросила Филеного выпустить рыбу в озеро.
- Он было обиделся, хотя, конечно, видел, что я не собираюсь его
обижать. Говорю: "Спасибо! Прекрасный сазан, и пусть он живет, ладно? Я буду
вам очень благодарна".
- Поспешил исполнить? - все так же шутливо сказал Славик.
- Он улыбнулся очень хорошей улыбкой: "Раз вы просите..." И пошел
выпустить.
- Вы поверили?
- Было видно по его лицу, по улыбке, - ответила она, а я прикинул,
когда Генка заявился к ней?
Ее катали на его плоскодонке, а он тем часом хлопотал о сюрпризе. Потом
произошло известное, она вернулась с пляжа домой, тут-то и приспел Генка с
добытым для нее. Мелочным он не был и, скорее всего, вправду бросил рыбину в
воду. Ему обещали благодарность - и он почувствовал, будто его и Нинель
связала некоторая близость. Позже увидел ее со Старковым за столиком кафе,
нутро взыграло, и он устроил нахаловку с чтением стихов. Мне ревниво
подумалось, что их фривольность не оскорбила Нинель и слова "дерзкий парень"
в ее устах не прозвучали как осуждение.
Больше ни о Филеном, ни обо мне не упоминалось. Она сняла примочку с
глаза гостя, помазала ему зеленкой ссадину над веком, стала накладывать
повязку. Он начал прочувствованно:
- После мамы, после детства никто ко мне так... - и замолчал, словно
приступ признательности не давал ему договорить.
- Что бы мы делали без воспоминаний? - печально сказала Нинель. - Мама
в моем детстве и, какая она теперь, очень различаются.
Его интересовало другое, он изрек:
- Жизнь меняет нас неузнаваемо. Работа, семья...
Она поняла его и сказала, что "существует" вдвоем с мамой. Жизнь
однообразна: "Проектная контора - квартира". На работе сегодня то же, что и
вчера, ее часть проекта - сантехника в зданиях, коммуникации. Кажется, она
на хорошем счету, к ней снисходительны как к молодому специалисту.
Нинель села на стул, умолкла, и Славик спросил:
- Мужики-начальники с их знаками внимания?
- Разумеется. И немой вопрос у окружающих: "Уступила?"
- Я вас понимаю не хуже женщины, потому как сам нужен только из-за
одного... - он поднял руку, чтобы постукать себя пальцем по лысине, но
делать это ему вдруг разонравилось, он опустил пятерню.
Нинель вольна была решать, о каком главном достоинстве сказали ей
напрямик.
Славик заговорил, нервничая:
- Жена - предельно деловая. Мы вместе учились, она взяла инициативу в
свои руки... Работаем вместе, и она требует, чтобы я неусыпно заботился о
карьере. Положение, материальные блага превыше всего для нее. Что у меня на
душе, совершенно ее не волнует. Я задумываюсь, а есть хотя бы привязанность
ко мне? - заключил он как бы в подавленности перед чем-то ужасным.
Нинель спросила:
- Дети?
- Сын. Из-за работы мы не можем уделять ему достаточно внимания - он в
интернате. Характер работы таков, что не принадлежишь себе. - Славик
продолжил доверительно: - Пусть это останется между нами - я живу в городке,
который недалеко отсюда, там ведутся кое-какие разработки.
- Я слышала...
Он страдальчески произнес:
- Связал судьбу не с тем человеком, впрягся не в то дело. Но это
самоедство - растравлять себя и винить.
- Винить, - повторила она так, будто слово пришлось как нельзя более
кстати. - Я винила себя и не себя, у меня хватало сил порвать, но он умеет
бить на жалость и искусно накидывать удавку... Как это беспощадно - вести в
никуда. А может, он испытывает удовольствие... - проговорила больным
голосом.
Славик чутко спросил:
- Женат?
Она, не ответив, сказала:
- Я училась на первом курсе, когда он, незаурядный, талантливый, стал
влиять на мой кругозор, на мои представления об искусстве. Я обязана ему
всем: и хорошим и дурным. Последнего, естественно, больше. К чему мы пришли
с ним? Я бывала на него зла, но никогда над ним зло не смеялась, а теперь
это стало возможно! Я чувствую себя издерганной, измотанной, у меня чувство,
что уже ничему не быть, кроме сумерек.
Он двинулся в кресле и, словно приветствуя ее слова, кивнул:
- Сумрак, ночь. И хоть какая-нибудь надежда...
Они стали говорить о том, что наша действительность серей серого, что
счастье - чудовищно злосчастная случайность, а кому оно выпадает - воры.
Славик сказал тоном раздумья и просьбы:
- Желать кусочка краденого счастья - это страшнее, чем не желать?.. - и
продолжил с горькой уверенностью: - Вам будет смешно... Желать боится
человек, чья работа настолько страшна, что лучше не бередить душу. - Он
помешкал и сообщил: - Прилежно готовим оружие массового уничтожения. Газ. У
нас говорят "газок". Люди довольны, что зарплата выше, чем в нормальных
местах, что лучше снабжение. Где вы видели, чтобы не стояла очередь, а в
продаже было мясо? и не просто мясо, а говядина первой категории? У нас -
пожалуйста! Только не надо задавать себе вопросов... Другие и не задают, -
произнес он устало, словно раз и навсегда смирившись со своей обделенностью.
Нинель сидела на стуле, повернув к Славику голову, и как будто хотела и
не решалась вставить слово.
- Жене непонятно, другим непонятно, почему я ощущаю гнет, - говорил он,
прижимая к коленям ладони и вновь приподнимая их. - Мы живем в век, в какой
живем, и это оружие делается не только у нас. Но если я не могу больше? -
вопрос выразил страсть протеста, окрашенного гордостью. - А бросить эту
работу значит принять ненависть жены, - добавил он с гримасой, будто глотая
противное лекарство.
Казалось, он выдохся. Закрыв здоровый глаз, полулежал в кресле; на лице
Нинель было ждущее внимание.
- Я любил командировки, - поделился Славик. - Уезжая, старался
вообразить, что вырываюсь навсегда... - голос стал мечтательным. - Приходило
предчувствие, что в пути или там, куда я приеду, мимолетное овеет теплом, и
это будет так много! На улице нового для меня города, в гостинице увидится
женское лицо - и захочется жить.
- Оправдывались ожидания? - спросила Нинель странно холодно.
Он сел прямо, но тут же ссутулился.
- Мне так хотелось быть нужным, просто по-человечески нужным, а не... -
Славик понес руку к голове, однако коснулся не лысины, а виска. - Но твою
нужность определяют сугубо практически: какие ты способен дать материальные
блага, - высказал удрученно и брезгливо. - Иного отношения мне не
встретилось, а теперь уже все равно... - он рассказал Нинель, как
предупреждал начальство, что надо срочно заняться тем-то и тем-то, иначе
произойдет утечка "продукта". На сигналы не среагировали, и ему кое-как
удалось предотвратить аварию. Однако на него валят, что именно он едва не
довел до нее. Дело разбирает комиссия, а пока его отстранили от должности.
Он опять откинулся на спинку кресла.
- Я должен оправдываться, доказывать - и я мог бы доказать им, кто
специалист, а кто бездарь. Но стоит ли? Я уехал, как уходят куда глаза
глядят. Решать будут не они, а я, - сказал расслабленно, равнодушно, - итог
так итог.
- Не надо об этом! - потребовала она, словно в готовности вскочить и
зажать ему рукой рот. - Не думайте об этом! - выдохнула в такой спешке,
будто все решала секунда.
Он забормотал, что просит прощения, и закончил упрямо:
- Судьба не по мне, и это не пересмотреть!
Нинель встрепенулась, как если бы разгорался пожар и она вдруг увидела
бадью с водой.
- Ваш знак Зодиака?
Я услышал ответ Славика и чуть не запрокинул голову, как давеча. Случай
вел себя с бесцеремонностью, равной цинизму, глумливо демонстрировал
всесилие.
Нинель сообщила Славику, что "что-то чувствовала", "даже была почти
уверена, но останавливало одно: это было бы слишком удивительно" - ведь и
она "тоже..."
- Вы? - он искренне изумился и налег боком на подлокотник кресла,
подаваясь к Нинель, которая несколько раз быстро кивнула.
Она велела ему вспомнить свойства Близнецов.
- Лучше вы... - попросил он.
Она слабо улыбнулась.
- Мы очень ранимы... комар укусит - расчешем до крови. Не заживает -
бросимся на стенку. Я знаю, что такое невыносимость, когда хочешь одного
исхода... Но Близнецы всегда помнят, а если кто-то рядом ждет помощи? -
заговорила со страстью сказать как можно убедительнее. - Вам не выпадало в
последнее время увидеть кого-то в беде - оттого эти мысли о своей
ненужности. Это в природе Близнецов. Мы чахнем, когда некого вызволять.
Загляните в себя! Вы отзывчивы, хотите сострадать, делиться самым дорогим...
Вы не можете быть ненужным.
Она продолжила, будто зная все о нем наизусть: плохая полоса у него
минет, у жизни есть и другие стороны, все наладится. Он перегнулся через
подлокотник кресла, опустил ладонь на руку Нинель, лежавшую на ее колене:
- Вы добрая, милая, и это лишь милый разговор...
Я видел его затылок, чуть дальше было ее лицо; ее глаза замерли,
настежь открытые его взгляду.
- Выйди на минуту... я разденусь, - сказала с непередаваемой простотой.
Он осторожно, будто боясь порвать паутинку, встал, ступил на веранду,
неслышно прикрыл дверь. Нас разделяли ветки крыжовника, горизонтальный брус
перил. Я съежился в ужасе, что он обнаружит мое присутствие. Какое это будет
нестерпимое унижение - предстать перед ним очевидцем его сумасшедшего
выигрыша: таящимся, снедаемым завистью.
Свет в комнате погас, он легонько постучал в дверь и вошел.
14.
Пригибаясь к земле, я удалился от места засады, которая стала для меня
западней. Чего мне стоило не оглядываться на дом! Но очутившись за забором
на нашем огороде, я оглянулся - и то, что свершалось в доме, передалось в
меня через все мои органы чувств; мне было так дрянно, что, бесясь, я
говорил себе: как мне весело! Войдя в сарай, одержимо прошептал это и лег на
постель, устроенную на лавке. Здесь отменно спалось, когда из-за позднего
часа не хотелось беспокоить домашних, но нынче сон, что понятно, не брал, и,
зажмурившись, я заставил себя тщательно вспоминать виденные кинофильмы,
чтобы воображение не кормило иным.
Ощущение яви притупилось, затем, кажется, вовсе перестало докучать, как
вдруг меня хватило, будто дубинкой, напавшее смятение. Я вскочил под
впечатлением крика, который то ли мне приснился, то ли впрямь прозвучал.
Полностью я очнулся в звуках заварушки: хлопали двери, ставни, всполошенно
перекликались голоса, частили шаги.
В нашем доме горел свет, на веранде появился отец. Взгляд мой метнулся
в другую сторону. Через двор Надежды Гавриловны пронеслись во весь дух две
соседки, вбежали в дом и оставили дверь нараспашку. За ними пробежал сосед,
другие торопились к дому задворками. Я подскочил к забору.
- Зарезали мужчину, - сказали мне.
Сумятица сведений плавила бегло возникавшие представления, пока не
утвердилось одно. В постели утомленно затихла пара. Включилась лампа на
тумбочке, женщина встала, вышла в коридор: ей понадобилось отлучиться.
Вернувшись примерно через четверть часа, она увидела, что мужчина лежит у
двери на веранду. Дверь была неплотно прикрыта, Славик лежал навзничь ногами
к ней, нагой, с окровавленным горлом. Нинель, ошеломленная, шагнула к нему,
в первые секунды думая лишь, как помочь, растерялась и в шоке, может быть,
закричала: она не помнила. Бросилась будить Надежду Гавриловну. Та из
опасения "затоптать следы" не приблизилась к телу, которое не подавало
признаков жизни. Телефона в доме не имелось, они у нас были редкостью в
частных жилищах, и хозяйка послала Нинель к магазину - вызвать милицию через
сторожа.
Я ошивался на участке Надежды Гавриловны, когда они прошли в дом:
следователь, оперативники и судмедэксперт, который установит, что Славик
скончался от ранения, нанесенного ударом ножа в шею... Проверили версию:
Славика убила Нинель. Вопрос о мотивах был оставлен открытым. На халатике, в
котором она прибежала будить хозяйку, на других вещах следов крови не
обнаружили. И, главное, куда бы делся нож? По словам Нинель, когда она
отлучилась из комнаты, Славик оставался в постели. Побывав в уборной, она
зашла в летнюю кухню, где стояли котел с водой, таз, имелись мыло,
полотенце. Сделав то, что ей требовалось, Нинель вернулась в комнату. Убей
она Славика до ухода или по возвращении, нож надо было куда-то спрятать,
выбросить. Обыскали весь дом, двор, весь участок, из ямы под уборной
выкачали содержимое. Улика отсутствовала.
Почти в то же время обыск проводился в квартире Генки и его родителей,
у нас и там, где снимал комнату Старков. Операм не составило труда узнать о
происшествии на пляже, о ссоре в кафе "Каскад" и о том, каким образом Славик
попал в дом Надежды Гавриловны. Один из пришедших к нам, следователь, задал
мне вопрос, где я был после того, как ночью "расстался с Распаевым и другими
дружками". Я знал об органах правопорядка то, что знала улица, и то, что
знали мой дед и многоопытный, тертый Альбертыч. Органам достаточно малейшей
зацепки, чтобы воплотить в жизнь пословицу: "Коготок у
...Закладка в соц.сетях
