Жанр: Драма
Близнецы в мимолетности
...кидушку. Когда отлитое из свинца грузило, похожее на половинку
лимонки, всплеснуло и устремилось на дно, повторил:
- Как ножом... А если характер? - произнес вдруг, словно бы недовольно
спрашивая меня. - А?.. - и продолжил, рассуждая: - Наперед тебя ложкой в щи
лезут, а ты и так мясо видишь через два выходных на третий. - Точно
соглашаясь с собой, кивнул: - Только волком и смотреть.
Я узнал, что дома у Генки "навряд ли разносолы на столе". Его мать
работала прачкой в барачного вида вросшем в землю здании, которое было
известно как комбинат добрых услуг "Прогресс". Отец потерял на войне ногу.
Будучи портным пошивочной мастерской, выполнял заказы и на дому - "с целью
личного обогащения", как было тогда принято писать. Его судили. Он
возвратился домой через три года "конченым человеком" - боялся как огня
левых заработков, а на зарплату, какую получал в мастерской, пирогами не
заешься. По мнению моего деда: один и остался праздник - через Генкино
рыбацкое счастье.
- Могли бы вяленого леща продавать у пивного ларька. Я не видел, но,
может, парень и делает...
На этом размышления прервались: пошла поклевка. Дед, стравливая леску,
вываживал рыбину, я подхватывал ее подсачком: вместительный садок заселялся
лещами. Самый крупный был не менее, чем в кило двести: славный экземпляр с
желтоватой на приплюснутых боках чешуей, с широким иссера-черным хвостом.
Деда волновало: не выудил ли Генка побольше? Ближе к полдню клевать стало
реже. Повторив мне наставления: не торопиться "тащить", когда рыба после
подсечки заметается, стравливать леску помалу, не давая ей провиснуть, - дед
пошел удовлетворять любопытство.
Отсутствовал он недолго. Не успев подойти ко мне, на ходу начал:
- С лешим веселей, чем с ним! Ты к нему по-доброму - молчит. Только
глазом поведет на тебя: что злости, что гордости! Норов!
Генка, рассказал дед, рыбачил "с авоськой": опустил с настила на леске
мешочек из мелкой сетки, набитый кашей. Способ был мне известен. Приваженная
загодя рыба "обступает" кормушку и принимается долбать ее и щипать. Тут к
авоське по леске, крепясь к ней нехитрым устройством, соскальзывает другая
леска - с поводками и крючками. Насадка начинает полоскаться вблизи мешочка
с кормом, в "похлебке" из крупинок каши. Рыба приступает к роковому
завтраку...
Такая ловля считалась браконьерством. Дед, не осуждая Генку,
предостерег его - "а он ухом не повел". Со мной поделились раздумьями по
этому поводу:
- Понять можно. Если бы для всех запрет - а то другие сетями
браконьерят и не стесняются. Сберегай, чтоб им больше досталось? Не
нравится... А если оно все стоит так, а не иначе? Куда грудью на паровозный
буфер?..
Дед, горбясь, занес руку назад и положил на поясницу; морщинистое лицо
покрывала трехдневная седая щетина. Весь его облик выражал
сурово-безнадежное сожаление. Он устало сел на траву.
- При мне заловил подарочков: одного и второго, и еще... - сказал о
Генке с завистью. Усмешка потянула лицо вкось. - А всей добычи мне не
показал, как я его ни задорил... - мигнув, проговорил одобрительно: - Сглазу
избегает.
...Филеный оставался удить еще, когда мы с дедом, отягощенные уловом,
направили стопы к дому. День убывал с ленцой, наливаясь зноем. От нагретого
проселка пахло пылью. Солнечный жар стягивал кожу на щеках. Справа
открывалась даль: прозрачный парок тек и переливался над землей. Ближе к нам
густо зеленело мелколесье, скрывая овражек. Вдруг оттуда взмыла большая
птица, понеслась к равнине и стала, слегка взмахивая крыльями, скользить
понизу вправо и влево, плавно покачиваясь на разворотах.
Дед вытянул в ее сторону руку, целясь указательным пальцем:
- Тоже добытчик - мышатник полевой! Подавай ему раздолье...
Сказанное предполагало вероятность как приговора, так и жалобы, оно
запомнилось, будто нечто заветное: чтобы можно было примерять к нему
произошедшее позднее. Полет во времени, приходящем в умаление, тяготеет к
резкому повороту назад. Неосуществимость действия находит раскаленные
мгновения, определяя траектории, по которым предстоит им нестись. Сколько
должно быть подгоняющей тоски, чтобы точки пересечения взорвались
необъятностью света... И он вдохнул бы жизнь в давно состарившееся утро,
когда знак Зодиака уже не благоволил к близнецам: Лещева Прорва перестала
привлекать рыболовов, и весь интерес сосредоточился на озере у нашего
городка. Напротив него за водной гладью стоял лес, оттуда тянуло дымком
костров. Местные начальники и приезжавшие областные руководители не были в
дружбе с удочкой: обслуга обеспечивала им улов другими средствами.
Не сказать, однако, чтобы рыбнадзор бездействовал. Его работники
оказывались тут как тут, когда бредешок разворачивали лица невежественные,
чуждые понятию о рангах. Лишаемые части имущества, пасынки фортуны
оставались еще и должниками.
Чуткость к жизненному закону не должна быть росой под солнцем - что еще
раз доказало утро, которое, казалось бы, с беспечностью сулило погожий день
всем без разбора. Лучи подсушивали песок, готовый потечь струйкой меж
пальцев, когда двое шедших по берегу увидели стоящий микроавтобусик:
вывернув передние колеса на сторону, он несколько кренился к вербам, обвитым
диким хмелем. Судя по номеру машины, она заехала в нашу глубинку из другой
области. Два инспектора рыбнадзора переглянулись: незнакомые раздевшиеся
люди доставали из микроавтобуса сеть.
Как следовало отнестись к чужакам, позволившим себе такое? Им
предложили "оставаться на месте". Предполагалось, понятное дело, порыться в
вещах и заглянуть в документы. Один из компании выразил недовольство:
- Нельзя ли повежливее?
Слова, которые ему пришлось услышать в ответ, должно быть, заставили
его усомниться: того ли он желал? Прежде чем продолжить беседу, человек в
плавках влез в микроавтобус и появился одетым. На нем был мундир полковника.
Будучи в наших краях в командировке, полковник, занимавший
ответственный пост в штабе военного округа, захотел расслабиться у рыбацкого
костра.
Служителям закона стало неловко, что по недоразумению они показали себя
негостеприимными. Настроение, в котором оба, попрощавшись с полковником,
отправились по берегу дальше, искало выхода. Колышек закидушки и парень,
хлопотливо склонившийся над водой, вполне естественно вызвали участливое
любопытство. Рыболов, которым оказался Генка Филеный, в эти минуты менял
насадку на крючках.
У него была закидушка "с резинкой". В таких удочках грузило
привешивалось не к леске, а к резиновому канатику, а уж он соединял груз с
концом лески. Когда попадалась крупная рыбина, канатик, растягиваясь,
смягчал рывки, не давая поводку оборваться. Кроме того, снасть достаточно
было забросить один раз. Груз мог лежать себе на дне - растягиваемая резинка
позволяла выбрать из воды леску, а затем, сокращаясь, возвращала ее, со
свежей наживкой на крючках, в прежнее положение.
Эти преимущества послужили тому, чтобы признать подобные удочки орудием
браконьерства. Двое из рыбнадзора приступили к акту изъятия энергично и
эмоционально:
- Прямо стой! Сказано - стоять! Где рыба? Что ты сказал?..
От крепких прикосновений рубашка на Филеном утратила пуговицы и лопнула
по шву. За неспособностью Генки хранить молчание, его угостили пощечиной и
рванули за волосы. Реакция на это, тут же нейтрализованная, нашла в
протоколе такое отображение: "замахал руками", "стал оскорблять честь и
достоинство сотрудников при исполнении...", "оказал ожесточенное
сопротивление с использованием ножа..."
Последняя фраза имела основанием то, что в вещах Генки нашли складной
нож, известный под названием "лисичка". Такими ножами с рукояткой в виде
бегущей лисы обычно обзаводились рыбаки и те, кто ходил в походы. Раскрытая
"лисичка" присутствовала на суде как вещественное доказательство - вместе с
удочкой, снабженной пресловутой резинкой. Не остался вне внимания и факт,
что отец Филеного "привлекался" за уголовное преступление.
Так Генка оказался в колонии для несовершеннолетних, которая, по
определению Альбертыча, возвратила его нашему городку "во всеоружии опыта и
с пониманием, как важно помнить, что детство еще рядом, за углом". Филеный
держался так, будто был утомлен обязанностью доказывать всем свое
превосходство, однако готов нести это бремя, дабы не обмануть общих
ожиданий. Он желал обратить к выгоде случившееся с ним и занял позу как бы
спокойного высокомерия: "Таков уж я - во всем захожу дальше других!"
Напоминать об этом он должен был педантично - при том месте в жизни, которое
ему досталось: его взяли на строительный участок кровельщиком.
Филеный добивался, чтобы не работа определяла представления о нем.
Улица была его ареной. Он знал: в драке сильнее тот, кто агрессивнее. И в
начале намечающегося конфликта опускал глаза, говорил мирно, успокаивающе -
чтобы внезапно ударить противника в лицо и бить, бить, бить... С теми же,
кто признавал в нем опасного независимого человека, он был непринужденно
приветлив. Девчонки, у которых появлялся к нему интерес, вскорости теряли
голову. Он возбуждал их тем, что будто бы чувствовал в них тонкий, "умный"
вкус к наслаждению и почитал за невероятное блаженство - пойти навстречу.
Каждой он внушал, что близость именно с нею для него дороже жизни.
Вообще умел подать себя, тронуть душу. В колонии набрался блатной
лирики и не упускал момента блеснуть, прочитав какой-нибудь стих с
меланхолией или с нагловатым вызовом.
5.
Некоторые стихи, мне кажется, были его собственные. Во всяком случае, тот,
который он прочитал, когда мы с ним смотрели на Нинель, стоя в стороне на
горячем песке пляжа:
Всем вам недоступная сказка
В наряде из солнечных кос
Зовет меня к сладкой развязке -
Хмельного от маковых грез.
Нинель загорала, лежа ничком. Перед этим ее звали играть в волейбол -
помотала головой. Я мысленно поздравил ее с тем, что на этот раз она не
сказала "извините". Старков лежал на боку, повернувшись к ней, опираясь в
песок локтем. Кажется, начал рассказывать анекдот. Я подошел чуть ближе. Да,
это был анекдот: про двух девочек, не умевших плавать, и про мальчика,
который убеждал их, что тем легче они научатся у него ездить верхом на
лошадке... Я приготовился услышать похабщину, Филеный, видимо, тоже - прошел
меж навострившихся курортных и опустился на корточки прямо возле Нинель и
Старкова, который понизил голос. Конца истории я не разобрал. По вялому
смеху публики, по тому, что Нинель улыбнулась с облегчением, а лицо Генки
выразило: "И это все?!" - можно было понять: рассказчик не вышел за рамки
приличия.
Интуиция говорила мне: Филеный сейчас что-то отколет. Он наклонился к
Нинель - разумеется, чтобы преподнести ей какую-нибудь двусмысленную побаску
для затравки... Мое сердце сжалось непонятно от чего: от возмущения или от
зависти.
Он сказал:
- Отдых - это хорошо... - и смолк.
Она подняла на него глаза, он был в несвойственном ему затруднении. Через
миг кивнул, словно услышал в ответ что-то удовлетворившее его.
- Я за то, чтобы хорошо отдыхалось, - произнес уже уверенно. - Вон
видите, - показывал рукой вдоль берега. Пляж расстилался до сизо-зеленой
чащи тростника. На песке перед тростником лежала вытащенная из воды
плоскодонка. - Моя лодка. Можно покататься.
Нинель тут же сказала:
- Нет-нет...
- Извините... - проговорил Генка с улыбкой посвященного в ее интимную
тайну.
Курортные рядом говорили о ком-то, кто, крепко выпив, не забывает принять
таблетку анальгина, благодаря чему наутро не страдает похмельем. Перешли на
случай в Крыму с ткачихой из Иваново: она принесла на пляж транзисторный
приемник - "от солнца батарейки в нем так и потекли..."
Старков сказал Генке:
- Лодочка - дело. Воспользуемся и покатаемся...
Филеный как не слышал. Нинель и остальные должны были видеть: он чувствует
себя с нею наедине. Он наклонялся к ней - я уловил: сообщает, что в
"Восходе", в кинотеатре, идет "Бегущая по волнам". Я успел уже посмотреть
картину и жалел, что она жестоко переиначивала одноименный роман Грина.
Особенно шибало приземленностью от новаторских перлов, как то: гудящий
электровоз, современные автобусы.
Нинель ответила Генке, что видела фильм. Ролан Быков в роли капитана Геза
показался ей "замечательно обаятельным". Кто-то из курортных в это время
сказал:
- Не знаю, как анальгин... - и поведал: прошлым летом он отдыхал на водах в
Пятигорске. - Напринимаемся нарзана, ну и выпьем вина, хорошо так выпьем -
никакого похмелья! Ни у кого. Нарзан!
Старков обратился к Нинель:
- Будете капитаном на лодке?
- У нее фуражки нет, - сказал один из курортных.
Все засмеялись, кроме меня и Филеного. Нинель нехотя улыбалась. Старков
сладко - так, будто сейчас ее погладит, - произнес:
- Берете роль капитана?
- Боюсь ответственности, - сказав это, она словно забыла грустно вздохнуть.
Филеный шевельнулся, сидя возле нее лежащей:
- А меня Гена зовут! - сообщил без тени опаски показаться дураком.
Она ответила расплывчато:
- Вот как...
Тут кто-то сказал о ком-то:
- Эти из воды не вылазят.
Старков придвинулся к Нинель:
- Сколько мы уже на солнце? Обгорим - и у нас будет ночь страданий...
Идемте искупаемся.
Она приподнялась и увидела меня. То, что мелькнуло в ее глазах, мне не
понравилось. Количество знакомых вряд ли вызывало в ней тщеславный трепет.
Посмотрела туда-сюда, села ко мне спиной, а потом встала. Неожиданно
представилось - она сейчас бросится со всех ног прочь от нас. Меня объяло
благоговение: я пронзительно почувствовал ее застенчивость; трогательно
застенчивы были ее небольшие крутенькие ягодицы.
Вскочивший Старков говорил ей:
- Давайте махнемся ролями? Не я вас буду плавать учить, а вы меня?
Все слилось в хохоте. Какая ржачка! Ничего остроумнее никто не слышал.
Девушка в купальных трусиках и лифчике - предмет волнующего интереса, - что
ей остается, как не ответить в тон? Ее руки повисли вдоль тела, Старков
смотрит на ее лицо так, словно она подставила его для поцелуя.
- Только я вас предупреждала, - говорит она с как будто б сорвавшимся
нетерпением, - у меня не получится! неумеха я...
Он легко подхватил ее под руку, повлек, она бежала с ним:
- Охота вам со мной мучиться...
Забежав в озеро по пояс, он вдруг повернулся и, откидываясь спиной на воду,
потянул Нинель. Она попыталась устоять и испуганно вскрикнула:
- Ой!
Не дав ей, упавшей, захлебнуться, поддерживая ее над водой, он переместился
с нею туда, где было по грудь, и я увидел - она забултыхала ногами...
забултыхала, лежа животом на его ладонях.
До чего меня потянуло захохотать и засвистеть. У нее нет сомнений - я
сгораю от ревности. А мне всего-навсего обидно - как можно при такой красоте
жалко идти на поводу? Мой гнев обрушился на ядовитую мысль: почему она
вообще должна сейчас про меня помнить?.. Помнит или нет - мне без разницы, и
пусть кто хочет, верит в обратное. Я просто из любопытства гляжу со
стороны... вон как усевшийся на песке Филеный, который смотрит на озеро - а
точнее: на нее и Старкова.
Я подошел к Генке, и он, не взглянув, понял, кто рядом.
- Пойдем, Валера, и мы купаньки.
- Разве что, - сказал я раздраженно.
Вполне естественно - мне хотелось купаться, но она, увидев меня плывущего,
обязательно решит: я не могу, чтобы ей не показываться.
Филеный передразнил Старкова:
- Давайте махнемся? - Генка сумел произнести это с выразительно похабным
намеком. Вытянул перед собой руки и, словно держа на них девушку,
проговорил, изображая снедаемого похотью: - Ножками-ножками еще...
Еще-еще-еще!.. Но-о-жками...
Как знать - может быть, Нинель, поддерживаемая под живот Старковым, именно
это и слышала сейчас, старательно бултыхая ногами...
Генке приелось паясничать.
- Нет, ей не мед! - сказал он убежденно. - Не видит того, кто по ней!
"Какой ты проницательный", - подумал я с ехидством. Он по-деловому, точно
его звало неотложное, вскочил и бросил мне:
- Будь!
Нинель и Старков собирались выйти из воды - я был вынужден отчалить на
отдаление, чтобы она не вообразила, будто я ее караулю. Возле меня оказались
знакомые ребята, мы искупались, потом поболтали о том, о сем. Я не
намеревался вертеть головой и высматривать издали, что и как там у нее со
Старковым. Замечал лишь: он от нее ни на шаг.
Солнце клонилось к закату и обещало раскаленный добела гул, от которого не
убежать. А я и не хочу. Возьму да пойду навстречу, рванусь сквозь: к
изначальной сумасшедшей ясности, что Нинель и я - самые близкие друг другу
во всей Вселенной! Смешно?.. И уж куда как кстати моя фамилия Забавских.
Однажды Альбертыч употребил ее в дело, сказав: "У Забавских забавные
забавы!" - он протягивал мне книгу. У него было пристрастие к зарубежным
романам, из всей знакомой с ним молодежи лишь один я брал их у него. Его
родной сын в них не заглядывал.
Альбертыч и я увлекались Гамсуном. Я внимал вновь и вновь объяснениям, что
такое "гамсуновская любовь", меня волновала фраза "смертельное состязание
самолюбий". Теперь, замороченный ею, я примерял ее к себе, к Нинель и
Старкову. Меня разъяряло, что она и не думает состязаться с ним, но я
говорил себе: у нее не может быть к нему любви - так зачем она стала бы
показывать ему свое самолюбие?..
Ночь колебалась - прийти ли? - поглядывала на землю кротко и пристально, а
я прятался то у нас в саду, то за сараем. Домашние были уверены: я резвлюсь
в компании друзей и подруг, тогда как никто не убедил бы меня в важности
чего-либо, кроме наблюдения за домом Надежды Гавриловны. В самом деле, а
если я ни за что не хочу упустить секунду, в которую он рухнет от подземного
толчка? Почему я этого жду, объяснять бессмысленно. Я не ощущаю ничего,
кроме разлитого вокруг предвосхищения, сжатого до духоты. Мой чутко
крадущийся вдаль слух вот-вот натолкнется на жизнерадостные шаги... на
веранде у торца дома появятся Нинель и Старков. Они присядут на стулья,
чтобы плыть через томную прелюдию, и я услышу много раз - прежде, чем он
раздастся, - звук раскладушки, приводимой в нужное положение.
Нинель пришла домой одна. Потом она показалась на веранде. К ней
присоединилась Надежда Гавриловна. Они посидели под навесом в свете лампы,
на которую налетали неисправимо рьяные самоубийцы-мотыльки, и отправились по
комнатам.
6.
Я встал до того, как поднялся отец. Было воскресенье, а в выходные он
обычно уделял время своему хобби - фотографированию. Я развел для него
проявитель и закрепитель. Сам он делал это без того удовольствия, с которым
направлял объектив на кого-нибудь, поддавшегося уговорам попозировать.
Сдержанно поблагодарив меня за помощь, отец осведомился, добавил ли я в
свежий проявитель "двадцать процентов старого, чтобы пленка получилась
сочнее?" Я ответил утвердительно и не ошибся, предположив, что услышу:
- Не поленись и в другой раз, ладно?
Он безотлагательно повел меня в сад, чтобы заснять "в лучах, проходящих
через листву".
- Нужна игра пятен, - сказал по пути убеждающе и с горечью уверенности, что
его не поймут.
Оказалось, давно уже необходимо сфотографировать и мою сестру - "почему бы
не в гамаке?" Причем я должен держаться за гамак, словно раскачивая его. Моя
сестра четырнадцати лет надменно заявила - это "не для нее", - и холодно
усмехнулась, когда отец повторил раза три подряд:
- Ужасно капризная ты растешь, ужасно!
Другая сестра, которой было двенадцать, забралась в подвесную сетку с
охотой и вознегодовала на слова:
- Тебя одну только и фотографирую...
Она указала на меня пальцем:
- А с ним?
Я был послушен до угодливости и взялся за край сетки. Отец повеселел, делая
снимки, и матери не пришлось, зовя нас к завтраку, упирать на вопрос
"оглохли?" В кухне моя сестра, избегнувшая фотографирования, сказала: только
что приходил Филеный.
- Трудно было меня крикнуть? - я чуть не выругался. Генка не баловал меня
визитами, и мое воображение заработало, выводя мотивы его прихода из того,
что имело место накануне.
- Если хочешь, чтобы я с тобой разговаривала, забудь этот тон и не смотри
на меня такими глазами! - объявила сестра. - А во-вторых, ему был нужен не
ты, а дед. Они вместе ушли.
Любопытная новость зудяще впилась в меня, и за столом не пришлось
притворяться, что кусок не лезет мне в горло.
- У меня каникулы, но это только так кажется. Я в кабале! - высказал я
приготовленное с ночи и почувствовал: на лице у меня нервная гримаса: - Имею
я право начать день не с трудов в огороде?!
- Ты не будешь окучивать картошку? - произнесла мать, решительно
настраиваясь на скандал.
Она была бухгалтером, отец - инженером-экономистом, они не приносили домой
кучу денег, и огород и сад представляли для нас немаловажное подспорье. Тем
не менее я вознамерился пожертвовать сегодня заботами овощевода.
- Картошку буду окучивать завтра!
Отец, в это утро благоволивший ко мне, принял мою сторону, и, хотя без
перепалки не обошлось, вскоре мы с Адом, за которым я зашел, уже загорали на
пляже.
7.
Мне было не по душе вытягивать шею, ладонью прикрывая глаза от солнца, и
осмотр пространства, производимый украдкой, длился дольше, чем хотелось бы.
Она еще не пришла... Тут я приметил отсутствие плоскодонки на прежнем месте
у зарослей тростника. В глаза прянул игристый блеск озера, лодка была
довольно далеко от берега.
- Опрокинет же! - невольно прошептал я и увидел, как Ад покосился на мою
руку, сжавшуюся в кулак.
Старков катал Нинель на плоскодонке. Я разжал кулак, но рука сжалась снова.
- Он не гребет - он рисуется! А на этой лодке один Генка и может плавать,
она же как корыто на воде...
- Я на ней кувыркнулся, - сказал Ад и уточнил: - почти что кувыркнулся.
Опасно на ней. Чтобы я еще когда-нибудь в нее залез...
- А она, - я имел в виду Нинель, - плавать не умеет.
- Утонет, - заключил Ад с твердостью, как человек, которому дано видеть
сокрытую неизбежность.
- Ха-ха! Она уверена - с ней ничего не случится! Как же, она с тем, кто не
допустит... А чем он доказал?! - мне удалось не крикнуть это со всей
яростью, которая меня переполняла, а прошептать.
Возмущал меня и Филеный: где он ошивается, когда взяли его лодку и рискуют
чужой жизнью? Куда он поперся с моим дедом?
- Я видел, они мимо нашего дома протопали, - сказал Ад и энергично
отмахнулся от мухи, облепленной губительными, без сомнения, бациллами. -
Генка и к нам заходил: может, ночью я или отец рыбачили? Ему рыба нужна.
- Рыба? - сказал я, маскируя интерес недоумением.
- Говорит, надо, чтоб была большая - килограмма на полтора - и чтоб еще
трепыхалась. Сам он всю ночь рыбачил - такой не попалось.
"Дед повел его к знакомым рыбакам", - подумал я. Засосало под ложечкой: то,
что замыслил Филеный, переставало быть загадкой. Почему я не умею, как он,
наметить определенный подходец к цели?.. "Потому что не страдаю от страсти
завладеть призом и у меня не текут слюнки! - сказал я себе, дабы
почувствовать себя лучше. - Я не ищу, чем бы отличиться, и вообще не
участвую в этом соревновании. А на лодку смотрю потому, что знаю, как легко
она переворачивается".
Старков, лениво придерживая весла, подался к Нинель, которая сидела перед
ним, слегка отклоняясь к корме. Он говорил что-то, она, накренив
плоскодонку, протянула руку за низенький борт и стала купать ладошку в воде.
- Ну-ну, корыто, не подведи, - прошептал я. - А этот мудак расп...дился и
крена не видит!
- Ему же хуже. Она как будет тонуть - вцепится в него и с собой утянет, -
сказал Ад с презрением к Старкову, неспособному предусмотреть очевидное.
Я выразил мое бессилие чем-либо помочь Нинель:
- Он ей пудрит мозги сахарной пудрой, а она нежится.
- Перед смертью, - добавил с суровой прямотой Ад.
Вокруг нас витали обрывки разговоров - на пляже было людно. Слух цепляло
одно, другое... Кто-то многоопытный рассудительно изрек:
- Лучше, когда женщина сама выбирает позу.
"Глубокая мысль!" - отреагировал я высокомерной усмешкой или, во всяком
случае, желанием, чтобы такой она оказалась. Сам я покамест знал только одну
женщину и в одной позе - совпавшей в точности с той, которую я чаще всего и
представлял. Ксюша Пантюшина, приведенная мною тайком от домашних в сарай,
без ужимок легла на матрац, глядя на меня с откровенным ожиданием
грехотворницы. Девушка училась у нас в техникуме, но оставила его, ей не
удавалось устроиться на подходящую работу, она не находила понимания у своих
родителей. Но все это было бессильно ожесточить Ксюшу и не отражалось на
постоянстве, с каким она сочувствовала нашему брату в безжалостно
прижимающей нужде.
Ксюше была присуща оригинальность: если ей дарили подарок, она выражала
радость тем, что со смехом выдергивала у парня пару волос из головы. Всех
нас она называла - в любой ситуации - только по фамилии. "Забавских, -
расслабленно произнесла мою, после того как я прошел посвящение, - неплохо,
да? - полежав молча, добавила: - Мне еще одно интересно... Снять их ты мне
помог - а надеть?" Когда я, не без ухмылки, конечно, но исполнил ее желание,
она посмотрела на ме
...Закладка в соц.сетях
