Жанр: Драма
Близнецы в мимолетности
...ня озадаченно. Девушка не была пресыщена галантностью
кавалеров.
Я представил ее катающейся на лодке со Старковым. Вернее, мне очень
хотелось представить... Мы с Адом полеживаем на пляже, все совершенно так,
как сейчас, но в плоскодонке - не Нинель! Ксюша Пантюшина вперила в Старкова
свой красноречивый взгляд, она поглаживает его по голове, запускает
проворные пальцы в волосы и вдруг выдергивает несколько. Мне весело. О чем
бы я думал? Что говорил?.. Ах, не все ли равно!
- Когда, - спросил я Ада, - ваш баркас будет готов?
Альбертыч, отмеченный славой умельца и рационализатора, трудился над тем,
что именовалось катером и иногда яхтой, но чаще - баркасом. Оказалось, он
почти готов, осталось только покрасить.
- Но я не могу. От краски такие пары - ими дышать очень вредно.
- А что отец?
- Ему ничего. Но он с этим химиком занят.
- У вас всегда кто-нибудь, с кем он занят, - сказал я, представив, как
можно было б пройти на новом баркасе мимо несчастной плоскодонки.
Ад вступился за отца:
- Мало ему от матери долбежки: "У нас гнездо для них? сколько возиться?
будет конец этому приюту?" А он по бабам не ходит, зарплату приносит всю.
Недавно опять подал рацуху и премию получил.
Альбертыч, работавший слесарем на авторемонтном предприятии,
усовершенствовал механизм для откручивания гаек, намертво приросших к винту.
Ад объяснял мне устройство гайковерта, тыкая выпрямленным пальцем в песок,
рисуя что-то, а я, думая, как ему показать мой интерес к теме, взглядывал на
другой берег; мне не было никакого дела до плоскодонки. Никакого! Старков
снял рубашку, а Нинель оставалась в блузке, остерегаясь солнечного ожога.
- И правда... - я постарался сосредоточиться, - когда резьба ржавчиной
схватится, гайку простым ключом не отвернешь...
С этого, вспомнилось, Ад и начал о гайковерте, пять минут разговора не
сдвинули меня с исходной точки. Спасая положение, я восхитился Альбертычем:
- Какие отличные у него рацухи! - и, спеша уйти от заминки, спросил: -
Химик беспокойный?
Скачок моей мысли породил недолгое молчание. Затем Ад сказал, как бы думая
вслух:
- Да нет, он не больно мешает. Только что может повеситься. Или вены себе
перерезать.
- Оставь! Человек играется, балдеет...
- Истерика. Перед смертью, бывает, еще как балдеют! - заметил мой друг
авторитетно.
Рассказал: старый кореш Альбертыча - вместе служили на флоте - живет в
одном городе с химиком, знает этого Славика хорошо. Тот не удержал "трос
карьеры", оказался "в трубе" и "тонет в разочаровании, как в стакане". Кореш
направил его к Альбертычу "для попытки развеяться".
- А что за разочарование? - спросил я. - Как у каскадера, который женился
"не на том темпераменте"?
- Да нет, - возразил Ад, принимаясь объяснять. "Мне интересно и даже более
чем!" - сказал я себе и, не желая видеть лодку, сомкнул веки - почти...
Нинель увиделась в радужно искрящемся тумане. Сидела, немного запрокинув
голову в беленьком, из хлопчатки, кепи с целлулоидным козырьком. Старков
взбурлил веслом воду, выгоняя плоскодонку на середину озера.
Ад говорил о каскадере. Разочарование у него было на почве отсталости:
из-за того, что техника отстает от науки. А из-за темперамента
разочарованной жены страдал джазист, живший у них позапрошлым летом.
- У Славика - на другой почве. Что он нужен лишь из-за своей головы, а
просто так никому не нужен.
- Все химики такие, - обобщил я, не входя в подробности и пренебрегая
слабостью моих знаний о химиках.
- Таксисты тоже прибацнутые, - заметил Ад. - Помнишь, у нас жил Сандро?
Не помня, я сказал "да". Старков развернул лодку, я думал - они
возвращаются, - но он перестал грести, захваченный беседой с Нинель. Она
решила теперь принять порцию солнечной ласки и освободилась от блузки.
- Сандро из Поти, таксист, из-за ревности поддавал, а батя ему под гитару
пел для успокоения: "Ах, Самара-городок, неспокойная я, неспокойная я,
успокой ты меня..." И Славику батя эту песню поет.
- Неспокойная, - сказал я, - для успокоения!
Мне нестерпимо захотелось расхохотаться: ревность - еще б чего! Ну о чем, о
чем они там болтают?! Я кинулся в воду, поплыл кролем и обогнул лодку,
обдавая их брызгами. Старков от брызг съежился, как баба, крутнулся ко мне -
лодка накренилась.
- Крен! - закричал я. - Не видишь, гад, - кре-е-н!.. - и еще брызганул.
Он нацелил в меня весло, лодка черпанула - Нинель привалилась к нему.
Бросив весло, он взял ее в тесный обхват.
- Кре-е-ен!!! - я ухватил руками накренившийся борт и, выскакивая из воды,
налег на него. Небо опрокинулось. В ощущении удара я был под водой и,
неплохой пловец и ныряльщик, едва не захлебывался. Протянув руки к Нинель, я
подтолкнул ее вверх, выплыл, выдохнул из себя стон, втянул в легкие воздух
и, поднырнув, принял ее на спину. Мне удалось и самому высунуть из воды
голову:
- Спокойно, мы держимся! Все нормально.
Перевернувшаяся лодка чернела смоленым днищем, Старков уцепился за нее:
- Сюда-аа!
Нинель толкнулась от меня и закинула руки на днище плоскодонки, которая
теперь стала чем-то вроде плота.
- Ну вот, - говорил я, - все в порядке, работаем ногами к берегу...
потихоньку, зато с гарантией - больше переворачиваться некуда.
Спасатель на моторке Яков Палыч, заложив сногсшибательный вираж,
подлетал к нам. Между прочим, у него очки - минус девять, - и он чуть-чуть
не протаранил плававшее вверх дном корыто с нами заодно. В последний миг
круто свалил в сторону и, пока ретиво резал вокруг нас круги, мы вдоволь
нахлебались.
Потом он примчал нас к пляжу, и только я спрыгнул с моторки - Старков
приложил кулак к моей скуле. Все видимое отскочило от меня, а на мою спину
словно наскочила горячая уплотненность песка. Никак не получалось от него
оторваться, но, наконец, усилия привели к тому, что ноги ощутили опору. Я
шагнул к мельтешению лиц, среди которых притягивающим центром устойчиво
держалось лицо Старкова. Первый мой удар прошел вскользь, второй
предотвратили курортные; пляжный народ облапил и моего противника. В
попытках прорваться к нему я не замечал, пока не опомнился, что
остервенело-плачуще грожу ему и сквернословлю. Меня толкали, тормошили,
держали за руки, тянули, спасатель Яков Палыч наступил на мою босую ногу
болотным сапогом и, не видя этого, сокрушенно отозвался обо мне:
- Крику от него сколько!
А казалось, кричат все вокруг, все до одного. И еще стало
умопомрачительно страшно - встретиться взглядом с Нинель. Меня выпустили из
толкотни, я не поднимал глаз, но тотчас узнал стройную фигурку - мелькнуло
лицо с выражением какого-то незаслуженно обидного стыда. Сумев пренебречь
болью в отдавленной ступне, я пустился наутек от происходящего. Обойти
кругом озера спортивным шагом - почему бы не примерить к себе это
упражнение? Напористо множу шаги в интересе: когда нахлынет усталость?
Полосу пляжа обрубала канава с переброшенной доской, покрытой подсохшей
грязью. Я устремился далее по вытоптанной в траве дорожке между кустами,
достиг леса - мечтая изнуриться до бездумья и бесчувствия. Когда я наступал
на сучок или сосновую шишку, отчаяние превозмогалось удовлетворением.
Кровавые следы доказывали мое право на убежище, лес помогал сжиться с
самоощущением мужественного ухода от погони.
8.
Опетлив озеро, я вышел к нашему дому со стороны огорода, перелез через
забор и был встречен возгласом младшей из моих сестер, выглядывавшей из
окна:
- Ой, какой Валерка злой!
- Не трогайте меня! - постарался я выговорить без дрожи в голосе, с
угрозой, и потряс кулаками.
"Если б где-нибудь в лесу нашлось логово, вы бы меня не увидели", - думал
я, торопясь проскочить в сарай. Когда мне было лет десять, одиннадцать и
мною владел дух романов Фенимора Купера, сарай воображался хижиной в глуши
североамериканских лесов восемнадцатого века. Поддавшись на мои просьбы, дед
сколотил лавку на ножках-чурбанах с неснятой корой; истертая овчина и старый
"кочковатый" матрац взяли на себя роль звериных шкур. Расположившись на этой
постели, я, вольный охотник, мог прислушиваться, сколько хотел, к
таинственности, что караулила меня за стеной хижины и манила в приключения.
Разнообразие возникавших в уме картин увлекало ввысь, чем дальше, тем больше
я желал чувствовать себя в укромности засады где-нибудь высоко на дереве,
мне требовалось ложе, устроенное на ветвях. И, поворчав, дед укрепил под
самой крышей сарая полку наподобие вагонной.
Я помнил о ней, когда приближался к дому, разгоряченный темпом спортивного
шага. Сарай был крыт рубероидом; взобравшись на полку, я лег навзничь -
крыша обдала меня запахом битума, поплавленного солнцем и готового пролиться
через щели меж досками.
Заглянул дед:
- Вон Эдька тебе одежу принес. Ты что стал одежу-то забывать?
Моя душа вожделела молчания.
- Кажись, испечься хочешь, от крыши жар какой: смотри, весь в поту.
Я свесил с настила руку и шевельнул ею - дед, тихо, но разборчиво
матюкнувшись, удалился. А у меня не пот струился по лицу, а слезы. Она
видела удар Старкова во всем его блеске... Старков восторжествовал - при
ней.
9.
Я продолжал приучать спину к голым доскам настила, когда стемнело и
появился Ад. Он известил меня, что "все наши" собрались в кафе "Каскад", что
там "батя со Славиком". И, между прочим, Нинель со Старковым.
Я подсунул мои лопатки под колонку и принял на них ледяную струю.
Вытерся, приоделся, попросил у матери трояк, у деда пару рублей до
стипендии, и мы с Адом пошли в "Каскад". Это летнее кафе занимало участок
берега впритык к пляжу. Просторная, под тентом, танцплощадка одной своей
стороной выступала над озером, покоясь на бетонных сваях. По краю
протянулись перильца из дюралюминия.
Пейзажу придали бы очарование черные лебеди на воде - увы! В дневные часы у
свай плавали банальные домашние гуси, однообразно погогатывая в мирной и
безгласной атмосфере застоя.
Вечерами же, при огнях и многолюдии, при блеске и громе музыкальных
инструментов, танцплощадка бывала не лишена живописности. Как раз и сейчас
она оказалась заполненной до упора, и, если бы не перила, кого-нибудь уже
вытаскивали бы из воды. Оркестр с неукротимостью долбал ходовой боевик:
Запороши меня, пыльца цветочная,
Наполни рюмочку, крутой нектар!
Зачем-то вспомнилось мне все восточное
И магнетический звезды пожар...
Вместо Вити Кучкина соло вела какая-то экстазная девица в
серебристо-жемчужном платье с разрезом: и голос, и общее впечатление были
ничего. Ударник Женя Копытный неподражаемо вычурно выколачивал дробь,
сдавленно и одичало выкрикивал натурально английское: "And go!" и с
презрительной развязностью сноба сыпал повторы.
Мы с Адом шли к столику Альбертыча, и я обозревал танцплощадку - от и до;
мы сели за столик, а взор мой все не находил ни ее, ни Старкова.
Альбертыч был в отглаженной белоснежной безрукавке: на ней отливали мягким
поблеском орденские планки и выданная ему весной медаль, которую выпустили
по случаю ста лет со дня рождения Ленина. Она не обрела впечатляющей
весомости в общественном сознании, и никто, кого я знал, ни за что не
приколол бы ее к груди вместе с орденскими планками. Награжденные за войну
знали, как держать марку, и, разумеется, Альбертыч на признанный публичный
вкус выходил глуповатым. Не исключено, что только мы с Адом чувствовали
некое подтрунивание в его оригинальности. В День Победы, с болезненным видом
потирая затылок и кося на тебя глазом, он произносил: "Почтительные идут к
Вечному огню, а отболевшие - к цветущим травам, ульям и звонкоголосым
птицам". Позже я понял, что Альбертыч, может быть, был самым ироничным во
всей стране человеком.
Он поднял кружку с жиденьким "жигулевским" и подмигнул мне и Аду:
- Пейте пиво пенное... а другого не желайте. - Между ним и Славиком стоял
графинчик.
Тут оркестр смолк, объявили следующий танец, мой слух ущучил:
- Что вы, что вы... не годна я для этого...
Меня молниеносно развернуло - Нинель со Старковым сидели в самом неудобном
месте, откуда не видно ни ансамбля, ни ночного озерного пейзажа. Я сразу
понял, что это она настояла запрятаться в незавидном углу.
- Стара я для такого танца... спасибо.
Он что-то ей вякнул с ухмылочкой - она:
- Когда-то любила, а теперь, увы... разве что вальс...
И улыбнулась, как виноватая, которая даже не просит пощады.
Я отвернулся, пристукнул моей кружкой о кружку Ада, судорожными глотками
выпил все пиво до дна и разневолил мое возмущение:
- До чего мне за эту приезжую обидно! Не знаю, за кого она этого фраера
дешевого считает! Одни "извините!", "простите!"... Противно слышать! У самой
такие данные...
- Неординарный случай! - Альбертыч тяжко вздохнул и вдруг, будто
изумившись, вытаращился на меня: - Не на булку с кашей манной - претендует
он, бесштанный, на розан благоуханный...
- Идите вы! - психанул я. - Вам везде один смех! Я по-серьезному: обидно
же - почему она такая, почему?
- От одинокости, - подал голос непьяный на этот раз Славик.
Я сдержался и выговорил ему терпеливо:
- С чего это вдруг - одинокость у такой красивой?
- Когда человек душевно травмирован, морально разочарован, красота лишь
обостряет контраст.
- Все правильно, - одобрил Альбертыч, - давай обостримся! - И они со
Славиком опрокинули по рюмке, запили пивом. - Побывала девуля в переплете,
обожглась, утратила трезвость и реальную оценку себя и окружающих.
Славик приблизил ко мне физиономию:
- Понимаешь... вот я формально не одинок, а фактически... Я нужен, но лишь
из-за этого! - и стал постукивать себя пальцами по лысине. - А эта
чернобровая нужна только - естественно и понятно - из-за чего, а человеку
хочется...
- Все правильно! - Альбертыч погладил его по плечу. - Однако, тем не менее,
не будем рвать и портить шевелюру.
- Зачем, - сказал я, почти рыдая от ненависти к Старкову, - зачем он ее
напаивает? Закуска - одно мороженое, а вино, неслабое для женщин...
Альбертыч запел:
Без вина винова-а-ат
Тем, что пью только ро-о-ом...
А до меня сквозь галдеж донеслось:
- Что вы... я очень скучный человек. Спасибо за комплимент, но...
Ну добавь, подумал я, ну добавь: "Извините!" Я обернулся - Старков что-то
ей болтал, ухмылялся... Она кивала с потерянной улыбкой - и он водил
пальцами по ее руке.
- Если он сейчас не уберет лапу... - начал я в сосущем безмерном отчаянии.
- Чадо, - обратился ко мне Альбертыч с увещанием и не без подкола, - я
хочу, чтобы у тебя всегда была наготове когтистая лапа, и я хочу также,
чтобы на когтях был и яд.
10.
Тут танец кончился, и в кафе появился Генка Филеный. Он постоял, излучая
заносчивость, повел головой туда-сюда и направился к нашему столику
картинно-развинченной походочкой. Подсев, спросил про случай на пляже. Меня
облил стыд и рвануло ожесточение.
- Они катались на твоей лодке, а я знал, что она переворачивается... - мне
хотелось, чтобы вышло злее, но прозвучало так, как прозвучало. - Я поплыл к
ним, и они перевернулись. Потом он меня ударил... - закончил я, с вызовом
показывая, что мне наплевать.
Ад добавил, что ответно врезать мне не дали.
Генка глядел на меня брызжущими весельем голубыми глазами.
- Ну, готов его на полздоровья наказать?
Как мог я отреагировать? Если Старков всерьез стукнет мне в челюсть - не
обойтись мне без скрепок и питания через трубочку.
Генка встал, длинноногий и гибкий, и, извивно выгибаясь, подался к их
столику. Старков смотрел выжидательно. Генка хранил степенное и лукавое
безмолвие... Лицо Старкова стало злым.
Филеный адресовался к Нинель:
- Присесть не разрешите?
- Нет! - отрубил Старков.
Она оторопело заморгала, как это бывает, когда некуда деться от неловкости,
ее сминало разбухающее любопытство толпы. Если бы было можно, не проходя
через танцплощадку, моментально исчезнуть - с какой радостью она сделала бы
это!
Филеный меж тем стал читать стихи, и я чувствовал - медовое выражение
дается ему не без усилия:
Ты помнишь нас в брызгах вина?
Блесной ты скользнула в волну,
А я был ловцом, и блесна
Вела меня к нежному дну...
За другими столиками всколыхнулись, несколько мужиков-курортников
встали, но Генка не убавил голоса: в стихе было про любовную игру, про то,
что партнерша захотела быть сверху... Старков схватил его за запястье, но он
прочел:
Я трогал нескромный кунжут,
И бросила ты свысока,
Что может напруженный жгут
Не выдержать злого рывка...
С лица Нинель стерся испуг - торопливо, с каким-то
беспомощно-требовательным движением головы она вскричала:
- Олег, не троньте!
Он, не отпуская Генку, поднялся со стула:
- Пойдем поговорим!
Филеный вильнул глазами:
- Ась? - и ударом ноги опрокинул его стул.
Из буфета резко шумнул персонал - Генка, Старков, я с Адом и другие
наши попрыгали через перила на пространство сбоку от кафе. Тут до уреза воды
росла трава. Мы встали на ней, охватив полукольцом, открытым к танцплощадке,
Генку и Старкова, которые сбычились друг против друга. Чья-то фигурка
мелькнула над перилами - Нинель! Неотразимо женственная в обтягивающих
брючках, она встряла между двумя лбами:
- Нет-нет-нет! Не надо! Не смейте!
- Р-р-разойдись! - заорал с площадки Альбертыч - очумело, "под
психа": - Стреля-а-ть буду!
Кто-то закатисто, дуриком, засмеялся. Филеный, привлекая к себе
внимание Нинель, сказал: - Не сметь, да? - и, когда она взглянула ему в
глаза, воскликнул с горчайшим надрывом: - А если кто-то уже посмел?!
Подойдя ко мне, он с видом милостивого принца взял меня за предплечье и
кисть, подвел к Старкову, ткнул пальцем в мою опухшую скулу:
- За что ударил его?
Я не мог мяться побито-несчастным и, со своей стороны, сделал выпад:
- Хо-хо! Он женщин менял, как перчатки!
Альбертыч, стоя на площадке в свете плафонов, предупредил повышенным
тоном:
- Я - свидетель и иду звонить! Моя милиция меня бережет!
Старков расставил ноги носками врозь - самоуверенный в высшей степени
мужчина:
- Лично я иду с девушкой. А ну отбежали!
Я должен был возразить и возразил:
- Чего-оо?! Раньше ты - знаешь - куда пойдешь?
Нинель, скакнув ко мне, не давала шагнуть, тогда как он пустил в меня
словесный плевок:
- Щенок мокрогубый!
Филеный хотел подойти к нему сбоку, но один из курортных принял перед
Генкой боксерскую стойку. Некоторые наши тут же встали в ту же позицию
против мужиков.
Нинель металась от Старкова к Генке, ко мне:
- Бросьте! Не надо!
Она вдруг схватила меня за плечо обеими руками, озираясь, как
загнанная:
- Он проводит меня домой!
Старков аж заикнулся от злобы:
- Н-не понял?
Наши загорланили наперебой: с ушами плохо? прозвякать по перепонкам?
Нинель вся подтянулась перед ним, простодушно провела рукой по лицу, не
скрывая, что извелась из-за происходящего:
- Олег, вы же взрослый! Что вы хотите доказать?
Он хотел бы измолотить меня кулаками, но губы его улыбнулись.
- Суматоха... - сказал ей снисходительно, давая понять, что, смиряясь,
делает ей одолжение. Прибавил: - До завтра.
Она повернулась ко мне:
- Ты идешь?
11.
Ночь еще не стряхнула дневного пыла, тихая и парная. Мы вдвоем шли к
дому Надежды Гавриловны - я, бесподобно балдея, держал Нинель за руку. Небо
было светловато-серое от взошедшей луны, ее заслоняли деревья, что стояли в
ряд перед заборами, в листве кое-где сквозили просветы.
- Как ты не видишь, - сказал я, всматриваясь в них и терзаясь тем, что
претерпел от Старкова, - не видишь... он строит из себя, а сам - дешевка!
Знаешь, сколько у него баб каждое лето?
- Помолчи... Тебя зовут, кажется... - мне предлагали закончить фразу,
что я и сделал:
- Валерий.
Если бы можно было выразить ей так, чтобы она остро-остро
почувствовала: вся моя жизнь - ее, и пусть она поступает с ней, как
вздумается!
- Ты меня за плоскодонку извини, - сказал я. - Так вышло...
- Я все поняла. Я не сержусь.
Я быстро обнял ее и поцеловал в губы. Слегка.
- Не надо, а? - осторожно меня отстранила.
- Ты... - сказал я тихо, - ты выходи за меня... Мне в армию только на
будущий год осенью. А после службы я по моей специальности запросто
устроюсь - в любом городе!
- Тебе и восемнадцати нет?
- Есть. Но у меня отсрочка от призыва - должен окончить техникум.
- Знаешь, на сколько я тебя старше?
- Лет на пять? Ну и что?
Она произнесла, тяготясь необходимостью просить:
- Иди домой. Пожалуйста, а?
Не отпуская ее руку, я взял и другую.
- Валерий... - проговорила тоном тоскливого попрека.
- Ну? - бросил я упрямо и едко.
- Иди.
- Ладно... - я деланно послушно кивнул, - ладно, все нормально! Пойду
обратно, поговорим с твоим Олегом...
Вздохнула: - Шантажист. - Наш путь продолжился. Она открыла калитку, мы
поднялись на веранду. Меня охватило чувство устойчивой близости к здешней
обстановке, будто я с привычным постоянством прихожу сюда к Нинель... и буду
приходить. И еще мне стало страшно вспугнуть блаженное осознание того, что
это меня она ведет к местечку у торца дома.
Из дальней комнаты доносился звук телевизора - обыкновенно Надежда
Гавриловна смотрела его допоздна. Она была глуховатая, но если и услышала
наши шаги, любопытство не заставило ее выглянуть. Нинель нажала
выключатель - над нами зажглась лампа под металлическим абажуром, осветив
стол и два стула по обе его стороны. Я мысленно обхватил ту, что стояла со
мною рядом, и немо выругал себя: она заметила мой взгляд, прильнувший к
обтянутым брючками бедрам. Мне сказали терпеливо и скучно:
- Хочешь бутерброды с докторской колбасой?
Я представил, как сижу перед ней и поглощаю бутерброд. Это показалось
мне такой нелепостью, что я не отвечал, пораженный. Она смотрела
неодобрительно:
- Есть суп из концентратов. Разогрею?
Я хотел было с достоинством заявить: и ей и мне известно, что она, как
принято, проявляет гостеприимство, но я не тупарь, которого это растрогает.
Мой рот уже раскрылся, как вдруг меня дернуло напомнить ей с юморком о
наисерьезном:
- Выходи за меня и тогда разогревай суп, борщ... - я дурацки хихикнул.
Она в раздражении ушла, и я не знаю, как не взвыл от досады, что не
сумел взять нужный тон, сыпля уместными словами. "Если она не возвратится, -
страдая, сказал я себе, - если..." - и, ничего не придумав, сел на стул,
чтобы не уходить, пока меня не прогонит хозяйка. Но Нинель вернулась -
недовольная, замкнутая. Принесла бутылку вина и два стакана: один вставлен в
другой. Вино было болгарское, сухое. К нам в городок его завозили раза два в
лето, и бутылки сразу бросались в глаза на полке магазина, где из напитков
обычно бывали только отечественные водка и плодово-ягодный крепляк.
Я уставился на Нинель с улыбкой ликования.
- И с чего ты взялся мне на радость? - сказала она уныло.
Бутылка была початая. Мне налили на глоток, второй стакан наполнился
наполовину. Она стиснула его ладонями, задумчиво перекатывала в них, сидя
напротив меня, и я миг за мигом жил тем, что сейчас она вскинет глаза и
тотчас смущенно опустит. Я встану, бережно ее обниму, и она поднимется, мы
ступим на ту часть веранды за углом дома, куда не достает свет лампы, не
заглядывает луна и где к стене прислонилась сложенная раскладушка. Я
подумал, что для храбрости надо выпить, но тут же об этом забыл.
- Ты... - начал я и запнулся, - не замужем? А если да, то он гад - раз
ты тут одна и невеселая. Правда?
Она отпила из стакана и всматривалась в вино.
- Звезда моя невеселая.
- А прямо и откровенно? - попросил я жалобно.
Она сделала два глотка.
- Моя звездочка, наверно, самая тускленькая... она, должно быть, очень
далеко.
Я помолчал, показывая, что внимательно слушаю, и проговорил вкрадчиво,
как только мог:
- Меня тоже интересуют гороскопы... - потом спросил: - Ты кто по
созвездию?
- Близнец.
Восторг ударил мне в голову, и она запрокинулась:
- И я-ааа!!!
Мой радостный смех не взбодрил Нинель.
- Ты - какого числа? - спросил я.
- Не к чему это. - Вид у нее был нелюбезный.
Я нашел ход:
- Знаешь, для чего мне нужно? Хочу блеснуть эрудицией. Вспомни
что-нибудь о природе в твой день рожденья или где-то около, примету
какую-нибудь - и я назову другие.
Она с неудовольствием задумалась.
- Прилетают ласточки, - обронила вяло.
- Ага! - я перебрал в уме преподанное дедом, сориентировался и
объявил: - Хорошо начинает ловиться карась! - добавил, что сам я родился
немного позже: - Тогда уже и карп клюет вовсю!
- Замечательно, - отозвалась она сухо, допила стакан.
- Можно? - спросил я, налил ей, чуть долил себе и выпил.
Мы молчали, я окаменело не сводил с нее взгляда - в исступленном
желании достать до сердца. Она смотрела в сторону, в темноту за верандой, и
произнесла с тем выражением, с каким вам вынужденно говорят что-нибудь очень
неприятное:
- Не для тебя я, цыпленочек.
- А для кого? Для Старкова? - сказал я, заводясь.
Покачала головой.
- Это не то. Это... - пауза затянулась, и я дернул за нить:
- От одинокости?
Она, не отвечая, потягивала вино.
- А почему у тебя одинокость? - спросил я, беспокойно наступая.
Ее лицо вдруг неестественно повеселело, рука быстро протянулась к моей
щеке и ущипнула ее:
- Ямочки у тебя на щеках - прелесть!
Я смутился и, насупившись, выглядел, вне сомнени
...Закладка в соц.сетях
