Жанр: Драма
Корни неба
...вперед, надо взвалить
себе на плечи еще и слонов, привесить к ноге такую гирю, - тебя сочтут за ненормального,
что, в общем-то, так и есть. Вздернут плечи, почтут за маньяка, одержимого идеализмом, - а
это понятие куда старомоднее, чем слоны - отсталое, отжившее, анахроничное. Не поймут.
Быть может, потому, что они еще не нюхали концлагеря, этой вершины утилитаризма на
пути вперед.
Не поймут, до какой степени защита человеческого пространства, достаточного, чтобы
вместить даже слонов, может стать единственной достойной задачей цивилизации, каковы
бы ни были политические системы, доктрины или идеологии, которые прокламируют люди.
Эти юноши провели несколько лет в Латинском квартале, но им следовало бы получить
другое образование, а его ни школы, ни лицеи, ни университеты дать не могут; им надо
научиться человечности. В один прекрасный день, когда у него будет небольшая передышка,
он постарается все это объяснить, - ну а пока надо довольствоваться тем, что они
предоставили грузовик. Конференция по охране африканской фауны состоится в Букаву
через восемь дней; как правило, ее решения никак не освещаются в печати. Но на этот раз он
постарается, чтобы было по-другому... Морель с удовлетворением вздохнул, сунул пальцы в
кисет и принялся сворачивать сигарету. Грузовик вдруг резко затормозил, и Морель
стукнулся о ветровое стекло. Суматошно вспорхнули красные куропатки, шарахнулся прочь
дикобраз, задрожали и пригнулись от оглушительного грохота деревья - из чащи медленно
вышло около двух десятков слонов, которые загородили дорогу. Отряд находился на границе
национального парка Биунди, и животные, как видно, чувствовали себя тут в безопасности, а
может быть, засуха внушила им равнодушие ко всему, что не стало их первостепенной
заботой; на грузовик они, во всяком случае, не обращали никакого внимания. Лишь один
слоненок из всего стада повернулся к ним с надеждой и готовностью пошалить, но мать тут
же призвала его к порядку.
Великаны какое-то время шагали вдоль дороги, а потом свернули направо, оставив
после себя вороха сломанных веток, а также пригнутые к земле или вывороченные с корнем
деревья.
Н'Доло беспомощно взмахнул рукой.
- Ну, как вы хотите со всем этим построить современное государство? - спросил он,
повернувшись к Морелю.
Француз, уминавший, когда грузовик затормозил, пальцами табак, сидел неподвижно;
листок папиросной бумаги прилип к нижней губе, карие глаза смеялись, лицо выражало
такое удовольствие, что студент только с досадой махнул рукой и замолчал; да он и вправду
слабоумный, никак не очухается после концлагерей. Вайтари прав, пытаясь использовать его
манию в своих целях, но разговаривать с ним серьезно - пустая затея.
Сидя за складным столом перед соломенной хижиной, где он разместил свой
операционный пункт, начальник медицинской службы Секкальди рассеянно слушал отца
Фарга, изливавшего на него потоки негодования, скопившегося за неделю тщетных
странствий по землям уле в поисках Мореля, при отсутствии других слушателей, кроме коня
Бютора. Секкальди не без опаски наблюдал, как бочкообразная фигура монаха переваливает
через холм, и решил пожертвовать своим кратким отдыхом между двумя операциями.
Францисканец, сияя на солнце тонзурой, - правда, всего лишь потный, - грозно обличал эту
"свинью", "преступника", "богохульника", которого он так неутомимо преследовал, чтобы
научить уму-разуму. Чернокожие крестьяне в белых рубахах сидели на земле перед
походной операционной, ожидая своей очереди с терпением, которое питала, быть может,
надежда, а быть может, безнадежность.
Вспыхнувшая в ФЭА эпидемия онхоцеркоза заставила власти предпринять
решительные меры. Военные вертолеты, выделенные для этой операции в Оресе,
беспрерывно опрыскивали с воздуха болота и реки, где водились мошки, вызывающие
эпидемию; однако болезнь уже согнала с места целые поселения; девяносто тысяч гектаров
возделанных земель были покинуты; в некоторых деревнях ослепла половина жителей.
Секкальди вырезал кисты по сути дела безостановочно, с начала кампании спал не больше
трех часов в сутки. Естественно, его мало интересовал Морель со своими слонами и гораздо
меньше - бывший депутат Уле и пресловутая "армия африканской независимости", о
которой тоже упорно говорили. Однако отец Фарг давно сражался со злом во всех его
проявлениях, поэтому врач слушал монаха со всем вниманием, на какое еще был способен.
- Дюпарк уверяет, будто эта мания возникла у него в нацистском концлагере. Там они
изобрели способ бороться с замкнутым пространством барака и колючей проволокой,
воображая громадные стада слонов, бегущих по вольным просторам Африки... С тех пор все
и пошло.
Секкальди смотрел на длинную вереницу крестьян, которые шли по деревне. Он
подсчитывал в уме число безнадежных больных: тех, кого вели или кто опирался на палку.
Спрашивал себя, почему слепые всегда смотрят в небо. Правда, число неизлечимых за
неделю все же уменьшилось.
- Возможно, - рассеянно произнес он. - Он, в сущности, мог заболеть тем, что мы на
нашем медицинском жаргоне зовем навязчивой идеей.
- Ну и что? - закричал Фарг. - Думаете, что только он один мечтает о полной свободе?
И мы тоже! Но пусть ведет себя как все, запасется терпением, и она придет, надо
только обождать. У всех у нас боязнь замкнутого пространства, всем нам тошно в камере... в
каменной клетке!
Он яростно стукнул себя кулаком в грудь.
- Все мы живем в этом бардаке, не он один! Нет ни одного настоящего христианина,
который не мечтал бы обрести свободу. Но позвольте, не так-то все просто! Надо встать в
очередь, как все люди, подняв глаза кверху на Того, кто создал душу и ее тюрьму, кто запер
одну в другую! А?
- Конечно, конечно, - с изысканной вежливостью отозвался Секкальди.
Он встал.
- Прошу извинить, но у меня на руках вся деревня...
Явно довольный своим мощным богословским экскурсом, Фарг тоже поднялся.
- Пошли, - сказал он. - Я ведь приехал, чтобы вам подсобить.
В кузове грузовика Джонни Форсайт сидел между Ингеле и храпевшим у него на плече
Короторо и был вынужден выслушивать длинную обличительную речь Маджумбы о
негритянской проблеме в США. Студент располагал на удивление подробными данными и
без устали приводил цифры и факты. Линчевание, сегрегация, экономическое положение
негров на юге и в больших городах; пока грузовик катил по узкой дороге через леса уле,
молодой человек излагал ему все это с негодованием, чуть было не приписывая Джонни
личную ответственность за все безобразия. Форсайт узнавал в речи молодого негра
дословные выражения из обличительных речей против расизма в Америке, которые, когда он
был в корейском плену, ему приказывали вещать по радио.
- Да, - сказал он. - Знаю, тут многое правда. Я в свое время целую речь произнес по
этому поводу... Вокруг нее даже поднялся шум.
Он попытался прогнать воспоминание, разразившись смехом, в котором не было и тени
веселья. Доброго Ингеле успокоил примирительный тон американца. Форсайт не мог понять,
что среди них делает этот застенчивый юнец со своей хрупкой внешностью, длинными
ресницами и тонкими чертами лица, дышавшими благородством, которое, быть может, было
всего лишь красотой... В этой красоте не было женственности, но, как и большинству
юношей его лет с такой мягкой внешностью, Ингеле нередко приходилось выслушивать
оскорбительные шутки, и, быть может, его участие в этом безумном предприятии,
обреченном на провал, рядом с двумя оголтелыми националистами только тем и
объяснялось, - идеи тут играли минимальную роль по сравнению с пламенным юношеским
желанием доказать свою отвагу, хотя бы и ценою жизни.
- Вы поразительно осведомлены, - сказал Форсайт. - Не сомневаюсь, что учились вы
во Франции?
- Да, я действительно получил хорошую политическую подготовку в Париже, -
ответил Маджумба. - Тут меня воспитывали священники, но разве у них чему-нибудь
научишься?
Это ископаемые, пережитки ушедшей эпохи...
Он замолчал, смущенно покосился на Пера Квиста, а потом опустил глаза на
карманную Библию, которую держал в руках датчанин. Но старый авантюрист его не
слушал. Положив на колени Библию, он дремал. Он не спал по ночам больше одного-двух
часов и по этому признаку понимал, что постарел, хотя других симптомов старости ни в
сердце, ни в характере не замечал; теперь он все чаще пребывал в состоянии
полубодрствования, где-то между прошлым и настоящим, отдавался воспоминаниям о
пейзажах, животных, лесах, заповедниках; иногда мелькали лица давно исчезнувших людей,
злобные, глумливые или глупые, - встречные, попавшиеся ему на пути, от которых ничего
не осталось. Глаза ученого были полуоткрыты, ресницы застыли в неподвижности, хотя он и
видел, как поднимается бледное солнце над оленьими стадами в Лапландии, в тайге
Дальнего Севера, где даже холод серо-голубого цвета. Потом видение сменилось другим:
перепуганные физиономии мальчишек, которые живо отскочили от дерева, когда он, в
возрасте девяти лет, впервые замахнулся на них дубинкой и, защищая птичье гнездо от
малолетних грабителей, проявил тот дурной характер, которым прославился. Затем
возникали леса Финляндии, которые мало-помалу приносят в жертву бумажной
промышленности; он сперва боролся за них с царскими чиновниками и, поскольку все
призывы остались втуне, вместе с несколькими студентами организовал летучий отряд,
который нападал на лагеря лесорубов. Стали, конечно, поговаривать, что он преследует
политические цели и что леса - только повод, чтобы вырвать Финляндию из рук царского
правительства; дело и правда кончилось тем, что он стал бороться за свободу Финляндии, -
одно было связано с другим. Нет, он никогда не шел ни на какие сделки, когда это касалось
его принципов как натуралиста и хранителя животного мира - единственное официальное
звание, которое он не презрел, работа стоила ему побоев, увечий, врагов, оскорблений и
издевательств, высылок из страны и сидения в тюрьмах, - память не могла удержать, сколько
дней он там провел. Датчанин оперся на борт грузовика, сцепил громадные мозолистые руки
на Библии, - жидкие седые волосы прилипли к вискам под лоснящейся фетровой шляпой,
карабин зажат в ногах, а ресницы застыли над двумя щелочками выгоревшего за столько лет
голубого цвета; он видел Северное море с его китами, спасенными и благодаря тому, что в
один прекрасный день он разграбил помещение китобойного синдиката; гримасу
медвежонка коалы, спавшего, вцепившись в его руку, словно в ветку, и лицо Фритьофа
Нансена, - то был не только великий полярный исследователь, но и человек, обуреваемый
глубочайшей любовью ко всем живым корням, которые всемогущая сила внедрила в землю и
сердца человеческие; он так же, как и Морель, защищал человеческое пространство, которое
всю жизнь отвоевывал у правительств, у политических систем, у тоталитарных режимов; он
приехал навестить Пера Квиста в тюрьму и грустно ему сказал: "Пер, старина, тебя считают
мизантропом, но ты моложе меня, проживешь еще долго, и когда-нибудь тебе придется
встать на защиту другой породы животных, которой все больше и больше грозит гибель, -
нашей породы... " Нансен посвятил этому делу последние годы жизни, именно он заставил
утвердить паспорт для лиц, не имеющих гражданства, добился признания всеми странами их
прав; Нансен верно предвидел: пришла пора, когда Перу Квисту пришлось проявить в
полной мере свой дурной характер, чтобы бороться против лагерей смерти и
принудительного труда, против водородной бомбы и скрытной, но уже видимой угрозы
медленно скапливающихся на земле, в воздухе и в глубинах морей отходов мощных ядерных
реакторов; пришлось громко кричать, участвовать в манифестациях против преступного
равнодушия и пагубной уступчивости Физического конгресса в Женеве, готового "заплатить
за прогресс" несколькими миллионами раковых заболеваний, - эту борьбу он вел с той же
яростью, с какой когда-то защищал птиц. И он видел лицо своего друга, пастора Кая Мунка,
расстрелянного нацистами за то, что он защищал один из самых крепких корней, которые
небо пустило в человеческих сердцах, - свободу. Она подобна прикосновению божественной
длани; он видел на рубеже веков индейцев из Вайоминга, которых еще можно было спасти,
но их предпочли оставить в резервациях на произвол алкоголя, сифилиса и чахотки; видел
коралловые рифы Австралии, куда поехал, чтобы дать отдых глазам и вернуть себе бодрость,
ибо человек еще не успел замахнуться на эти две тысячи километров кораллов, полных
жизнью сказочной и почти первобытной; вел борьбу против эрозии почвы, загубленной
интенсивной обработкой; Пер Квист, изгнанный из одного места, нежелательный гость в
другом, исключенный из такого-то института, из такой-то академии, а потом, десять лет
спустя, когда факты доказали его правоту, приглашенный снова занять свой пост, правда,
слишком поздно, - словно официальное признание могло искупить совершенное
преступление (лишь преклонные годы и эксцентричность обеспечивали ему теперь
некоторое снисходительное признание). Старый упрямец, Пер Квист, эта свинская рожа еще
заставляет о себе говорить... Сколько драк, сколько усилий - и по-прежнему приходится
защищать живые корни, эти ветви, поразительные по своему разнообразию и
жизнестойкости, оберегать их без отдыха и срока... Даже Всемирная ассоциация по защите
фауны и флоры и та не желает о нем слышать, пришлось покинуть ее руководящий орган,
где дурно отнеслись к его "методам"; упрекали не только в чрезмерных крайностях как
естествоиспытателя, но и в постоянном вмешательстве в политическую борьбу... И это было
верно. Корни бесчисленны, красота их бесконечна и разнообразна, и некоторые так глубоко
вросли в человеческую душу: беспрестанное, мучительное стремление ввысь и вперед,
потребность в бесконечном, жажда, предчувствие чего-то иного, безграничное ожидание, -
все это, сведенное к человеческим масштабам, есть потребность в собственном достоинстве.
Свобода, равенство, братство, достоинство... Нет корней более глубоких и при этом более
хрупких. Пер Квист всегда непреклонно выполнял свою миссию натуралиста, и все те, кто
пытался вырвать из земли корни, постоянно сталкивались с ним. Забот до сих пор
предостаточно, а он так стар... "Однако злость, кажется, питает силы, - подумал он. -
По-моему, у меня их еще на какое-то время хватит... "
Квист почувствовал на своем плече чью-то руку, - Да?
- Я пытаюсь объяснить этому молодому человеку, что мы здесь делаем. В слонов он не
верит. Не верит, что они нас действительно интересуют, что остальное нам не важно. Он
говорит, что, может, для Мореля это и так, он ведь сумасшедший, но что, право же, есть
более насущные задачи, что надо защищать другое, например законные потребности
народов.
Я объяснил: что касается меня лично, то я удрал к слонам только потому, что больше
не знал, куда деваться. А ты?
- Ну, а мне, - сказал Пер Квист, как всегда серьезно и протяжно, так что трудно было
заподозрить шутку, - было дано задание Музеем естествознания в Копенгагене. Вот и все.
Незадолго до захода солнца они увидели шедший им навстречу грузовик, и Морель
вылез, чтобы помочь Н'Доло разъехаться на узкой дороге. Они не боялись, что их узнают:
старые фотографии с удостоверений личности, которые были разосланы повсюду, имели
мало общего с нынешним обликом партизан. Водитель грузовика оказался португальцем по
фамилии Саншили. Он возвращался домой и рискнул поехать по дороге, которую
двухчасовой дождь сделал бы совершенно непроезжей, как раз тогда, когда власти
готовились укреплять запруды, - торопился к жене, которая рожала в Нгуеле, где у него
склад. Это будет десятый ребенок.
Они покурили и договорили, стоя посреди дороги; португалец жаловался на плохие
дела...
- Я экспортирую слоновую кость, - сказал он. - Ну, сами понимаете, при всех этих
пластмассах...
Морель, почесывая щеку, внимательно его разглядывал.
- Что же, - сказал он, поколебавшись, - желаю вашим десятерым детям и
последующим, чтобы вы не встретили на своей дороге Мореля... Он вам кое-что
поукоротит...
Маленький португалец затрясся от смеха.
- Здорово сказано... Непременно жене расскажу. Признаюсь, мне вовсе не улыбается
его встретить... Вы же понимаете, я самый крупный торговец слоновой костью в районе. Ну,
рад был познакомиться. Возьмите, вот моя карточка, если когда-нибудь проедете через
Нгуеле...
- Не премину, - сказал Морель. - Обещаю. Говорите, склад ваш там?
- Ну да, как раз на повороте дороги. Не ошибетесь, там указано мое имя. Добро
пожаловать. Всего хорошего и, может быть, до скорой встречи.
Морель поглядел ему вслед, а потом забрался в грузовик.
Около десяти часов вечера они проехали через Сионвилль, покатили вдоль реки, между
манговыми деревьями, потом свернули на дорогу, по которой сделали еще пять километров,
и наконец остановились на пригорке против имения Шаллю. Морель спрыгнул на землю.
Спустилась ночь, тяжелая, со своей шумной жизнью; можно было вдохнуть ее
испарения, ощутить близость; в гуще сада хор насекомых напоминал учащенное биение
пульса, темнота подобно плоти вздрагивала, учащенно дышала; теперь, когда двигатель
грузовика умолк, Морель слышал вокруг себя эту жизнь; как далеко до Сахеля и его
пустоты! Кто-то тронул Мореля за плечо: Н'Доло.
- Я пойду с вами...
- Не может быть и речи. Останешься за рулем, как уговорено; если у тебя нервы
недостаточно крепкие, чтобы вынести ожидание, надо было думать раньше...
Студент вернулся к грузовику. Морель взял свой набитый бумагами портфель и
двинулся к решетке. Остальные уже ждали. Он единственный не был вооружен. В саду
стояло в ряд полдюжины американских автомобилей. Этого они не ожидали.
- Проколоть шины?
- Нет. Если кто-нибудь захочет уехать, пусть едет... Если обнаружат дырявые шины,
поднимется тревога. Впрочем, потом будет видно.
Приближаясь к вилле Шаллю - владельца газеты и одного из самых крупных
горнопромышленников в районе, они увидели освещенные окна и услышали музыку. К
террасе вело крыльцо с двойной лестницей; сквозь открытые окна виднелись танцующие
пары. Короторо на миг приостановился.
- Ишь, откалывают, - сказал он, улыбаясь во весь рот.
Морелю пришлось стукнуть Короторо по плечу, чтобы он шел дальше. Но его
насмешило, что этот негритос, не бывавший нигде кроме трущоб и африканских тюрем,
вдруг заговорил на парижском жаргоне. Вот уж поистине чудо ассимиляции. Они оставили
Пера Квиста и Ингеле в кустах перед домом, а сами пошли по аллее к типографии,
помещавшейся под навесом в глубине сада. Морель вошел первый. Очередной номер газеты
как раз готовили к печати.
Двое негров в шортах играли в углу в шашки. Третий - старый седой печатник - сверял
текст.
- Привет, ребята.
Игроки в шашки подняли головы. Лица у них оставались бесстрастными, но видно
было, что они изучают пришельца. Печатник спокойно глядел на него поверх очков.
- Добрый вечер, - сказал он.
Двое негров словно застыли; рука одного будто приклеилась к шашке, которую он
собирался двинуть. Форсайт дружелюбно справился:
- Кто выигрывает?
Послышался рокот автомобильного двигателя, скрип тормозов и голоса. Маджумба
повернулся лицом к саду и взял пулемет на изготовку.
- Это, малыш, всего-навсего гости, - сказал старик. - Сюда они никогда не
заглядывают.
Морель, не торопясь, порылся в портфеле, вынул лист бумаги и положил на стол.
- Поместить на первой странице...
Печатник нагнулся над текстом, держа в руке карандаш:
"Всемирный комитет по защите слонов сообщает. Против охотников, не
подчинившихся требованиям Комитета, были предприняты следующие санкции: ловец
слонов Хаас, охотники Ланжевьель и Орнандо, застигнутые на месте преступления,
подверглись телесному наказанию. Имущество охотников Саркиса, Дюпарка, склад
слоновой кости Банерджи и дубильная мастерская Вагемана, который изготавливает вазы,
корзины для бумаги, ведерки для шампанского и прочие декоративные предметы из
слоновьих ног, были сожжены. Торговец слоновой костью Банерджи получил десять ударов
плетью. Мадам Шаллю, "чемпионка" охоты на крупных животных, наказана публичной
поркой. Чтобы развеять враждебные слухи, Комитет напоминает, что не имеет отношения к
политике; всякие политические вопросы, все, что касается идеологических доктрин, партий,
рас, классов и национальностей, ему совершенно чуждо. Он преследует исключительно
гуманитарные цели и обращается к чувству собственного достоинства каждого человека, без
всяких различий, не движимый ничем, кроме желания охранять природу. Комитет поставил
перед собой точную и ограниченную задачу - охрану природы, а для начала - слонов и всех
животных, которых в школьных учебниках всего мира называют друзьями человека, и
полагает, что все люди, кем бы они ни были и где бы ни родились, могут и должны об этом
договориться. Речь ведь идет о том, чтобы признать существование той области
человеческой жизни, которую все правительства, партии, нации и люди вообще обязуются
уважать, какова бы ни была неотложность и важность их дел, стремлений, созидательной
работы или борьбы. В тот момент, когда в Букаву собирается новая конференция по защите
африканской фауны и флоры, Комитет считает необходимым привлечь внимание мирового
сообщества к трудам подобных конференций, которые зачастую вершатся в атмосфере
всеобщего безразличия. Делегаты должны работать под пристальным наблюдением
мирового общественного мнения. Комитет торжественно заверяет всех, что он прекратит
свою деятельность, как только будут приняты необходимые меры.
От имени Комитета: (подпись) Морель".
Печатник как будто и не удивился. Пока он читал, Морель не без тревоги наблюдал за
ним.
- Ну как? Что думаешь? Согласен?
- Сказано-то хорошо.
У Мореля был довольный вид.
- Тогда валяй.
- Наверно, лучше поместить в середине страницы, в рамке? - серьезно поглядев на
Мореля, осведомился печатник.
- Делай как лучше.
- Красным?
- Давай красным. Надо, чтобы бросалось в глаза.
Печатник принялся за работу. Двое игроков не шевельнулись. Короторо подошел к ним
и, усмехнувшись, рукояткой пулемета смешал шашки. Они испуганно завращали глазами,
запрыгали кадыки, лица разом вспотели, но они по-прежнему хранили молчание. Форсайт
заволновался.
- Тут у вас выпить нечего? - спросил он.
Старик сунул карандаш за ухо.
- Нет, но если хотите, я схожу на кухню за бутылкой пива.
- И предупредишь хозяина? - бросил Маджумба. - За кого ты нас принимаешь?
Старик не обратил на него внимания и обернулся к Морелю. Тот в это время скручивал
сигарету.
- Ступай, - спокойно сказал Морель, - С ума сошли! - закричал Маджумба. - А если у
них есть телефон?
- Есть, - подтвердил печатник.
- Ступай, - повторил Морель, не поднимая головы.
Старик вышел. Форсайт сел на табуретку и, посасывая цветок, иронически покачал
головой, - Очень красиво, - сказал он. - Приятно видеть человека, который так верит в
людей...
Правда, иногда я тебя все же не понимаю...
- Ничего страшного, - шутливо утешил Морель.
Время тянулось медленно. Лицо у Маджумбы было замкнутым, враждебным. Он стоял
неподвижно, с пулеметом в руке и глядел на белых презрительно и в то же время
вызывающе.
Он никак не мог понять, что заставляло Вайтари оказывать поддержку этому
сумасшедшему, который тут стоит со своим портфелем, набитым "гуманными" воззваниями
и манифестами, и так спокойно склеивает языком сигарету, словно находится на
профсоюзном собрании в предместье Парижа. Однако Маджумба всегда беспрекословно
подчинялся своему вождю, и теперь, как видно, должен расплачиваться за свою преданность.
Объяснения Н'Доло после приезда Юсе-фа убедили его лишь наполовину. "Надо
использовать любые беспорядки, каковы бы они ни были, - многословно объяснял Н'Доло. -
Даже пьяную драку, даже семейную ссору; каждый разбитый стакан. Надо, чтобы говорили,
будто за всем этим стоит партия. Только так расширяют свою базу. Вас считают большой
силой, а тем самым делают еще сильнее. История с Морелем - редкостная удача. Нельзя ее
упустить. В стране слишком спокойно, все чересчур размякли. Племена плюют на
независимость, они понятия не имеют, что это значит, даже слова такого в языке нет. Нельзя
поднять массы, пока они ничуть не лучше дикарей, надо поверх их голов взывать к тем, кто
может нас понять, к внешнему миру, к общественному мнению развитых стран. Устраивать
манифестации, объединяться с такими же движениями во всем мире, доказывать, что мы
существуем, что готовы приложить еще больше усилий, если нам помогут; надо дать повод
заговорить о нас каирскому радио, позволить нашим друзьям за рубежом объявить, что нас
угнетают. Рядовых бойцов не существует, массы еще не имеют политической организации,
поддержки нет, - из пятидесяти уле, получивших образование, сорок идут на поводу у
администрации. Почему? Потому что, получив образование, они ощущают себя ближе к
французам, чем к своему племени, которое намного опередили. Необходима спайка. Начнем
доказывать, что национализм у народа уле существует. Каков бы ни был пожар, надо
разжечь его сильнее. Вот почему необходимо присоединить к нашему делу Мореля,
использовать тот интерес, который он возбуждает. Повторяю, такой случай упустить нельзя,
Вайтари знает, что делает... "
Маджумба подчинился. Но по крайней мере рассчитывал на серьезное, героическое
дело, а не на подобие стачки с занятием помещения. Ему хотелось сбросить хотя бы нервное
напряжение, избавиться от желания кого-нибудь убить или быть убитым самому,
выкрикнуть во все горло свое имя, - в конце концов, в нем течет кровь африканских воинов,
которые веками властвовали над здешними местами. А взамен - бесконечное ожидание и
этот счастливый кретин, уверенный, что с ним ничего не может случиться, воображающий,
будто окружен всеобщей симпатией. Старик, лакей колонизаторов, их непременно предаст, и
они будут перебиты как крысы. Маджумба не выпускал пулемет из рук, решив, что живым
не дастся... Зашуршал гравий. Старик вернулся с тарелкой бутербродов и двумя бутылками
пива. Он кинул на Маджумбу уничтож
...Закладка в соц.сетях
