Жанр: Драма
Корни неба
...ли прямо от меня. Но право же, не стоит искать тут политической
подоплеки. Газеты подняли вокруг этой истории такую шумиху, что все встало вверх дном.
А при том человеконенавистничестве, в какое впали люди вследствие чудесных научных
открытий, полученных благодаря замечательному соперничеству американцев с русскими, а
может, и общим условиям нашего существования, история со слонами для многих стала
завидным способом самовыражения... Мы видели в Форт-Лами кое-кого из них, начиная с
профессора Остраша...
Молодой человек взмахнул рукой.
- Господин губернатор, вы с самого начала сумели так ловко представить все прессе,
что мы были просто восхищены. Но полагать, что Морель действительно одержим красотою
природы... как бы это сказать? несколько наивно. Мы знаем, кто он и откуда. Он не зря
принимал активное участие в Сопротивлении и два года просидел в немецком концлагере, -
разговоры о том, что он не самый обычный профессиональный агитатор на содержании у
Коминформа, кажутся нам просто нелепыми. Повторяю, мы отлично понимаем, что вас
заставляет поддерживать эту версию... но было бы опасно питать какие-то иллюзии... надо
знать, откуда идет колокольный звон. Зачем обманывать себя?
Губернатор явно впал в уныние. Он кинул на Шелшера мрачный взгляд, словно говоря:
"Видите, я же вам объяснял - они приехали с готовым решением". Даже когда кикуйю
из Кении, которых ограбили, отняв у них африканских богов, утешаются магическими
обрядами, где непременно участвуют мужское семя и мозг ребенка, в том видят лишь
стремление удариться в политику и нежелание отставать от Запада с его священными
традициями. Он опустил голову, чтобы спрятать ироническую усмешку, которую мог дурно
истолковать посетитель. А тот продолжал спокойно разглагольствовать - с почтением,
приличествующим рядовому чиновнику министерства по отношению к
высокопоставленному лицу, однако в голосе юноши слышалась настойчивость, которая явно
свидетельствовала об уже сложившемся мнении, и не только его собственном.
- Подробности этой истории настолько ясны и взаимосвязаны, что мы не можем
скрывать их от публики, да, впрочем, подобного намерения у нас и нет... Тут имеется
подпольная организация торговцев оружием, ее представляет тот агент, о котором вы
говорили. Тут живет американец, изгнанный из армии своей страны за то, что он
перекинулся в Корее на сторону Красного Китая, а здесь лишь продолжает свою
деятельность. Тут подвизается немка, которая была любовницей русского офицера в
Берлине; она сбегает в джунгли вместе с грузом оружия и боеприпасов... И наконец, тут
орудует бывший депутат племени уле, чьи взгляды, заявления и воззвания тоже широко
известны. Я не высказываю своего личного мнения, однако должен заявить, что легкость, с
какой эта женщина обманула бдительность полиции...
Он сделал паузу.
- Наблюдения за нею не было, - сказал Шелшер. - Поскольку не имелось никаких
причин.
- Перед моим отъездом из Парижа была получена ваша телеграмма о восстании племен
уле...
- Ни о каком восстании не может быть и речи, - заявил губернатор. - Если бы вы
прочли и ту телеграмму, которую я послал в это же время в прошлом году, - папку никогда
не просматривают целиком, - то нашли бы там сообщение о подобных выступлениях, тоже
предусмотренных заранее. Деревни племен уле расположены на трассе сезонной миграции
слонов к водопою. В сухое время года там собираются самые большие стада во всей Африке.
Несколько лет назад я видел, как слоны часами бушевали вокруг деревни, где мы
находились, и мы были бессильны против них, несмотря на оружие. Мы ждали, что вот-вот,
с минуты на минуту они нас растопчут вместе с хижинами. Это было во время засухи сорок
седьмого года.
В нынешнем году нам угрожает не менее жестокая засуха; в районе Горнона, в
деревнях, на дне водоемов уже обнаружены животные со сломанными позвоночниками... В
это время года до колонизации юноши уле, после ритуальной церемонии посвящения,
отправлялись в лес с копьем в руках, и если они возвращались оттуда с половыми органами
слона, их посвящали в воины и давали право жениться. Мы все это пресекли, чтобы
защитить слонов и людей. В таких схватках раньше погибал каждый третий подросток. А в
результате юношей уле теперь уже не посвящают в мужья по обычаю предков. Они, конечно,
женятся, что тут говорить, но все равно им чего-то не хватает, и если можно искоренить
магическую традицию, то весьма трудно заполнить ту необычную пустоту, которая остается
после в том, что у нас принято называть первобытной психикой... и что я зову человеческой
душой. А кончилось тем, что каждый год, во время прохода слонов, уле теряют голову и
выражает свою обиду, как умеют, в этом году более бурно, чем в прошлом...
- Быть может, проще было бы разрешить им охотиться на слонов месяц или два в году?
Я поговорю в Париже...
- Тут мы связаны международными договорами, - довольно сухо заметил губернатор.
- Ну, это можно уладить. Лучше слегка смягчить правила, чем каждый год терпеть
беспорядки, которые за границей используют в известном вам направлении.
Шелшер передернулся, - ему в голову пришла шальная мысль. Ну не прелестно ли,
если действия Мореля завершатся еще большим ослаблением законов об охоте, которые, как
известно, и так недостаточны для сохранения африканской фауны вообще и слонов в
частности! Даже теперь, по прошествии многих месяцев, он, вспоминая о своих мыслях, не
мог удержаться от улыбки.
- Чиновник Эрбье встретил вас в тридцати километрах к югу от Голы с бандой уле,
которая только что сожгла передвижной профилактический отряд. Тут я чего-то не понимаю
- они с воплями требовали права свободно охотиться на слонов. А между тем в своем отчете
Эрбье утверждал, что возглавляет эту банду, несомненно, Морель, что черные восторженно
его приветствовали и он, казалось, был с ними заодно.
Да, Минна отлично все помнит, потому что впервые тогда увидела Мореля
растерянным.
Вайтари и Хабиб расстались с ними две недели назад, отправившись в Судан в
сопровождении двух контрабандистов, знавших, где можно перейти границу, и
носильщиков, которые тащили на носилках полумертвого де Вриса. По дороге, на привалах
Вайтари устраивал в деревнях форменные политические сходки, объясняя туземцам, что они
должны восстать, чтобы добиться удовлетворения своих законных требований. Он говорил о
Мореле, который даст им "свободу", то есть в основном право охотиться столько, сколько
они пожелают, и тем самым добывать столько мяса, сколько хотят. Поэтому всякий раз,
когда Морель появлялся в какой-нибудь деревне уле, юноши сопровождали его с танцами и
радостными криками, несмотря на то что старейшины призывали к осмотрительности,
будучи куда менее доверчивыми ко всяким посулам, от кого бы те ни исходили. Молодежь
нельзя было утихомирить. Это было время посвящения в мужчины, юноши опьянели от
пальмового вина, обезумели от громкого треска деревьев в джунглях и вида слоновьих стад,
бегущих от засухи к озеру Куру. Морель не сразу понял, что происходит, и, обернувшись к
Перу Квисту, с удовлетворением сказал;
- По-моему, они постепенно расстаются со своим равнодушием по отношению к нам.
В это время они уходили из деревни Лдини, потому что над ней упорно кружил
вертолет, и направлялись к одной из двух пещер, оборудованных в горах, откуда Морель.,
впоследствии устроил знаменитый "партизанский налет" на Сионвилль, наделавший столько
шума.
Датчанин, как видно, был полон сомнений; он внимательно вслушивался в крики
плясавших вокруг молодых негров. Глаза-льдинки, казалось, выражали утрату каких бы то
ни было иллюзий и пристально смотрели вокруг. Рядом стоял Джонни Форсайт - шелковый
платок в красный горошек вокруг шеи, летный китель со следами споротых нашивок,
надетый на голое тело, многочисленные веснушки, весело пляшущие на лице; он со смехом
приветствовал негров, подняв соединенные руки, как боксер, победивший в матче, в то
время как испуганные лошади стояли, сбившись в кучу, и трясли удилами.
- Ага! - воскликнул Форсайт. - Наконец и я обрел популярность, правда, с некоторым
опозданием. Такого интереса ко мне не проявляли с самого возвращения из Кореи... Либо я
ошибаюсь, либо я первый джентльмен-южанин, которого так радостно встречают
африканцы.
Что они там поют?
Пер Квист промолчал и, кинув на Мореля пронзительный взгляд, погнал лошадь
вперед.
Минна заметила, что Морель, который сначала слушал пение с удовольствием, вдруг
растерялся, взгляд его стал неподвижным, лицо застыло. И лишь когда они выехали из
деревни, датчанин перевел ей то, что пели молодые негры, скандируя сквозь зубы:
Мы убьем большого слона
Мы съедим большого слона
Мы вспорем ему брюхо
Съедим его сердце и печенку
Мы не будем голодать
Пока стоят горы Уле
И есть слоны, которых можно убивать.
Джонни Форсайт затрясся от смеха и чуть не свалился с лошади.
- Честное слово, настоящий гимн свободе! - воскликнул он.
Минне показалось, что Морель сейчас кинется на американца. Она вдруг увидала
Мореля таким, каким его изображали: одичалым безумцем со сжатыми челюстями,
ненавидящим взглядом и сведенными мускулами лица, напряженного, как кулак.
- А ну заткнись, Джонни! Грязный цинизм, конечно, удобен: твоя подлость
утешительно тонет во всеобщем свинстве; гораздо легче, чем добывать виски, и стоит
дешевле. Если эти люди все еще так думают, то потому, что, запретив охотиться, им ничего
не дали взамен.
Когда видят, как они днями напролет просиживают у дверей своих хижин, говорят,
будто негры лодыри и ни на что не годны. Когда у людей отнимают прошлое, ничего не
давая взамен, они тянутся к этому прошлому... Знаешь, приятель, хочется тебе помочь...
Впервые с тех пор как Минна узнала Мореля, в его голосе прозвучала злоба.
- Может, тебя это утешит. После того как поползал на пузе там, в Корее, ты, видно,
решил, что ты и есть типичный образчик всего человечества. Конечно, это было бы
омерзительно.
Но я тебя успокою. Есть ведь и другая возможность, - вдруг ты вовсе и не образец, а
просто первостатейная сволочь, и к другим то, что ты сделал, никак не относится, другие тут
ни при чем, и даже в том, что сделали с тобой, люди не виноваты. Может, люди вообще ни в
чем не виноваты, что бы ни происходило, что бы ни творили от их имени. В таком случае
нечего особенно переживать. Думаю, что рассуждение мое должно показаться тебе
утешительным и будет на пользу. Быть может, перестанешь напиваться как свинья...
Форсайт дружелюбно поглядел на Мореля. Потом нагнулся, выхватил из
притороченного к седлу мешка бутылку виски и швырнул во француза.
- Держи, - крикнул он. - Тебе она нужнее, чем мне.
Морель схватил бутылку на лету и вдребезги разбил о скалу.
- Черт! - сказал Джонни Форсайт. - Последняя...
На всем протяжении пути от Мато до Валэ в деревнях их встречали восторженно. В
Валэ минут двадцать не давала прохода пляшущая и орущая толпа: то и дело звучали вокруг
торжествующие выкрики "komoun" - слон; несколько юношей, как оказалось, пришли из
соседней деревни, где принимали участие в разгроме профилактического поста,
учрежденного в районе по случаю эпидемии энцефалита; они поколотили санитаров и
подожгли склад медикаментов.
С пением, толкая друг друга, негры неслись по тропе к Морелю и его спутникам,
иногда забегая от возбуждения вперед. Однако в соседней деревне Мореля с компанией
встретили молчанием. Хижины выглядели пустыми и покинутыми. Лаяли лишь желтые псы,
и у входов в конические жилища возле лесной опушки на них глазели детишки со вздутыми
животами.
Едва лошади вступили в деревню, как навстречу, с противоположного ее конца,
показался европеец, как видно, поджидавший отряд на пустынной площади. Белый крепко
держал в руках карабин, а рядом шли два черных солдата с ружьями. Служащий
администрации Эрбье объезжал район; ему было давно известно, какие настроения
обуревают район уле во время ритуальных празднеств, а теперь избитые, насмерть
перепуганные санитары профилактической службы, которым все же удалось спастись,
донесли ему о происшедших беспорядках.
Эрбье спешно направился в Голу со своим "отрядом" - двумя окружными
охранниками из племени масаи, которые служили под его началам уже три года. Когда он
увидел группу всадников, въезжавших в деревню в сопровождении толпы молодых негров,
которая растянулась километров на двадцать, потрясала копьями и то и дело с воплями
подпрыгивала вверх, то взял винтовку и пошел навстречу, держа палец на спусковом крючке
и направив дуло на пришельцев. За ним с непроницаемым видом, сжимая в руках ружья,
следовали масаи.
Увидев Эрбье, Короторо с радостным выражением лица взял чиновника на прицел и
держал его на мушке все время, пока они не проехали мимо. Эрбье, со своими усиками
щеточкой и круглым животиком, ни внешностью, ни осанкой не соответствовал должности,
но нельзя было не восхищаться его отвагой. Некоторые из молодых негров разразились
угрожающими воплями, но быстро умолкли и предпочли укрыться за крупами лошадей.
- Надеюсь, Морель, ты не питаешь иллюзий насчет того, что тебя ожидает, - сказал
Эрбье.
- Думаю, правда, что тебе плевать. Когда играешь ва-банк, всегда веришь, что
выиграешь.
Ты и выиграешь. Продырявят тебе шкуру, и все дела.
- Что ж, - ответил Морель, - шкура для того и существует, а?
- Не будь у меня жены и четырех детей, - воскликнул Эрбье, - я бы нажал курок и дело
с концом! И радовался бы, что принес Африке хоть какую-то пользу. Но у меня ребятишки.
Поэтому я должен себя сдерживать.
- Да ведь и нам не легче, - с улыбкой заметил Морель. - Зря угрызаешся. Мне тоже
приходится себя обуздывать. Ограничиваюсь защитой слонов. Я человек скромный.
- Трус ты, - сказал Эрбье. - Пользуешься обстоятельствами. Знаешь, что мы не хотим
применять силу, чтобы в мире не подумали, будто в стране уле начинается политический
бунт и мы прибегли к репрессиям... Тебе, верно, платят, чтобы ты создавал такое
впечатление.
Поначалу я верил, что ты человек искренний. А теперь думаю, что тебя дергают за
веревочку из Каира, а может, и еще откуда-нибудь...
- Вам не к чему применять силу, - дружелюбно возразил Морель. - Я готов сдаться. Вы
знаете мои условия. Вам достаточно запретить охоту на слонов в любой форме и принять
необходимые меры для охраны африканской фауны. И я буду готов предстать перед судом.
Хотя интересно знать, где вы найдете такой французский суд, который сочтет меня
виновным...
Эрбье захохотал. Смех, быть может, был и не совсем натуральным, но чиновник очень
старался. Затем его лицо вновь исказила ярость. Он жестом показал на молодых негров из
Голы.
- А ты знаешь, чего они требуют? Ну-ка, спроси их. Пусть скажут. Ну же, говорю тебе,
спрашивай!
Он крикнул юношам несколько слов на языке уле. Какое-то время те продолжали
прятаться за лошадьми, потом стало слышно, как они заспорили. Один из них, с бритой
головой, явно моложе двадцати лет, выступил вперед и подошел к Морелю. По телу негра
струился пот, кожа посерела от пыли; он встал перед Морелем и, постукивая дротиком о
землю, быстро заговорил. Чувствуя, что его слушают, он все больше увлекался своей речью,
даже подбросил босой ногой облако пыли в сторону инспектора. Эрбье мрачно слушал, не
опуская карабина и не двигаясь. Иногда он кидал быстрые взгляды на Мореля, словно желая
удостовериться, что тот понимает речь уле. Молодой негр говорил, что вот уже многие годы
он и его соплеменники хотят добиться справедливости, но что теперь, благодаря Убаба Гива,
благодаря Вайтари, они отвоюют свои права. Французы мешают им свободно охотиться и
накладывают суровые штрафы на тех, кто нападает на слонов. Администрация не снабжает
их нужным количеством пороха, им приходится самим отливать пули, и, когда они убивают
слона, вытаптывающего посевы, у них забирают бивни. Это несправедливо. Он и его
соплеменники - великие охотники, никакое другое племя - ни бонго, ни сара - не может с
ними сравниться, но правительство вынуждает их томиться в деревнях, словно они
женщины, и запрещает помериться силой со слонами. Они вынуждены сидеть сложа руки,
пока грабители крейхи спокойно приходят из Судана и убивают столько слонов, сколько
хотят, а потом отправляются восвояси, унося мясо, бивни, насмехаясь над уле, и никто им не
перечит. Молодые воины уле уже не могут доказать, что они мужчины. На празднествах
посвящения им приходится довольствоваться половыми органами буйволов, к величайшему
стыду усопших предков, чем и объясняется такая низкая рождаемость в племени и то,
почему среди новорожденных больше девочек. Скоро вообще не будет земель уле, ведь кто
же не знает, что горы Уле - это стада слонов, убитых охотниками племени, на которых
выросла трава. Он говорил отрывисто, чеканно; в конце речь его стала напевной, гнев утих,
словно он его весь истратил, вместо гнева зазвучал пафос, с которым негр вызывал в памяти
слушателей предание о рождении гор Уле. Но скоро, - заключил юноша, снова показывая
пальцем на Мореля, - наши воины смогут порадовать духов предков, добавив к горам Уле
много новых гор, которые протянутся до самого горизонта поверх убитых слонов. Он
совершенно забыл о своем гневе и, упоенно витийствуя, возвысил голос, лицо его было
исполнено важности; трудно было не верить, что страна Уле возникла не так, как он
рассказывает, и Морелю пришлось встряхнуться, чтобы не подпасть под магию очарования
слов, вот еще один будущий народный трибун!
- Ну как? - с удовлетворением произнес Эрбье. - Тебе объяснили?
- Я знаю обо всем этом уже много лет, - сказал Морель. - Я не расист и никогда не
считал, что есть какое-то решающее различие между черными и белыми. Но это не причина
отчаиваться... А теперь, папаша, ступай-ка ты отсюда, не то тебя переедут.
Они пустили лошадей вскачь, оставив инспектора и двух масаи в казалось бы
вымершей деревне. Но вечером к Морелю вернулись и веселость, и оптимизм, и когда
остановился на опушке бамбукового леса, - у его ног раскинулась беспредельная цепь
холмов Уле, - он, окинув взглядом огромное окаменелое стадо, которое порою оживало и
начинало двигаться, подошел к Минне и, расставив ноги, с улыбкой поглядывая на только
что свернутую сигарету, стал говорить о том, что они видели вокруг себя, изредка взмахом
руки показывая на пейзаж, где, казалось, присутствовало все, что радует душу. В голосе
Мореля звучало удовлетворение и даже какое-то самодовольство, - он явно рассчитывал, что
его "хитрость" поможет ему достичь цели.
- Понимаешь, если я просто скажу, что они мне отвратительны, что пора уже жить
по-другому, уважать природу, понять наконец, как обстоит дело, и сохранить какое-то
пространство для человечества, где найдется место даже для слонов, это их не очень-то
проймет. Они лишь пожмут плечами и скажут, что я одержимый, юродивый, слащавый
гуманист. Поэтому надо вести себя хитро. Вот почему я не мешаю им думать, что слоны -
лишь предлог, что за всем этим кроются политические соображения, которые их прямо
касаются. И тогда они не смогут не озаботиться, не встревожиться, поймут, что необходимо
действовать и воспринимать меня всерьез. А мудрее всего будет отнять у нас предлог, то
есть полностью запретить охоту на слонов. Что и произойдет на конференции в Конго. Я
ведь только того и хочу, А потом...
Он махнул рукой.
- Всегда надо с чего-то начать...
... А отец Фарг уже столько недель ездил по горам Уле в поисках нечестивца,
желавшего, чтобы человек сам был своим защитником и покровителем и считал себя
настолько великим и могущественным, что готов был взять на себя эту задачу, думая, что не
нуждается ни в ком:
- Мне бы его найти, друг мой, я ему так врежу, что искры из глаз посыпятся, и он,
может, прозреет при их свете; я научу его, к кому надо обращаться со всякими петициями и
воззваниями!
... А Пер Квист после ареста сидел очень прямо перед чашкой горячего чая и резкие
морщины на лице больше говорили о его силе, чем о прожитых годах;
- Я - старый натуралист. Защищаю все корни, которые Бог посадил в землю, а также
те, которые он навечно внедрил в человеческую душу...
... А полковник Бэбкок лежал на койке в военном госпитале Форт-Лами,
часовой-сенегалец стоял у дверей на веранду - словно вооруженный солдат мог помешать
готовящемуся бегству. Войдя, Шелшер поразился безукоризненно расправленным одеялу и
наволочке, что красноречивее говорило о полном истощении пациента, чем о хлопотах
сиделки. Полковник Бэбкок уже не скрывал чувства юмора - единственная попытка
непослушания, дозволенная офицеру ее величества:
- Достоинство, вот что он защищал. Он хотел, чтобы с человеком обращались
пристойно, чего до сего времени не случалось нигде, - конечно, кроме Англии. Это была
великолепная форма протеста, к которой человек из хорошей семьи не мог остаться
равнодушным...
Он перевел дыхание. В комнате послышался сухой треск, исходивший из картонной
коробки, стоявшей у изголовья постели. Коробочка была открыта. Внутри находился стручок
мексиканского кустарника, который иногда чуть-чуть подпрыгивал. И полковник тогда на
него дружелюбно поглядывал. Все в Форт-Лами знали его маленькую блажь; он повсюду
таскал с собой одно из этих мексиканских зернышек, внутри которых живут червячки, что
пытаются судорожными рывками сбросить с себя стесняющую оболочку, заставляя стручок
подпрыгивать. Всякий раз, садясь за столик на террасе "Чадьена", полковник Бэбкок первым
делом открывал свою коробочку и ставил перед собой. Иногда он знакомил с ее содержимым
присутствующих:
- Meet my friend Toto , - говорил он, и стручок выбирал как раз этот момент, чтобы
подпрыгнуть. Тогда полковник заказывал стаканчик виски для того, кого как-то назвал
"своим товарищем по несчастью". В "Чадьене" уже никто не обращал внимания на эту
невинную прихоть; тут видали и не такое.
- Конечно, в его поступках не последнюю роль играет одиночество. Я могу утверждать
это со знанием дела, ведь только в последнее время мне повезло, и я обрел настоящего,
верного друга...
Стручок в коробке чуть-чуть подскочил, и полковник улыбнулся. Исхудалое лицо,
внешность испанского гранда, седая бородка, неподвижно лежащие руки - он вовсе не
походил на террориста, хотя им-то как раз и был: юмор - бесшумный, вежливый динамит,
который позволяет взрывать ваше положение всякий раз, когда оно вам уже невтерпеж, но
весьма незаметно, не оставляя грязных пятен.
- Бедный Тото, - сказал полковник. - Из-за меня портит себе кровь. Его беспокоит мое
сердце. До чего же приятно сознавать, что кто-то будет по тебе тосковать. Если то, чего он
боится, произойдет, могу я попросить, чтобы вы его опекали? Ах да, ведь сами вы уже
пристроены, - говорят, хотите уйти в монастырь?
В черных глазах Бэбкока светилась такая доброта, что на слова его нельзя было
обидеться.
- Думаю, Морель защищал свое понятие о человеческом достоинстве, то, как с нами
здесь, на земле, обращаются, его возмущало. В нем жил англичанин, хотя он сам того не
сознавал.
Короче говоря, мне казалось совершенно естественным, чтобы английский офицер
принял участие в этом деле... В конце концов, наша страна славится любовью к животным...
Тото подскочил, ему, видно, стало смешно.
- И поэтому однажды утром я взял свой пикап, взял Тото, - у него ведь тоже
благородная душа, - оружие и боеприпасы и направился к горам Уле, где, как говорили,
находится этот француз с еще несколькими непокорными... Но, как вам известно, уехал не
слишком далеко.
Уж не знаю, виновато ли тут волнение или же просто пришло время для того
физиологического недоразумения, которое зовут смертью, но поблизости от Голы со мной
случился тяжелый сердечный приступ, и я в итоге оказался тут, с часовым у двери, чтобы не
смог бежать.
Прокурор сообщил, что меня будут судить за соучастие в преступлении...
Но, поговорив с врачом, Шелшер больше не думал, что полковнику придется
подвергнуться такому испытанию. Он и правда через несколько дней умер, и его последняя
воля была скрупулезно выполнена, несмотря на откровенное неудовольствие английского
консула, специально приехавшего из Браззавиля, чтобы присутствовать на похоронах. Он
счел вполне естественным, что гроб полковника покрыли британским флагом, но то, что на
флаг положили стручок, который во время всей церемонии не переставал чуть-чуть
подпрыгивать, показалось почтенному чиновнику верхом дурного вкуса, - вот прямое
свидетельство того, к каким пагубным последствиям приводит жизнь среди французов
некоторых личностей, не сумевших зацепиться за спасительные правила своей древней
родины.
... А Хаас, наконец-то выйдя из тростниковых зарослей Чада и узнав, что решено
организовать экспедицию против Мореля, заявил, что непременно примет в ней участие.
- Если он и впрямь защищает слонов, я сниму шляпу и пойду за ним. Но если он ими
пользуется для политических целей или просто лукавит, если это какой-то трюк,
пропаганда, - я хочу участвовать в облаве, чтобы научить его не пачкать последнюю чистую
идею, которая еще живет в людях...
Но если разные люди по-разному объясняли то, что произошло, те, кто пережили это
рядом с Морелем, единодушно заявляли, что им руководила только одна мысль: уберечь
слонов. Он проводил целые часы, укрывшись за деревьями и наблюдая этих гигантов на
воле, и его глаза светились радостью; Идриссу часто приходилось хватать Мореля за руку,
чтобы он не подходил чересчур близко к животным. По вечерам, вернувшись в лагерь, он
садился у огня, зажав коленями карабин и сдвинув на затылок шляпу, и заводил речь с тем
выговором человека из предместья, который всегда звучал отчетливее, когда он бывал
счастлив или чем-то растроган.
- По существу, я хочу, чтобы когда-нибудь чернокожим детишкам внушали в школах,
что это француз Морель спас слонов и заставил уважать природу Африки. Я хочу, чтобы об
этом говорили так же, как и о том, что Флемминг изобрел пенициллин. Видишь, и у меня
есть своя корысть. Может, я когда-нибудь и Нобелевскую премию отхвачу, если учредят
такую, за гуманизм...
Он воображал себя человеком
...Закладка в соц.сетях
